Insanity

But you're everywhere, yes you are In every melody and in every little scar

— А почему у тебя нет ожогов на руках? — буднично спрашивает Майрон, когда замечает, что Мелькор сидит на тахте, закинув ногу на ногу. Вала неопределённо ведёт плечами: — Потому что ты не хочешь, чтобы они были, — майа разглядывает Мелькора в отражении зеркала, ведя гребнем по волосам. Он отмечает, что вала не выглядит инородным пятном в светлых тонах комнаты. Может, потому что сегодня он в одет в синее, а не в чёрное, а может, потому что Майрон просто к нему очень привык. — Занятно. Теперь всё происходит как я хочу? — майа и не думает оборачиваться, потому что наблюдать за выражением лица валы и через вычурное эльфийское зеркало намного интереснее. Мелькор же, устремив взгляд Майрону между лопаток, говорит: — Пожалуй, — он зачем-то теребит вышивку на рукаве камзола, и это движение кажется майа странным, потому что его вала так никогда не делал. Майрон переводит взгляд на своё собственное лицо и говорит: — Правда? То есть, я могу сказать тебе уйти и ты уйдёшь? — Мы же выяснили в прошлый раз, что как раз этого ты и не хочешь, — отзывается вала. Ему надоедает рассматривать неподвижную спину Майрона, и он оглядывает комнату, предсказуемо морщась. Всё это: гравировка на двери, резьба по мебели, дорогая обивка на креслах и кровати, мраморные женские скульптуры, что подпирают головами письменный стол, узоры на шторах — всё это не впечатляет Мелькора. Будто вынося вердикт, он с чувством произносит: — Какая мерзость, — Майрон ловит зеркальное отражение брезгливого лица валы и чуть улыбается — это настолько привычное зрелище. Затем майа пожимает плечами, мол «что поделаешь». — Вот этого я уж точно не хотел. Кстати, тебе повезло, что ты не видел мозаики в коридорах. Мелькор вновь смотрит на майа, который одет в тонкую полупрозрачную рубашку. Рукава её закатаны до локтя, три первые пуговицы расстёгнуты. Майрон до сих пор чувствует себя в такой одежде голым. — А я думаю, ты уже приноровился к здешней роскоши, — Мелькор снова показательно обводит глазами комнату. Майрон сдвигает брови на переносице, готовясь возразить, однако вала продолжает: — нет, ну а что. Тебе идут тряпки эльдар и весь этот... Интерьер. Подозреваю, не скучаешь по тьме и холоду Ангбада, — Мелькор улыбается — дразнит, наблюдая через зеркало за тем, как Майрон закипает. Вале всегда доставляло удовольствие выводить его. — Да что ты говоришь? Думаешь, мне здесь нравится? Нравится изображать благодетель и улыбаться каждому проклятому эльфу? — майа злится, пока не понимая, зачем Мелькор ведёт. Но вале, однако, нравится вызванная его словами реакция — он выглядит отвратительно довольным. Таким, что Майрон мстительно добавляет: — но по твоему собачьему холоду я и впрямь не скучаю. — Безусловно, — вала тянет гласные, — теперь-то тебе, должно быть, горячо в объятиях твоего эльфа, — Мелькор кривится, будто избегая даже произносить имя нолдо вслух, а Майрон резко оборачивается на стуле, откладывая гребень. — Это что, ревность? — вала закатывает глаза и фыркает. — Это голос разума. Ты тут засиделся. Тебя ждут армии, что ты бросил на произвол судьбы, чтобы развлекаться с нолдо. Майрон сжимает губы в злую линию, безусловно, понимая, что его сознание продолжает играть с ним, потому что из уст воображаемого Мелькора звучат его собственные мысли, которые с каждым днём игнорировать всё сложнее. Впору бы разобраться в своей голове, но майа предпочитает злиться на валу, потому что это проще и привычнее. Он занимался этим тысячелетиями. И ещё: убеждать себя в том, что этот Мелькор, который лениво откидывает длинную прядь волос за спину, изламывая тёмные брови, не настоящий, с каждый разом всё труднее. И поэтому Майрон шипит сквозь зубы: — Келебримбор, — специально выделяя имя нолдо, — нужен мне. Всё, что я делаю, я делаю, чтобы завоевать его доверие и усыпить бдительность. — Неужели? — Мелькор поднимается с тахты и в считанные секунды преодолевает ничтожное расстояние между ними, нависая над майа, — мне кажется, он уже полностью тебе доверяет. Вы уже куёте вместе Кольца, а значит, ты достиг, чего хотел. Вала снова стоит слишком близко к майа, оперевшись руками на изогнутые ручки стула. Красивое лицо Аннатара спокойно, но его голубой взгляд острый и злой. Тьелперинквар такого взгляда у своего возлюбленного никогда не видел. Мелькор, будто улавливая в мыслях майа имя эльфа, говорит: — Так скажи, Аннатар, зачем были нужны эти трогательные, — с издёвкой, — зажимания на закате? — губы валы искажены в ухмылке, которую Майрон всю жизнь ненавидел. Сейчас он хочет целовать её, пока не кончится воздух. — Тебя даже не было там. — Я был, — возражает Мелькор. Беспросветный мрак в его глазах затягивает Аннатара и всю его небесную светлость, — я — это ты. — Замолчи, — слышать этого не хочется. И верить в это не хочется. Майрон хмурится, сдерживая желание прикоснуться к вале губами, руками — хоть чем-нибудь. Это желание зудит под кожей и становится абсолютно невыносимым, когда улыбка Мелькора из издевательской превращается в грустную и какую-то понимающую. — Ты обманываешь себя, ты знаешь? — Майрон обречённо кивает: — Знаю. Они молчат какое-то время. Мелькор отстраняется и возвращается на тахту, всё же не исчезая, будто предполагается, что они должны сказать друг другу ещё что-то. Майрон начинает анализировать их разговор, пересматривая аргументы валы и пытаясь сделать какие-то выводы. Он обрывает мысленную цепочку почти сразу, потому что всё это может подождать. Потому что пока ещё Мелькор здесь, Майрону легче сказать: — И всё-таки это ревность, — вала смотрит на своего майа через плечо. Он пожимает плечами: — Как скажешь, любовь моя, — и уходит через дверь, как мог бы сделать настоящий Мелькор. Аннатар знает, что настоящий никогда бы так не сказал, но ему хочется этого не знать.

***

Келебримбор отслеживает взглядом бесконечную ковровую дорожку, которая сужается, пока не упирается в двери тронного зала, что сейчас распахиваются, впуская внутрь приближённых короля. Нолдор останавливаются подле владыки, склоняются с почтительном поклоне, а когда Тьелперинквар ведёт рукой, следуют к столу, где над огромной картой склонился Исилендил. Королевский советник сосредоточен и, пожалуй, даже взвинчен — он битый час убеждал Келебримбора, что им необходимо укреплять границы, потому что опасность может прийти из Мордора в любой момент, пока король, устав от его болтовни, не приказал в скором порядке собрать совет, на котором всё и должно решится. Сейчас Тьелперинквар лениво откидывается на трон и закидывает ногу на ногу — он уверен, что нолдор из его приближённых не внемлят словам слишком подозрительного Исилендила. Келебримбор думает, что иногда такие как он полезны, но это, будь оно всё проклято, не тот случай. Король в это время уже должен быть в кузнях, но из-за советника и его бредовых идей, вынужден мучаться головной болью, изображая хладнокровность и величие. Тьелперинквар вспоминает, что до появления Аннатара он проводил так большую часть времени. Взгляд падает на майа, что не торопится садится за стол переговоров, видимо, не отождествляя себя с нолдор. Валинорский гость держится уверенно, его лицо спокойно, на губах играет лёгкая улыбка. Сейчас он сидит ближе всех к королю, и Келебримбор считает, что так и должно быть. Тьелперинквар вспоминает, как недовольно покосился на Аннатара Исилендил, когда майа появлялся в тронном зале, и стало понятно, что он тоже планирует присутствовать на совете. Келебримбор словно на зло эльфу, что треплет ему нервы с утра, самым доброжелательным тоном, на который только был способен, пригласил Аннатара сесть рядом. По правую руку от короля. Тогда глаза советника на секунду зажглись праведным гневом, но он не посмел спорить со своим владыкой, пока тот сидит на троне и пока в зале множество посторонних. Сейчас массивные двери зала закрываются, возвращая короля в настоящий момент. Келебримбор лениво поворачивает голову к нолдор, что сидят по левую сторону от трона и нехотя бросает: — Ты можешь начинать, Исилендил, — советник на короля даже не смотрит (это он что, обиду так выражает?), выпрямляется над столом и картой, оглядывает присутствующих. — Этот совет был собран, чтобы обсудить вопрос укрепления наших границ, во избежание возможного нападения со стороны Мордора, — советник указывает пальцем на карту, где чёрным нарисовано орочье государство, опоясаное зубастой линией гор. — Мы считаем такое нападение возможным? — один из приближённых тут же скептически приподнимает бровь, и смотрит на короля. В следующее мгновение все присутствующие эльфы устремляют взгляды на владыку, ожидая его ответа. — Исилендил считает, и я прошу вас выслушать его. Своё же мнение я обозначу после. Советник кивает. Он возвращается к карте, теперь указывая на крепость Барад-Дур на севере Мордора. Келебримбору хочется закатить глаза, потому что то, что сейчас скажет советник он слышал уже три раза, однако король сдерживает себя и только косится на Аннатара, что встаёт со своего места, стремясь, видимо, тоже рассмотреть карту, которую отсюда не видно. Майа сейчас тоже выглядит сосредоточенным — на его губах более нет улыбки, когда он чуть наклоняет голову, чтобы из-за плеча одного из нолдор было хорошо видно, куда показывает Исилендил. — Мы знаем, что один из майар Моргота, именуемый Сауроном обосновался здесь, на юго-востоке от Мглистых гор и построил крепость Барад-Дур. Знаем, что Моргот оставил по себе множество тварей, от простого орочья до, возможно, драконов. Аннатар теперь стоит к королю спиной, и тот может рассмотреть украшения, вплетённые в его волосы. Король видит тонкие серебряные веточки, что оплетают пряди по левую и правую сторону головы майа, а потом теряются в золоте волос на затылке. Видит серебряную же вышивку на рукаве, когда майа зачем-то придерживает карту рукой и вглядывается в неё внимательнее, будто пытаясь найти там что-то новое. Тем временем, Исилендил продолжает. — За время, что Саурон сидит здесь, — Исилендил снова кивает на крепость. Советник теперь стоит в шаге от стола, будто уступая карту Аннатару, — он вполне мог накопить силы для удара по эльфийским державам. — Он не посмеет! — выкрикивает один из приближённых короля, как только Исилендил заканчивает предложение. Советник на это недовольно хмурится, и Келебримбор уверен, что сейчас он продолжит гнуть свою линию. Пока Тьелперинквар ему это позволяет, снова отвлекаясь на майа. Король очерчивает профиль Аннатара, когда тот на секунду поворачивается. В отличии от нолдор, что то и дело переговариваются и отпускают комментарии, гость пока молчит, позволяя Исилендилу закончить. — Хорошо, если не посмеет. Однако мы не можем быть уверены в этом до конца — при Морготе Саурон был комендантом Ангбада и главнокомандующим армий. Это значит, что он способен совершить подобное нападение, — советник говорит это с нажимом, затем делает паузу, оглядывая всех присутствующих. На этот раз возражений не следует, — и тем более, что мы к такой атаке совершенно не готовы. Укреплений тут — он указывает точку на карте, — и тут у нас попросту нет. Как и армии, что готова оборонять королевство прямо сейчас. — Мглистые горы — вот наши укрепление. Остатки армии Саурона не смогут внезапно окружить Эрегион в случае нападения, которого не будет, — голос Келебримбора звучит сурово и зло. Он вскидывает руку, на которой сияет его любимое из выкованых уже Колец. Король мгновенно завладевает вниманием своих подданных и Аннатара — в том числе. Почему-то Тьелперинквару кажется, что взгляд майа, встречаясь с глазами владыки, становится мягче. Келебримбору и самому становится сложно удерживать на лице суровое выражение. Потому что он не должен смотреть так на Аннатара. Не должен и не будет. Владыка возвращает жёсткий взгляд Исилендилу, который в последнее время слишком много себе позволяет. Советник зол — он не прячет глаза, не устремляет их в мраморный пол, а косится то на короля, то на Аннатара, как будто думает, что майа, который за всё время не сказал и слова теперь имеет здесь больше власти, чем он. Возможно, в этих подозрениях Исилендил прав. — Как я уже сказал, — хмуро говорит советник, — мы не можем исключать возможность этой атаки. Некоторые из нолдор за столом одобрительно кивают, поддерживая слова Исилендила, но все они молчат. Тогда Келебримбор, чуть подаваясь вперёд и упираясь локтями в золотые массивные подлокотники трона, говорит: — Злая воля Моргота — вот что объединяло орков. Теперь, когда его нет, они разобщены и прячутся Мордоре, как в последнем своём пристанище. Уверен, что и Саурон в этой своей крепости, — король кивает на оставленную на столе и забытую всеми карту, — просидит до конца эпохи. Ему никогда не хватит мощи, чтобы самостоятельно восстановить армию и направить её против нас. Потому что он только тень Моргота, которая сама по себе ни на что не способна. По огромному залу разносится одобрительный гул. Келебримбор с досадой думает, что только потратил время и силы, решив всё сделать правильно. Совет всё равно примет то решение, которое навяжет им король, и тут уж Исилендил ничего не сможет поделать. — Владыка прав, — Тьелперинквар вскидывается, услышав знакомый мелодичный голос, что разливается по залу, в миг развеивая напряжённую атмосферу, что повисла в воздухе, — я не верю, что Саурон несёт угрозу для Эрегиона. Мы, безусловно можем нарастить оборону, однако мне кажется, целесообразнее потратить эти ресурсы на развитие государства, а не на защиту того, что есть от непонятно кого. Это «мы», которое так просто слетает с уст гостя, не нравится никому из присутствующих, как будто майа не имеет на него права. Аннатар восходит по ступеням к трону, сопровождаемый более чем десятком взглядов. Приближённые короля, как и Исилендил, вероятно, считают, что посланник валар добился доверия владыки в подозрительно короткие сроки. Келебримбор знает, что это не более, чем зависть. Он легко читает её в глазах нолдор, когда оглядывает стол переговоров властным взглядом, конечно, понимая, какое решение в итоге примет совет. У Аннатара глаза улыбаются. В тот миг, когда гость оказывается на одном уровне с королём, Келебримбор вновь думает, что на все эти разговоры ему так восхитительно наплевать. Хочется улыбнуться майа в ответ, но корона сжимает Тьелперинквару виски и всё, что он может — это кивнуть на место подле себя, которое Аннатар занимает, случайно (не случайно) касаясь руки короля. Правой. Той, что с Кольцом. — Я думаю, что мы можем проголосовать, — милостиво предлагает Келебримбор. — В этом нет необходимости, мой король, — сообщает Исилендил, натянуто улыбаясь, — уверен, совет поддержит ваше решение, — и спустя небольшую паузу, он добавляет, покорно кивая: — и я тоже. Советник смотрит на короля и его гостя, что ухмыляется своим мыслям. Эта улыбка чудится советнику жестокой и словно победной, но остальные её не замечают. Не замечают, как нагло позволяет себе этот майа прикасаться к руке короля. Не замечают, что Аннатар смотрит в пустой конец стола, будто видя там кого-то. Не замечают Мелькора. А ведь вала издевательски ухмыляется, искренне наслаждаясь происходящим. Он откидывается на стуле, когда с псевдо-сожалением говорит: — Кажется, твой король не так и любит тебя, тень Моргота. Кажется, он считает, что без меня ты ничего не стоишь. Майрон хочет крикнуть: «заткнись». Майрон не может даже скрипнуть зубами, потому что Келебримбор это услышит, и только и может, что делать вид, будто валы здесь нет, но проклятый (всеми, кем только можно) Мелькор не даёт о себе забыть ни на секунду. — Только он не знает, что Саурон планирует просидеть до конца эпохи не в позабытой крепости, а в его постели. «Опять ты за своё, — досадливо думает Майрон, — я же уже сказал...» Мелькор фыркает на эти мысли. Наматывая на палец прядь чёрных как сама ночь волос, он говорит: — Ты пообещал, что подумаешь над моими словами. Мысленно, но обещал. И ты не подумал. Майрон, краем глаза наблюдает за тем, как приближённые короля встают из-за стола переговоров, действительно считая, что исход этих переговоров не был заранее предрешён. Аннатар мысленно отвечает вале: «Здесь не о чем думать. Скоро мы закончим ковать девятнадцать Колец. Скоро я выкую Единое. И насажу на пику твоего любимого короля, который наивно считает, что хоть что-то контролирует». Мелькор на это довольно кивает и встаёт со стула. Вала разглядывает гобелены, изображающие уничтоженные им Древа и скульптуры, вырезанные из мрамора, как разглядывал раньше покои Майрона — брезгливо и насмешливо. Вала разглядывает позолоченный трон короля эльфов, как будто это его трон — холодно и властно. Майрон ему (себе) обещает: «я сожгу здесь всё». Мелькор смотрит на своего майа, будто на секунду сбрасывая маску. Получается честно и тепло. Он поворачивается спиной к трону и шагает по ковровой дорожке, намереваясь, очевидно, выйти из зала вместе с королевскими приближёнными. Хочется его остановить, но Майрон всё также не может даже пошевелиться. Ему только кажется, что порыв ветра, который впускают приоткрытые двери приносит фразу: «ты сможешь». Но майа не уверен, что Мелькор это говорит. — Аннатар? — король улыбается и касается руки майа, возвращая в реальность. Заставляя заметить, что они остались совершенно одни в этом огромной зале. Майрон думает, что после того, что сказал Келебримбор несколько минут назад, любезничать с ним ещё меньше желания, чем обычно. Майрону бы обратиться в волка и вцепился нолдо в глотку. И держать, пока тот не захлебнётся собственной кровью. «Не сейчас, — досадливо думает Майрон, — потерпи немного, ведь и впрямь большая часть пути уже пройдена». — Да? Вы удовлетворены мой король? — лицо Аннатара безмятежно и прекрасно. На нём совсем не отображается зудящее под кожей извечное раздражение, которое сейчас особенно сложно терпеть. Майрон злится на всех: на Исилендила, что оказался до отвращения проницателен, на идиотов нолдор, что все на одно лицо, на Келебримбора, который считает его, настоящего его, пустым местом, на Мелькора, который ушёл, когда его просили остаться. — О, прекрати. Это я для Исилендила «мой король», для всех этих... Приближённых. Для народа. Не для тебя, — Келебримбор опирается всем весом на правый подлокотник, чтобы быть ближе к майа. Хочется впечатать его в этот золотой подлокотник лицом. — Как скажешь, — у Аннатара получается беззаботная улыбка. Он пожимает плечами и заставляет себя приблизится к лицу короля. Выдохнуть ему в губы. Прикоснуться длинным и трепетным поцелуем к щеке, когда внутри: «Так и просидит до конца эпохи в своей крепости». «Тень Моргота». «Сам по себе ни на что не способен». Внутри кто-то хмыкает и говорит голосом Мелькора: «как легко тебя обидеть». Майрон даже надеется, что вала передумал и сейчас он находится где-то поблизости. Например, сидит на подоконнике. Или на ступени у трона. Или прямо на столе для переговоров. Но Мелькора нет именно тогда, когда он так отчаянно нужен: нужны его ядовитые комментарии, его голос, его эти угольно чёрные глаза. Нет. Пустота. Только Келебримбор и Аннатар, которого злит, что он не может управлять собственной головой и своими собственными видениями. Проклятье! Он ведь уже почти забыл, что Мелькора здесь нет и быть не может. Почти забыл, что теперь сам по себе. Вспоминается: «правда в том, что ты не хочешь идти дальше один. Можешь, но не хочешь». Майрон порывисто отстраняется, хотя король от него явно чего-то ждёт. Не трудно догадаться, чего. Сколько Аннатар уже его мучает? Сколько — дразнит? Мелькор прав: всё это продолжается уже слишком долго. Пора заканчивать. Майа оборачивается на короля, что задумчмив и печален. — Мы ещё можем сегодня спуститься в кузни, — говорит ему Майрон. Келебримбор спешно кивает. — Конечно, можем. Мне не терпится стащить с себя все эти тряпки, — Аннатар ухмыляется, потому что понимает, что фраза звучит двусмысленно. Тьелперинквар тоже это понимает, но запоздало — поджимает губы. Майрон поворачивается и шагает к выходу из зала, слушая, как в его волосах тихо звенят серебряные веточки. Странно, что Мелькор никак не прокомментировал эту очаровательную эльфийскую дрянь. Необходимую, потому что королю — нравится. Майрон чувствовал его заворожённый взгляд тогда, на переговорах, которые вообще-то язык не поворачивается так назвать, и теперь, когда Аннатар останавливается возле покинутой карты и вдруг спрашивает: — Этот твой Исилендил. Часто он так? — король непонимающе хлопает глазами, будто выныривая из каких-то тяжёлых размышлений. — Как — так? Преувеличивает проблемы? Ищет опасность там, где её нет? «Там, где её нет. Я бы мог убить тебя прямо сейчас. Ты безоружен и глуп, о, так глуп!» Майрон кивает. — Это часто бывает полезным. Он замечает недочёты и ошибки до меня, многое исправляет сам. Находит решения, которые кажутся безумными, но работают, — говорит Келебримбор, а Майрон не понимает, почему ничтожный нолдо, который всего лишь немного умнее остальных, напоминает майа его самого. Напоминает ранние годы службы у Мелькора. — Но сейчас он и впрямь раздувает из искры целый пожар, — Аннатар улыбается, — ведь не может быть, чтобы этот Саурон был опасен. Келебримбор кивает. Отлично, значит, переживать пока не о чем. Значит, про советника можно забыть — он не будет проблемой, пока король слишком слеп, чтобы слушать его. Майрон вдруг понимает, что за своей странной обидой на пустые слова даже не заметил, насколько удачно всё складывается. Благодаря преступной беспечности Тьелперинквара, майа теперь знает, что Эрегион практически не защищён. Знает, что может прийти сюда с армией хоть завтра и никто не сможет ему помешать. «Рано. Слишком рано, Кольца ещё не готовы». Но Майрон улыбается шире — он обожает, когда всё идёт по плану. — Твоё настроение меняется так стремительно. Ты только что был чем-то опечален, — говорит Келебримбор, легко касаясь руки Аннатара. Хочется брезгливо высвободиться из лёгкого захвата, но Майрон ничего не делает только вновь злится на самого себя, потому что надо было держать лицо. Потому что Тьелперинквар увидел то, что не должен был видеть. — Не люблю все эти пустые разговоры. Здесь просторно, но стены давят. Давай уйдём отсюда, — объяснение глупое и на деле оно ничего не объясняет, но король кивает. Он хочет ещё что-то сказать и это заметно. Аннатар перехватывает его ладонь, подбадривая, и тогда Келебримбор вспоминает, что он король. — Я бы хотел, чтобы ты навестил меня в моих покоях после заката, — и Эру знает, как Келебримбор решается на это. Тот самый стеснительный Келебримбор, который тревожно спрашивал, всё ли в порядке той ночью и позволил уйти тогда, когда было уже невозможно терпеть. Который доверчиво льнул к майа в воде на закате и сбивчиво шептал слова благодарности. Который теперь хочет большего, чем наивные поцелуи. «Но король не знает, что Саурон планирует просидеть до конца эпохи не в крепости, а в его постели». Проклятье. И что на это отвечать? Кивнуть? Покорно лечь под него? Нет. — Ты можешь отказаться, — король мрачнеет, когда видит, что заминка затягивается. Майрон думает, что отказаться будет... Трусливо? Это ведь он эту кашу заварил, а теперь не хочет завершить начатое. Так невыносимо хочется, чтобы Мелькор был рядом, чтобы он бросил какую-то ядовитую фразу, от которой иррационально стало бы легче дышать. — Я приду, — говорит Майрон до того, как успевает всё обдумать. Он просто понимает, что если оттолкнуть этого глупого нолдо снова, он опять начнёт копаться в себе, а это будет тормозить работу. Нужно продлить его иллюзию счастья до тех пор, пока Кольца не будут готовы, а потом можно будет с наслаждением его убить. Аннатар прикасается к щеке короля пальцами, а затем невесомо целует его губы. Аннатар говорит: — Идём в кузни?

***

У Аннатара подвижная мимика, он умеет быстро менять задумчивое или печальное выражение лица на спокойное и доброжелательное, будто преисполненные благословенного света. Аннатар умеет успокоить любую душевную рану всего одной улыбкой. Келебримбор мог бы смотреть на эту улыбку целую вечность, но ему кажется, будто за ней майа прячет что-то ещё. Что-то, что Тьелперинквар не должен видеть. Королю полагается знать всё про своё королевство и своих подданных, но Аннатар не слуга, Аннатар — гость, и владыка даже не догадывается, что чувствует фэа майа, когда сам он расплетает волосы, сидя на кровати. На его, Келебримбора, кровати. У короля внутри гноиться старая рана, не до конца залеченная Аннатаром. Королю чудится, что он принуждает майа к тому, что происходит, к тому, что сейчас произойдёт, хоть это невозможно. Невозможно, чтобы между созданиями Эру происходило нечто подобное не по взаимному согласию. Невозможно, чтобы валинорскому гостю не нравилось всё это, ведь он часто прикасается к Тьелперинквару, будто издеваясь, будто не подозревая, что пламя под кожей эльфа жарче того, что плавит железо. Келебримбор — не железный. Эру, он из плоти и крови и ему так невыносимо хочется. Аннатар разбрасывает волосы по плечам. У Келебримбора путаются мысли. Он не знает, что сказать, куда деть руки и чувствует себя нелепым юнцом, что впервые ощутил желание, а ведь он и впрямь впервые... Правила приличия подсказывают, что гостю нужно предложить напиток и завести какой-то ничего не значащий разговор, но то, что они будут сейчас делать не имеет ничего общего с правилами приличия. Тьелперинквар делает над собой усилие и тоже садится на кровать. Тело бьёт сладкая дрожь от одной мысли о том, что к Аннатару можно прикоснуться и от прежней боязни разбить его, будто хрупкий хрусталь. Чужая рубашка почти расстёгнута, и в слабом пламени свечей кажется, будто его майа сияет. За спиной у Аннатара огромное окно и усеянное звёздами небо. Келебримбору сладко щемит в сердце, когда он тянется навстречу своему счастью. Кажется, будто майа смотрит сквозь короля, будто куда-то ему за спину. Тьелперинквар даже хочет обернуться, но он знает, что там нет ничего кроме двух пустых кресел. Руки короля смыкаются у майа на талии. — Хочешь, налью нам вина? — они оба знают, что Келебримбор пытается отсрочить то, чего сам хотел. Эру, это же он недвусмысленно пригласил Аннатара сюда после заката. Ясно ведь, зачем пригласил. Честно говоря, Тьелперинквар до сих пор не знает, как на это решился. — Давай, — Аннатар облизывает губы. Он не забывает улыбаться. Келебримбор кивает, отпуская манящую талию, тянется к почти полной бутылке, что стоит на столе. Поворачиваясь, он краем глаза замечает, что черты лица майа чуть подрагивают, будто сквозь маску проступает другое выражение. То, которое Келебримбор не должен видеть. А ещё — Аннатар смотрит на пустое кресло так, будто там кто-то есть. «Да что с тобой? — говорит себе король, — уже придумал себе какую-то маску, какой-то подтекст. Совсем как Исилендил. Успокойся». Келебримбор отвечает сам себе, что он спокоен, но у него дрожат руки. Аннатар перехватывает бутылку из рук владыки до того, как тот успевает разлить вино по кубкам и пьёт прямо из горла. Это выглядит так, что Тьелперинквар в миг всё забывает. Все свои болезненные мысли, все опасения. Аннатар пьёт дико и жадно. Так, как не принято, как не должен пить светлый майа, полный валинорской благодати, но Келебримбору это нравится, так нравится. Он ощупывает взглядом сильную шею и движущейся кадык, он снова оказывается близко к майа и смеет положить руку ему на горячее бедро. Когда Аннатар протягивает бутылку Келебримбору, его улыбка кажется как никогда искренней. Ослепительной. Такой... Король хочет оставить вино в сторону, чтобы не мешалось, но Аннатар останавливает это движение. Он говорит, лукаво щурясь: — Нет, ваше величество. Пейте. Как я, — Тьелперинквар покорно хлещет тёрпкий напиток из горла, как это делал майа и у него внутри что-то расцветает, потому что Аннатар не хмурится и не смотрит на пустое кресло. Смотрит — на него, на Келебримбора. Возможно, майа просто пьян. Стекло звенит о деревянный пол, когда король, не церемонясь, бросает пустую бутылку куда-то за спину. Сжать в руках совершенное тело Аннатара становится легко и необходимо. Келебримбор вымученно и неприлично стонет, когда целует чужую шею так, как хочется, оставляя на ней алые следы. Когда скользит руками по чужой груди — бегло и бесцельно. Когда одной рукой всё же сжимает чужое крепкое бедро. Аннатар на это тоже отзывается тихим стоном. Одного взгляда на его лицо хватает, чтобы понять, что этот стон не болезненный. Майа закусывает губу и блестит глазами, прижимаясь, почти сидя у короля на коленях. У Келебримбора мир плывёт перед глазами из-за вина и восторга, и он совершенно не замечает, что Аннатар всё ещё периодически косится... Не туда. За спину. Туда, где Мелькор, закинув ногу на ногу и попивая несуществующее вино из несуществующего кубка, лукаво ухмыляется. В его глазах полыхает пламя. Возможно, это отражение крохотных огоньков свечей, что разбросаны по комнате, а возможно... Мысль обрывается, когда Келебримбор чуть дрожащей от страха и нетерпения рукой начинает теребить завязки на штанах Аннатара. Майа упирается подбородком ему в плечо, глядя, как огонёк пляшет у Мелькора на щеке, как вала склоняет голову, так что волосы падают ему на глаза, как руки, не тронутые ожогами, зачем-то отодвигают воротник тёмной рубахи. Майрон ломает брови и на миг закрывает глаза, потому что он так хорошо помнит этот жест. У Мелькора на сожжённых руках были когтистые перчатки. Когда в пылу обсуждения одной из множества военных кампаний вала резко оправил тяжёлый, шитой золотом и камнями ворот одежд, то оставил на шее короткий, но глубокий порез. Аннатар кусает Келебримбору хрящик уха, когда холодная рука нолдо касается плоти. Тьелперинквар оглаживает её всей ладонью, выцеловывая линию от шеи Аннатара до плеча. Рубашка майа уже сброшена на пол, и Майрон думает, что отправить одежду Келебримбора туда же будет правильным решением. Кажется, что в ладони бьётся сердце короля — сильное и пылкое. Пламенное. А Мелькор громко фыркает, привлекая к себе внимание. В уголках его губ насмешка над Феанором, всеми его сыновьями и единственным внуком, что сейчас плавится в руках Аннатара. — В нём от пламени тлеющее угли, не придумывай то, чего нет. Или тебе уже крышу сносит? Снесло. Тогда — снесло. Майрон застыл посреди предложения и стоял с открытым ртом ещё несколько секунд, пока густая тёмная кровь не стала заливать шею валы. У него тогда с губ сорвалось растерянное «Мэлко». У него тогда с пальцев сорвалось тепло, которое не могло залечить рану, но почему-то остановило кровь. Прижгло. — У тебя тогда были такие большие напуганные глаза, — голос валы бьёт наотмашь, заставляя слишком сильно прикусить это многострадальное эльфийское ухо, что он всё ещё не отпустил. Заставляя толкаться бёдрами в чужую руку. Аннатар чувствует на зубах кровь. Чудится, что это кровь Мелькора. — Прости, — вымученно, — это... Слишком хорошо, — Майрон целует черты лица Келебримбора, что будто высечены из мрамора. Майрон меняет позу, откидывается назад, стаскивая и штаны. Оставаясь полностью обнажённым. — Совершенство, — обречённо выдыхает Келебримбор, — Эру, ты — совершенство. Они сплетаются руками и ногами, и Аннатар, кажется, берётся стаскивать с короля штаны тоже, потому что плотная ткань неприятно впивается в кожу майа при прикосновении. Только поэтому он это делает. Только поэтому. У Келебримбора тело сильное и загорелое. А у Мелькора шея была белая и в свете ненавистных Сильмариллов даже казалось, что кожа валы отдаёт синевой вперемешку с бурыми пятнами от крови. Казалось, что весь вала какой-то очень бледный. Даже его губы, которым вдруг захотелось дать краски. Которые хотелось оживить. Следующий выдох майа сделал уже в чужой рот, хотя не имел на это права. Они же договорились. «Ты злился?» — мысленно спрашивает Майрон. Он ласкает возбуждение Келебримбора так, как несколько минут назад делал сам король. Мелькор следит за их движениями, очерчивает сильную спину нолдо, что повёрнут к нему затылком и совершенно не подозревает, что они с Аннатаром здесь не одни. Вала отвечает тогда, когда Майрон уже не ждёт ответа, растворившись в трепетных касаниях Тьелперинквара. Эти руки теперь буквально везде. — А похоже было, что я злился? Да. Мелькор прикусил губу майа так, что в воздухе теперь застыл аромат их общей крови. Майрон отстранился, собираясь пристыженно поклонится и тихо уйти, но его не пустили. Его больно ухватили за волосы и дёрнули на себя, и теперь уже злился сам майа, потому что вала таскал его, словно куклу. Майрон нагло ухмыльнулся и стянул с валы сияющую Сильмариллами корону. Аннатар легко толкает короля в грудь, заставляя улечься на спину. Келебримбор стонет, почти хнычет, когда Майрон проводит вдоль его тела — от плеч до бёдер и сжимает ягодицы, чуть разводя. — О, ты даже планируешь быть сверху! — удивлённо восклицает Мелькор. Майрон хочет, чтобы он замолчал, потому что сейчас важно сосредоточиться на короле, что дрожит в его руках. Что переплетает свои пальцы с пальцами Аннатара в каком-то наивном желании быть ближе не только телами. Он будто пытается ухватиться за край души Майрона, интуитивно понимая, что душа эта от него несказанно далеко. Келебримбор чувствует, как белые и тонкие пальцы майа подбирается к самому сокровенному. Чувствует, что действительно готов стерпеть любую боль, если это сделает их ближе. У Тьелперинквара у сердца вьются слишком искреннее и важные слова. Он кусает губу, чтобы молчать. Майрон, проникая пальцами в тело Келебримбора, чувствуя, какое оно отзывчивое, думает: «так трудно поверить, что я буду сверху?» Смешок: — Я помню, тебе нравилось иное. Нравилось. Нравилось, хотя Мелькор пытался стащить с него камзол и досадливо морщился, потому что от перчаток он избавился и руки болели от резких движений. У валы были жадные и обжигающе горячие глаза, когда Майрон взялся сам раздевать себя и его. Когда влез на стол, потому что сейчас хотелось именно так. И протянул к Мелькору руки. — Аннатар! — король кричит, вырывая Майрона из воспоминаний. Королю так хорошо, как никогда до, потому что майа задевает внутри какую-то особую точку пальцами и потому что руки их всё ещё сплетены. Потому что слабый свет свечей играет в волосах майа, делая их почти рыжими. Сияющими, как тогда, в кузне. Тьелперинквару хочется поцеловать Аннатара снова, будто за такое короткое время он мог забыть, какие его губы на вкус. «Достаточно», — говорит себе Майрон. Он накрывает Келебримбора собой, и действительно целует короля, направляя в него свою плоть. Тьелперинквар замирает и хмурится, ожидая боли, но Аннатар нежно убирает волосы с его лица, скользит губами по щеке к покусанному им уху и шепчет: — Тьелпэ, — чувствуя, как прямой взгляд чужих тёмных глаз жжёт кожу сильнее. Он думает: «о, попробуй теперь докажи, что это не ревность». Он говорит так нежно, как только может: — позволь мне, Тьелпэ. — Ты ещё и просишь? — зло шипит Мелькор. Майрон смотрит ему в глаза, толкаясь в узкое нутро, смотрит и не может оторваться. Терпеть нет сил, хочется начать двигается, но он даёт Келебримбору время привыкнуть. Он с ним нежен. А Мелькор нежен не был никогда. Он даже не готовил Майрона для себя — потому что не мог сделать этого обожёнными руками или потому не хотел. Майа это злило, но он не позволял иметь себя, как паршивых эльфийских девок, которые обычно не доживали до утра после ночи с валой. Майа растягивал себя сам, неотрывно глядя в беспросветно чёрные Мелькоровы глаза. Так же, как смотрит и сейчас. Он начинает двигаться, решив, что выждал достаточно. Келебримбор стонет от боли или наслаждения — Майрон не знает, потому что не видит его лица. Потому что ему плевать. Он думает: «просил — получай». Он слышит: — Ты бы хотел, чтобы это был я. «О да, иногда мне хотелось хорошенько тебя вылюбить, чтобы мозги стали на место». — Это бы не помогло, — Мелькор смеётся и этот смех даже кажется искренним. У Майрона от него колет в сердце, ведь вала знакомым движением крутит в руке сияющий камнями кубок, ведь он сжимает ноги сильнее, будто пытаясь унять возбуждение. Если бы майа помнил о том, что Мелькор иллюзия, он бы определённо подумал, что видение, пылающее желанием — это как минимум, странно. Майрон так не думает. У Майрона ни одной связной мысли, и он приходит в себя, только когда слышит абсолютно реальное и принадлежащее Тьелперинквару: — Посмотри на меня, — Майрон смотрит, но не видит, потому что перед глазами всё равно то, чего больше нет и никогда не будет. Он запойно целует Келебримбора. Он запойно целовал Мелькора, когда обхватил ногами его бёдра, когда они одновременно качнулись друг другу навстречу, и Майрон отчётливо почувствовал твёрдую плоть, что оказалась внутри. Вала и не думал щадить его, потому что не хотел и потому что майа это было не нужно. Он прикусил шею Майрона на видном месте, метя его, будто скотину. «У меня каждый раз болело после тебя всё тело, ты знаешь?» — Знаю, — почему-то голос Мелькора звучит не так ровно и самоуверенно, как обычно. О, Майрон догадывается, почему, но, будь проклят Келебримбор, он может смотреть только в постылое лицо короля, может целовать только его губы — тонкие и не те. Может только его естество сжимать в руке. Может только его стоны ловить, ощущая приближение к финалу. «Ты же ласкаешь себя. Скажи, что ты это делаешь». — Сам посмотри, — нервный смешок. Звук его выдоха. Звук, с которым рука движется по возбуждённой плоти, — давно хотел сказать тебе спасибо за целые руки. Без них было тяжело. Майрон всё же смотрит на Мелькора, что кусает губу (полную и ту самую), закатывая глаза. Келебримбор уже не замечает, потому что он близок к концу и ещё потому что он так глупо счастлив. «Ты поэтому прибегал к моей помощи? Потому что сам не мог?» Поэтому имел так сильно и глубоко, что под нами шатался дубовый стол? Поэтому плевал на невыносимую боль в руках и сжимал мои бёдра (может, это боль тебе нравилась). Поэтому, кончая, целовал мои плечи, как будто любил? Меня любил. — Любил, — вала говорит, прикусывает собственный кулак и жмурится, будто жалея, что это единственное слово вырвалось наружу. Но когда Мелькор в последней судороге пачкает руку семенем, складки на его лице разглаживаются. Он смотрит спокойно и в душу. Он добавляет: — люблю. Майрон не стонет, но кричит, толкаясь особенно глубоко. Келебримбору кажется, что гримаса удовольствия на лице майа очень похожа на гримасу страдания. Келебримбору не кажется.

***

Ветер шумит в ушах, когда Келебримбор тянет на себя поводья и лошадь постепенно останавливается, потому что Аннатар не желает пускать своего коня галопом, отставая и замедляя тем самым езду. Пепельно белая лошадь короля топчется на месте и мнёт копытами выцветшую на солнце траву, хотя Тьелперинквару хочется разогнаться от души и рассечь бескрайнее поле лихо выпущенной стрелой. Кто бы мог подумать, что майа не любит верховую езду? Точно не король, ведь на предложение развеяться таким образом после очередного дня у наковальни Аннатар ответил согласием, хоть и без особого энтузиазма. То, что валинорский гость не самый опытный наездник не было так уж заметно на первый взгляд, но его выдавали мелочи: он слишком сильно сжимал поводья и положение его рук было не то, что не правильным, скорее неуверенным. А ещё майа вновь был задумчив, и Келебримбор подозревал, что конь Аннатара продолжает скакать рысью не потому что хозяин не может сменить аллюр, а потому что этот хозяин хочет избежать разговора. Тьелперинквар хмурится, снова возвращаясь к тем мыслям, что тревожат его каждый раз, когда Аннатар вот так замыкается в себе или когда его улыбка кажется наигранной. В последнее время это происходит чаще. В последнее время солнечный и прекрасный майа, который умеет пламенем своих рук и своей фэа калить металл, всё чаще смотрит в пустоту, будто пустота эта с ним разговаривает. Когда их лошади равняются и Келебримбор заглядывает в чужие небесные глаза, ему кажется, что они больше не распахнуты навстречу, как было раньше. Что теперь Аннатар закрывается от Тьелперинквара на все замки, не пуская. Не пуская в душу. Но даже нетронутое улыбкой, его лицо так прекрасно, что трудно дышать. Келебримбору на мгновение кажется, что металл, который плавится в горне сердца выжигает подчистую внутренности, потому что то, чужое сердце не горит. Потому что после всего, что было, кажется, будто горячо любимый майа стал (всегда был?) совсем чужим. Даже та ночь, что до сих пор хранится в самых сокровенных уголках памяти не спасла ситуацию, словно она ничего не значила. Тьелперинквар не может найти этому ни единого объяснения, потому что с детства его учили: телесная близость идёт рука об руку с душевной и невозможна без неё. Так это бывает между эльдар, но ведь Аннатар — не эльда... — Ты вновь печален, — тихо говорит Келебримбор. Он знает, что спрашивать бессмысленно, но всё равно спрашивает, направляя лошадь чуть влево, чтобы коснуться колена майа своим: — что тебя тревожит? Аннатар смотрит на него, улыбаясь. Эта улыбка греет прежние раны, призывая забыть всё на свете, но Келебримбор более не может ей верить. Он касается руки любимого, заменяя поводья своей ладонью — их лошади всё равно стоят на месте. — Ответь, — Аннатара вновь хочется поцеловать, но Келебримбор этого не делает, лишь поглаживая не такие уже нежные, натёртые кузнечными инструментами руки. Они всё равно красивые, как ни одни другие. — Это усталость. Мне кажется, я вкладываю в Кольца слишком много сил и слишком много себя, — говорит Аннатар. Тьелперинквар слепо верит, даже не подозревая, что этот ответ не имеет никакого отношения к правде. Не зная, что Майрона медленно убивает осознание того, что он сходит с ума. Король облегчённо улыбается, будто что-то наконец проясняется. — Я могу возместить этот ущерб? — он тянется губами к щеке Аннатара, целуя её нежно и легко, как любит делать сам майа. — Должно быть, — Келебримбор перемещает руку в золотые, скреплённые вычурной заколкой на затылке косы, и думает, что это «должно быть» сродни признанию в любви. Он знает, что все нормальные пары дарят друг другу нежные слова и клятвы верности, прежде чем разделяют ложе, но разве они с Аннатаром нормальная пара? Но майа тут же отворачивается от короля, снова обдумывая что-то важное и совершенно Келебримбору недоступное. Хочется кощунственно влезть Аннатару в голову и изнежить каждую его тревожную мысль. Если бы Майрон знал об этом желании, он бы снисходительно посоветовал королю не соваться в эту помойку. — Нас никто не гонит в шею, — тем временем говорит владыка, — безусловно, Средиземье увядает, но у нас есть время как минимум до конца эпохи, чтобы остановить это. Это значит, что мы можем не торопиться с Кольцами. — Конечно, — незнакомо. Незнакомо равнодушие в этом вечно мелодичном и мягком голосе. Тьелперинквар чувствует, что впервые за всё время злится на Аннатара, потому что тот смеет так распоряжаться его доверием и его особым отношением. Потому что смеет воротить нос от предложенной помощи и фактически игнорировать прямые вопросы. Хочется одёрнуть майа, поставить на место, отчитать, в конце концов. Но ведь Аннатар даже не Исилендил и даже не его, Келебримбора, подданный. На него нельзя повысить голос и ему нельзя отдавать приказы. С ним сложно. — Я тебя не понимаю, — вот всё, что может сказать Келебримбор. Тихо и будто сдаваясь. Он пришпоривает лошадь и уходит в поле, не заботясь о том, последует за ним Аннатар или нет. Владыка пускает коня галопом, чувствуя, как ветер пытается охладить кожу и пылающее внутренности. Ветер знает, что у владыки болит сердце, но он не в силах его исцелить. Келебримбор скачет навстречу солнцу, что пламенеет огромным раскалённым шаром, но оно отдаляется быстрее, чем скачет пепельная лошадь короля. Тьелперинквар думает, что у него два солнца позади и впереди, а сам он болтается где-то между, на недоступном расстоянии до обоих. — Теперь, я вижу, ты расстроен, король, — задорно кричит Аннатар позади, будто за несколько мгновений он сумел что-то в себе починить. Келебримбор знает, что не должен поддаваться искушению остановиться и обернуться к майа, но он поддаётся. — Ты меня расстраиваешь, — лучше поздно, чем никогда. Лучше сказать, чем снова смолчать. — Я? — у Аннатара округляются глаза, будто Тьелперинквар сморозил несусветную чушь. Хочется поверить, что так и есть. — Ты со мной не говоришь. Ты меня игнорируешь. Ты смотришь сквозь, будто позади есть кто-то важнее меня. Кажется, что лицо Аннатара от этих слов идёт рябью, но он быстро берёт себя в руки и выпускает из них поводья, спешиваясь. Король же остаётся в седле, будто сейчас есть что-то правильное в том, что майа находится ниже его. — Нет никого важнее тебя, — говорит Аннатар, положив руку королю на колено. Келебримбор поджимает губы, потому что эта проклятая интонация обезоруживает и злит одновременно. Хочется спрыгнуть с лошади в объятия майа и хочется скорчить королевскую рожу и отчитать его. — Я вижу иное, — голос ровный. Келебримбор смотрит в бесконечное поле, чтобы только не видеть чужие голубые глаза, — я понимаю твою усталость, но не понимаю, почему ты отстраняешься от меня. — Прости, — мягко шепчет Аннатар. Келебримбор чувствует, что майа лбом уткнулся ему в ногу, а рука его, будь оно всё проклято, медленно гладит бедро короля сквозь ткань брюк для верховой езды. Тьелперинквар стаскивает с руки перчатку и зарывается пальцами в золотые волосы. Аннатар сдавленно шепчет: — это не только... Усталость. Но разве интересуют короля мои переживания? Келебримбор запрокидывает голову майа, придерживая пальцами его подбородок. Он говорит то, что не говорил никогда и никому: — Они интересуют того, кто тебя любит, — и слова слетают легко, как будто давно зрели где-то внутри. Аннатар улыбается на короткое мгновение. — Я должен уйти, — рука Келебримбора исчезает. Повисает в воздухе на мгновение, а потом падает, как мёртвая. Король молчит, а Аннатар отстраняется, будто сейчас может получить по лицу, будто Тьелперинквар может причинить ему какой-то вред. — Куда? Почему? — владыка теперь пропускает сквозь пальцы лошадиную гриву, просто пытаясь занять чем-то руки. — Ненадолго, — Аннатар не отвечает на вопросы, но Келебримбор этого словно не замечает, потому что в голове бьётся отчаянное «вернётся. Он вернётся». — Ты говорил, что я печален, — продолжает майа. Его глаза устремлены в то, другое солнце, — но это лишь потому что придётся расстаться с тобой. Король не выдерживает, в миг спрыгивая со своей лошади и заключая майа в объятья. Аннатар пахнет железом и лавандовым маслом для волос. Он этого дикого сочетания у Келебримбора кружится голова, но он впивается в чужие плечи сильнее, будто майа может исчезнуть прямо сейчас. Прямо в эту секунду. — Тьелпэ, — растерянно шепчет Аннатар. Он целует своего короля в висок и острое ухо, — я вернусь и мы закончим нашу работу. Они оба знают, что сейчас Келебримбору глубоко плевать на Кольца. Но валинорскому гостю никогда не было плевать, как будто он пришёл в Эрегион с определённой миссией и сроки её выполнения на исходе. И совершенно случайно с ним случился Тьелперинквар. С ними — это — случилось. И нет возможности знать, что их ждёт, нет возможности быть вместе, как законные супруги, нет возможности даже просто быть, как оказалось, потому что в один прекрасный момент Аннатар может почувствовать необходимость уйти. И если Келебримбор до этого времени жил моментом и не задумывался о будущем, то Аннатар, вероятно, сразу понимал, что ему придётся оставить Эрегион и его владыку. Конечно же, причина волнений майа в этом. Только в этом. Но это ведь... Не конец всему, нет. Они расстаются, но расстаются не навсегда — Келебримбор в этом уверен. Король и не подозревает, что когда Аннатар вернётся, он больше не будет Аннатаром. Майа легко отстраняется от владыки, ловит поводья своей лошади, что пасётся неподалёку. Он, наверное, и впрямь не уходит прямо сейчас, но вновь обещает Тьелперинквару, что стоит неподвижно и упирается невидящим взглядом куда-то ему в грудную клетку: — Я вернусь. И принесу тебе смерть.

***

Три эльфийских Кольца. Три — которые Келебримбор в своей боли, страсти и иссушающей привязанности сможет выковать сам, ведь и в его руках достаточно силы, а в сердце достаточно пламени, чтобы создать что-то великое без Аннатара. Тьелперинквар думает: «девять человеческих выковал ты. Семь гномьих выковал ты. А три эльфийских выкую я, а ты придёшь, ты вернёшься и увидишь и поразишься». Король жжёт уголь в горновом гнезде, но не смотрит сейчас на золотой брусок, что становится мягче по мере того, как разгорается огонь. Король размеренно дышит, очищая сознание от всех мыслей, оставляя лишь великую, грандиозную и изначальную цель. Единственно важную. Остановить увядание. Достичь бессмертной благодати Валинора. Дотянуться до звёзд, что сияют на полотне волос Варды и вложить каплю их чудодейственного света в привычный плавкий металл. Это теперь по силам Келебримбору, ведь Аннатар оставил эльфам достаточно своих знаний, принесённых из Амана. Через майа и выкованные уже и только приобретающие очертания в голове владыки Кольца, благословлены валар. «Значит, — думает Келебримбор, вороша кочергой уголь и выпуская искры, — у меня должно получится. И получится, ты увидишь. Увидишь». Ородруин встречает Майрона тишиной. Майа, одетый в нейтральные серые одеяния, теряется на фоне бесконечной тропы, что медленно стремится вверх и иногда отвечает на шаги клубами пыли. Голова его покрыта и даже золотые волосы не выделяются на фоне однообразной мрачной обстановки. Майрон делает вдох, зачем-то прикасаясь пальцами к земле. Вулкан впереди тихо гудит, будто «добро пожаловать домой». — Я иду, — шепчет майа в глупой надежде, что этот неживой вулкан может помочь. Может очистить огнём душу. Он оставил двух безликих слуг у подножья вулкана, едва убедился, что в Мордоре не случился переворот за время его отсутствия и Барад-Дур не пала. Теперь хозяин крепости движется к Огненным Палатам, что издалека тлеют слабым огоньком. Майрон знает, что сегодня он будет так близко к пламени вулкана, как только можно. Сегодня отдаст этому пламени часть себя. Мелькор издаёт тихий смешок, равняясь со своим майа. В отличии от Майрона, он не пытается выглядеть незаметно, и мантия валы развивается кровавым пятном на ветру. Валу хочется прогнать, будто здесь ему находится опасно. Майрон заглядывает в лицо Мелькора, строгое и сосредоточенное. Майрон вновь вспоминает: «ты смотришь в пустоту так, будто там кто-то есть». Эти слова Келебримбора впились во внутренности отравленными иглами и жгут душу осознанием: он перестал воспринимать Мелькора как иллюзию. Он теперь часто переглядывается с ним и даже порывается обратиться к нему словами. При посторонних. При Келебримборе. Это... Страшно? Да. Это попахивает безумием. От этого нужно избавиться, нужно отрезать Мелькора от себя, как гниющую конечность, пока зараза не захватила всё тело. Вала наблюдает за ходом мыслей Майрона и, наконец, привычно угрюмым выражением на его лице. То, что он говорит потом, майа предпочёл бы никогда не слышать, потому что одно дело понимать проблему, а совсем другое — решить её. Но вала беспощаден к Майрону и его глупым чувствам. — Ты отдашь огню меня, — и эти слова звучат как что-то абсолютно будничное и несущественное. У Майрона от этих слов закипает кровь. Нарья — это пламя. Оно заложено в самой сути раскалённого металла, оно поёт, когда Тьелперинквар выплавляет Кольцо, достаёт его из горна собственного пылающего сердца. Когда ограняет рубин сильными и аккуратными движениями. Когда камень венчает золото, становясь одним из троих. Одним из троих великих Колец. Келебримбор смотрит на свою работу, ещё не осознавая, что именно он сделал. Какую силу это имеет. Но когда король хватает кувшин с кристально чистой водой и пьёт её залпом, так что половина стекает на шею и холодит разгорячённое тело, ему кажется, что тяжесть на сердце стала меньше. — Нет! — Майрон кричит это в огненную бездну Ородруина, но вулкан лишь тихо ворчит в ответ, не понимая хозяина. Мелькор стоит так близко к обрыву, что хочется схватить его за руку и оттащить в сторону. И обнять. И держать. — Тебе придётся, — Мелькор пожимает плечами, и близкие искры едва не воспламеняют его мантию, — представь, что это плата за абсолютную власть. — Я не хочу это представлять. Ты меня обманываешь, — Майрон косится на наковальню, что пуста и зовёт манящей идеей творения. — Это ты себя обманываешь. Ты говоришь с пустотой, и это замечает даже твой любимый король. У Майрона аргументов нет. Он надсадно дышит, склоняясь над наковальней и медля. Будь оно всё проклято, он же знал, что нельзя позволять иллюзии захватывать себя. Знал, что она пожрёт фэа, но всё равно поддался искушению, потому что на деле он так же глуп, как Келебримбор. Майа и без Мелькора знает, что наделённый властью не может быть безумен, но ему кажется, что постоянное присутствие валы не мешает ему, а только помогает. — Это не так, — бывший владыка Тьмы расхаживает по пологому выступу в Расщелине Судьбы. На нём несколько слоёв одежды, но вала в самом, должно быть, жарком месте Арды, чувствует себя комфортно. Он говорит: — здесь сейчас и впрямь решается судьба. Но твоя судьба, Майрон. Моя решена давно. — Зачем тебе это? Зачем ты просишь себя убить? — майа повышает на него голос. Майа почти никогда не повышал на него голос раньше. — Я — это ты, а ты сам знаешь, что для тебя лучше. Тебе лучше меня не помнить, — Мелькор шагает по краю, но он не станет ступать в огонь сам, он не станет облегчать Майрону его задачу. Майа в ответ на эти слова смеётся и трёт пальцами переносицу. Забыть. Забыть — как? — Ты говорил, что я могу идти без тебя, но не хочу, — напоминает Майрон. Он всё ещё бездействует, хоть желал выковать Кольцо Всевластия все эти постылые дни, месяцы и года в Эрегионе. Проклятье, он же грезил этой идеей, сгорал об нетерпения и жажды мести, но когда цель так упоительно близка, он не может даже подойти а наковальне и лишь говорит: — но теперь всё изменилось, Мэлко: я хочу без тебя, но не могу. Вилья — это воздух. Келебримбор плавит то же золото, но он знает, что оно совершенно другое — светлое и лёгкое, оно иначе поёт, оно тоньше, когда Тьелперинквар берётся за молот и придаёт второму Кольцу форму. Такому золоту подходит сапфир — величественный, мудрый и спокойный как взгляд владычицы Элентари. Когда король вычерчивает тонкие узоры по краям металла, когда аккуратно, невесомо и воздушно венчает белое золото синевой камня, он чувствует, как Кольцо вытягивает его внутреннюю силу. Но слабость, которая одолевает короля, мимолётна. — Это глупости. Ты жалеешь себя, ты ноешь, как баба. О, просто посмотри на себя, Аннатар. Во что ты превратился! Майрон скрипит зубами. Он думает, что не должен соглашаться на эти идиотские условия. Думает, что никаких условий нет, и Мелькор над ним просто издевается (как обычно), и потому Ородруин становится огромным горном, Ородруин довольно гудит, плавя металл. Майа искренне пытается сосредоточится, но Мелькор не позволяет, потому что он всё говорит и говорит: — Эта твоя эльфийская мягкотелость, эти постоянные разговоры о чувствах с ничтожным нолдо. Ты говоришь, что всё это не взаправду, но ты и сам не замечаешь, к чему тебя это привело. Ты начал придавать значение эмоциям. Стал копаться в них. Поставил их выше долга. Каждое проклятое слово бьёт наотмашь, потому что именно так говорил бы настоящий Мелькор, именно так бы он на это отреагировал. И был бы прав, тысячу раз прав! Огонь обступает их со всех сторон, Ородруин беснуется, а Майрон, вместо того, чтобы успокоить свою Роковую Гору, только делает шаг к наковальне, что единственная не объята пламенем. Майрон не смотрит на Мелькора, что остаётся позади, но отлично слышит его голос: — И что в итоге? У тебя не хватает сил убить призрак. У тебя и Эрегион сжечь сил не хватит. Ты так хотел приставить меч к горлу короля, но, знаешь что? Ты не сможешь! — Я выпущу ему кишки, — шипит Майрон. Он словно безумец. Он хватает раскалённое золото руками, потому что он зол и потому что может. И потому что он в отчаянии. — Так докажи же это! — смешок. Майа бьёт по металлу, хотя хочется пробить голову Мелькору. Он и не замечает, как пламя подступает ещё ближе, как лижет кожу, как вьётся вокруг наковальни, Майрона и Кольца, — докажи, что тебя не тянут на дно привязанности, что твой ум трезв и ясен. Смотри, пламя уже тянет ко мне свои руки. Позволь ему меня забрать. Нанья — это вода и это совершенно другая мелодия. Келебримбор чувствует величественный и гордый холод митриля, но в то же время он знает, что вода бывает буйна и непредсказуема, она противоположна огню, но и похожа на него, будто сестра. Митриль вьётся в руках, как горный ручей, отражая стихию Ульмо в её прекрасном непостоянстве. Тьелперинквар знает, что на солнце водная гладь переливается белым. Белыми мелкими камнями, что украшают и дополняют последнее творение мастера. И вот они — три частички души Келебримбора. Три великих Кольца. Когда внук Феанора разгибается над наковальней, он чувствует блаженную пустоту. «Позволь ему забрать меня», — эхом. Майрон смотрит только на свои руки и на молот в них, он не смотрит на Мелькора и не ведает, что за выражение застыло на его лице. Майа чудится, что он отовсюду слышит шёпот, что само пламя умоляет: «позволь, позволь, позволь». Майрон уже знает, что позволит. У него нет выбора, потому что теперь даже само Кольцо требует жертву и оно не согласно принимать ничего и никого, кроме Мелькора. — Поздно останавливаться, — голос валы раздаётся совсем близко, а сам он выплывает из-за спины, строгий, кудрявый и родной. Огонь обнимает его, но не тревожит ни одного волоска на голове Мелькора, пока Майрон не разрешает. Вала вздымает руки и алую мантию, когда: Одно — для Властелина на чёрном троне, В стране по имени Мордор, где распростёрся мрак. От слов пламя внутри Роковой Горы бурлит только сильнее. Так, что даже крохотный кусок твёрдой земли, на котором они стоят, начинает дрожать. Майрон не знает, кто говорит эти слова, но спустя мгновение понимает, что их изрыгает его собственный рот. Он спрашивает себя: «Ты и впрямь сделаешь это? Ты готов?» «Да, — он отвечает себе, чувствуя как рождённое Кольцо требует наделить его силой, требует закончить начатое, — я хотел этого слишком долго. Поздно останавливаться». Одно Кольцо покорит их, одно соберёт их, Одно их притянет и в черную цепь скуёт их Майрону чудится, что он слышит смех Мелькора. Смех, когда пламя оплетает руки и грудную клетку валы, сковывает алыми путами. Оно не сжигает его плоть, как если бы это была плоть смертного, но сковывает, будто железная цепь. — Ты не настоящий, — кричит Майрон. Ему кажется, что этими словами он выносит приговор, — тебя нет здесь, нет. Есть только я, Кольцо и власть. В стране по имени Мордор, где распростёрся мрак. Мелькор запрокидывает голову и улыбается, хотя путы добрались до его горла и обернулись смертоносной петлёй. Вала вдруг говорит тихо и спокойно: — Ты вспомнил. Майрон не хочет этого слышать, но, будь всё проклято, слышит. Он чувствует, как тонкая вязь великих слов оплетает Кольцо. Майа надевает его на палец, и в ответ на это всё вокруг сокрушает волна чистой энергии, что, кажется, долетает даже до Эрегиона. Тёмный Властелин Мордора этого сейчас не замечает, ведь Мелькор в последнее мгновение вновь смотрит в глаза своего майа и говорит: — Я люблю твои прежние волосы, — а затем Майрону глаза застилает кудрявая и рыжая прядь. Когда он отбрасывает её, то видит как Мелькор ступает в огненную бездну, как падает, падает, падает. Майрон и сам падает, но только на землю, на колени, закрывая лицо руками. Весь гул в один миг утихает, всё пламя словно гаснет, оставляя темноту, тишину и невыносимую пустоту.

***

Лотлориэн серый. Келебримбор думает об этом, даже когда Галадриэль стоит рядом с ним, спокойно и печально глядя в глаза. Владычица этих земель одета в белое с отливом серебра, а волосы и глаза её сияют, но Тьелперинквар не восхищается этим. Не сегодня. Только, Эру, не сегодня. У него в груди по-прежнему пусто. Пустота, что образовалась после создания Колец не сменилась яростью, обидой и возмущением, когда он понял. И возможно это потому что на самом деле он ещё ничего не понял. Не осознал. Его великие творения, его гордость, его Кольца теперь кажутся насмешкой. Их нужно выбросить, потому что жестокий и незнакомый он теперь владеет и ими, хоть не имеет никакого отношения к их созданию. Келебримбор смутно вспоминает, как хотел показать их ему, как хотел поразить его. Разве это были его, Келебримбора, мысли? Разве это Келебримбор горел изнутри от нового невероятного чувства? Он либо сгорел дотла и внутри остался лишь пепел, который пустота, либо ничего не было изначально. Да, так лучше думать. Тьелперинквару приснился чудесный, счастливый, нереалистичный и глупый сон, а теперь он проснулся и узнал, что Саурон выковал Единое Кольцо в пламени Ородруина. Что его армии совсем скоро сокрушат беззащитный Эрегион («прости, ради Эру, Исилендил, ты был умнее нас всех»). Что Кольца Власти теперь просто опасные безделушки, на которые было потрачено столько сил. Что всё, во что он верил пошло прахом. — Что я должен чувствовать сейчас? — спрашивает Келебримбор у неё, когда Галадриэль обходит его, сидящего за столом и смотрит на свои леса. На серый Лотлориэн. Она не удивляется вопросу, потому что не удивляется никогда и ничему, но качает головой. — А что ты чувствуешь? — у владычицы взгляд всепонимающий и всепрощающий, она готова утешать его и гладить по голове, как ребёнка, но Галадриэль знает, что у всех потомков Феанора есть одна удивительная особенность: они всегда каменеют душой, когда что-то пытается разорвать эту душу на части. — Ничего, — Тьелперинквар лаконично отвечает. Кольца лежат на столе перед ним и король уже знает, что отдаст одно из них ей — он (они с Исилендилом) так решили, когда в спешке организовывали внеплановый визит в Лотлориэн. — Это защитная реакция, — мягко говорит Галадриэль, пытаясь взять его за руку. Он не позволяет. Тьелперинквар знает, что никакой защитной реакции нет. Есть понимание того, что война уже у их порогов. Есть понимание того, что необходимо, если не уничтожить, то хотя бы спрятать Кольца. Есть понимание того, что он умрёт, защищая Эрегион, потому что это его долг. И не было ничего до и не будет ничего после. — Я тебя понимаю, хоть ты думаешь, что это не так, — у владычицы голос мягкий и нежный, но эта нежность раздражает, а не успокаивает. У Аннатара было иначе, но Аннатара никогда не было. Он — это сон и морок. Тьелперинквар его придумал. — Я хочу оставить тебе Кольцо. Остальные отдам Гиль-Галаду, — бросает Келебримбор. Ему кажется, что они говорят о разных вещах, потому что Галадриэль почему-то считает нужным обеспокоиться душевным состоянием короля, хотя это сейчас совершенно не важно. Тьелперинквар думает, что он в порядке. — Хорошо, — владычица поджимает губы. Она не знает, что нужно говорить в таких случаях. Даже она не знает, и разговора у них не получается. Король встаёт и поворачивается к ней спиной. У него неестественно прямая осанка и он уходит из этого импровизированного зала переговоров, который на самом деле просто балкон, кивая Исилендилу, который всё это время незаметно стоял в тени. — Мы поможем, — обещает владычица на прощание, — и мы, и Гиль-Галад, и Элронд. Вместе мы выстоим, — Келебримбор поворачивает к ней голову и кивает — что ещё король может ответить? Он ведь уже это слышал. Она ведь это уже говорила. — Прощайте, владычица, — Тьелперинквару больше нечего добавить и он молча покидает леди Галадриэль, как скоро покинет и серый Лотлориэн, хоть должно поцеловать ей на прощание руку. Теперь все эти правила хорошего тона кажутся несусветной глупостью. Владыка знает, что они здесь закончили и оставаться даже на ужин смысла нет. Эру, к его королевству подступает армия Саурона, и все знают, что Келебримбор не может устроить гостям достойный приём. Все знают, что Келебримбор недальновидный идиот, но молчат и молча сочувствуют. Даже Исилендил. Это раздражает. Келебримбор совершает все последующие необходимые действия механически. Он вежлив и холоден, он уверен в себе, он спокоен, он король. Но когда с глупыми и необходимыми церемониями покончено и Тьелперинквар седлает лошадь, он напарывается на прямой и внимательный взгляд Исилендила. Келебримбор думает: «лучше бы ты плевался ядом. Лучше бы ты кричал. Лучше бы ты меня упрекал». Советник тихо спрашивает: — Вы в порядке? — хочется замахнуться на него хлыстом, но король сдерживает порыв. У короля каменные черты лица и каменное сердце. Он ничего не чувствует и только с досадой думает, что всё вокруг слишком часто задают этот глупый вопрос. — В порядке, — Келебримбор пришпоривает лошадь, а Исилендил поджимает губы прямо как Галадриэль и следует за своим владыкой. Он тоже знает, что они в этой битве умрут, хоть и Келеборн, и Гиль-Галад и Элронд обещали оказать помощь... Это бедствие унесёт множество жизней и Эрегион будет только началом, потому что именно они пустили, именно они приняли и поверили. В отличии от короля, Исилендил точно знает, что Аннатар — был. И советник вполне отдаёт себе отчёт в том, что их гость никогда не был посланником валар и всегда был Сауроном. Тёмным майа. Прислужником Моргота. Советник теперь считает виноватым себя, потому что он видел, подозревал, чувствовал этим мистическим шестым чувством что-то неладное. И даже не попытался, даже ничего не сказал. «А владыка бы тебя послушал?» — он смотрит на прямую спину короля, лошадь которого по традиции едет на пол корпуса впереди. За ним Исилендил. За советником весь остальной немногочисленный отряд. Нолдо бросаются а глаза их одинаковые тёмно-серые плащи, одинаковые броши и полное отсутствие украшений, к которым питают страсть эльфы Эрегиона. Они покидают серый Лотлориэн как будто в трауре. Только королевский советник, в отличии от своего господина, вполне различает цвета. Золото и мрамор лесного дворца владычицы Галадриэль всё также радует его взгляд. Этот лес всё также насыщенно зелен в тёплых солнечных лучах. Больно оттого, что зараза, которую они взрастили в Эрегионе доберётся и сюда. Сердцу — больно, ведь даже если бы Исилендил решился озвучить свои подозрения, король бы не послушал, король бы посмеялся, потому что у Исилендила не было ничего, кроме смутных подозрений, а Келебримбор был так влюблён. Был. Эру, разве может пройти такое сильное чувство по щелчку пальцев? Ведь владыке, должно быть, невыносимо больно. От одной этой мысли сердце советника сжимается и переполняется не жалостью, но состраданием. «Ему придётся сражаться с возлюбленным. Его возлюбленный оказался врагом всего сущего. Он это понимает?» Келебримбор не понимает. У Келебримбора голова занята будущим боем и это спасает его. Спасает от мыслей, которые могут его убить, потому что если бы король только позволил себе думать об Аннатаре, он бы, конечно, не смог доказать себе, что его никогда не было. Что всего этого — не было. «Нет, он будет в порядке», — думает Исилендил. Он знает, что его владыка — сильный нолдо. Сильный не только физически. «Нет, это был не он. Не он. Его — не было», — снова говорит себе Келебримбор. Королю чудится, что он чувствует, как дрожит земля от шагов тысяч ног в милях и милях от них. Ему чудится, что воздух пахнет гарью. В следующее мгновение король впускает одну единственную эмоцию в остывший горн сердца. Он впускает ярость.

***

Два года. Этот бой, эта война идёт уже два года, и Келебримбор не может вспомнить, что было до. Ему кажется, что ничего. Ему кажется, что они бесконечно, пусть и медленно, отступают. Ему кажется, что он настолько привык к запаху крови и гари, к звуку орочьей грубой речи и лязга оружия, что будет чувствовать себя странно, когда всего этого не станет. Не станет? Нет. Если бы он планировал выжить и попробовать вести ещё какую-то спокойную, мирную и размеренную жизнь, он бы не предпринимал эту отчаянную и безнадёжную попытку отстоять Ост-ин-Эдиль. Они бы не предпринимали. Исилендил говорит, что его величество обязан исключить слова «отчаянный» и «безнадёжный» из своих мыслей. Исилендил говорит мало, но его мысли всегда мудры. Он сам всегда мудр и спокоен, пусть доспехи его утратили свой блеск, волосы спутаны, а кожа перемазана эльфийской и орочьей кровью. В серых глазах советника, когда он мечём прорубает путь к своему владыке есть отвага и эта отчаянная готовность стоять до конца. Келебримбор думает, что в какой-то другой, нормальной жизни, он бы мог послушать этого несгибаемого нолдо. В какой-то нормальной жизни всего этого бы не было. Не было бы ран, смертей, криков, сожжённых белых домов и окровавленных белых дорог. Не было бы целительства прямо в бою и прямо под открытым небом. Не было бы у короля в руке меча, что почернел от вражеской крови. Эта идея с обороной столицы была безумной с самого начала. Они пришли сюда умереть, и об этом говорила складка меж бровей одного из военачальников, которую Келебримбор наблюдал до начала этой битвы. Тьелперинквар видел, как его приближённые застыли, выжидая, а затем первыми ринулись вперёд. Видел, как нолдо, что бежал впереди проткнул орку его короткую шею. Это Келебримбор ещё заметил. Потом он и сам принялся рубить Сауроновых тварей и только услышал, как за ним ринулось войско. Остатки войска. Если бы только Элронд к ним успел. Если бы вражеская армия не была настолько велика, что даже тесня её со всех сторон, они всё равно обречены. Если бы Эрегион был лучше защищён. Нет. Этих досадливых мыслей, уколов совести и разъедающего чувства вины у короля вначале не было. Вначале была только великая благородная ярость, но теперь и она проходит. Теперь король движется механически. Его будто окутала непонятная пелена из усталости и он только слабо чувствует рывки собственного тела, когда оно делает выпады и орудует мечём. Позади и впереди — стоны, хрипы, крики, удары, ругань. Келебримбор понимает, что он потерял из виду все знакомые лица и даже лицо Исилендила, понимает, что постепенно их оттесняют всё дальше, вглубь города. Понимает, что отступать нельзя, потому что отступать некуда, но видит, как редеют ряды его войска, как эльфам всё тяжелее держать строй и как они отступают. Король в отчаянии бросается вперёд, как будто это может помочь. Он всаживает лезвие какой-то твари между глаз, слышит как клацают гнилые зубы ещё одного орка о лезвие меча и как течёт его густая кровь по эфесу, когда лезвие попадает между тонких недо-губ, рисуя кровавую улыбку. Чувствует как он же, меч, отскакивает от серых и одинаковых орочьих доспехов, чувствует, как земля уходит из под ног, когда чужой ятаган задевает бок. Понимает, что и сам уже отступает, понимает, что что-то в поведении орков переменилось, ведь они стали рваться вперёд ещё яростнее, ещё отчаяннее, будто чья-то воля, чьё-то присутствие гонит их вперёд. Келебримбор пока не видит. Он пока замечает только звериный оскал особенно крупного орка, который всё не хочет падать, сражённый королевским мечём. Келебримбор, наверное, и сам скалится не хуже этого орка, когда шаг, шаг — и под рёбра. Под доспех. Интересно, у этой твари было сердце? — У всякой твари есть сердце, король. Келебримбору кажется, что он задыхается. Эти слова прорываются сквозь лязг, шум и крик, но их будто слышит один лишь Тьелперинквар, потому что остальные не реагируют, остальные ещё не поняли, что и орки расступаются, насколько это позволяет площадь, пропуская его. Кажется, даже трупы не лежат на его пути. Владыка замирает, остриё его меча устремляется в землю, но Келебримбор удерживает рукоять на каком-то инстинкте, потому что в остальном он не может даже пошевельнуться. Его ноги будто приросли к земле и он только смотрит, как Властелин Мордора, закованный в железо, неотвратимо приближается. В следующее мгновение владыка отмирает. Ему кажется, что сердце делает один шумный удар, затем ещё один, затем ещё и ещё, пока не ускоряется так, что готово проломить рёбра. На сорок пятом ударе Келебримбор замечает, что он позорно пятится назад. Он понимает, что Саурон смеётся. Что он под шлемом, должно быть, скалится. Король вдруг спотыкается о что-то, что выше уровня земли, король оборачивается и с удивлением, и с ужасом понимает, что позади — белые ступени Храма Мастеров. Эру! Это ведь... Это центр города. Дальше некуда отступать. В самом прямом смысле — некуда. Да, Келебримбор прекрасно знал, что им город не удержать, что они уже проиграли, но он и представить себе не мог, что всё случится так скоро. Король смотрит вокруг, смотрит за спину Саурону, который приближается так неотвратимо, что уже можно рассмотреть каждый уродливый когтистый выступ на его доспехах. У Келебримбора уже нет армии. Нет даже её остатков. Эру, он даже не может разглядеть своих воинов в общей гуще омерзительных орочьих тел. Всё смешалось. Тьелперинквар думает: «Храм Мастеров. Там все наши творения. Вся наша многолетняя работа. Отличное место, чтобы подохнуть». Келебримбор делает шаг. Вперёд. Он перехватывает меч второй рукой, он видит, как и Саурон оголяет свой длинный смертоносный клинок. Король успевает подумать, что как же хорошо, что лица врага не видно. Что на нём уродливый чёрный шлем, из-под которого сияют неестественно яркие рыжие глаза. Как же хорошо. Это просто безликое зло. Келебримбор просто будет сражаться с ним, пока хватит сил. Пока есть воздух в лёгких и пока бьётся сердце. — У тебя такие благородные мысли, король. Какой он теперь король? Правитель мёртвых. Государь страны, которой нет. И ещё: как он читает мысли? Почему? Неужели... Кольцо. Единое Кольцо сияет на руке врага, сделанное будто в насмешку над мастерством нолдор. Над его, Келебримбора, мастерством. Король чувствует, что глаза вдруг застилает такая ярость, что он не идёт, не бежит, буквально напрыгивает на Саурона, который в этих доспехах выше Тьелперинквара больше, чем на голову. Ярость стучит в ушах. Ярость гонит по телу кровь. Ярость обрушивает на майа удары такой силы, что будь на его месте кто угодно другой, он бы уже был мёртв. Но Саурону ничего не стоит отражать эти атаки и он делает это играючи. Он не нападает и будто ждёт, когда король выдохнется, когда король наиграется. «Проклятье! Он что, не собирается меня убивать?» — Зачем мне это, Тьелпэ? Разве стану я убивать своего любимого короля? Разве я — изверг? Да. Ты — дрянь с самым красивым на свете голосом. Келебримбор вздрагивает, едва не роняя меч, так что если бы Саурон захотел, он мог бы проткнуть королю грудную клетку прямо сейчас. Они оба знают, что он уже это сделал, потому что вся эта иллюзия, весь этот самообман в миг рушится. Потому что это — он. Келебримбора изнутри прошивает просто невыносимой болью, когда он понимает, что это всегда был он. Это у него были небесные глаза и мелодичный голос. Это у него были белые тонкие руки. У него были волосы цвета белого золота. У него была улыбка, что могла залечить любую рану. Это его лицо хотелось бесконечно целовать. — Я тебя ненавижу. За этим следует удар, которого Саурон не ждал. Он думал, что сломал короля, победил его одной своей фразой, но меч владыки пылающего Эрегиона поднимается снова, и Тьелперинквар бьётся как в последний раз. В самом деле — в последний. — Ты драматизируешь, — иронично замечает враг. Он всё ещё легко читает мысли Келебримбора. Для него король сейчас как на ладони. И всегда был, но помыслить о том, что каждое красивое слово, каждая эта улыбка, каждое прикосновение было выверено — смерти подобно. Но Тьелперинквар — мыслит. Думает. Он будто наказывает себя за эту ужасную глупость. Он смотрит прямо в чужие огненные глаза и читает в них отвратительную насмешку. Саурон скрещивает их мечи. — Я не хочу тебя убивать, Тьелпэ. Я всего лишь хочу забрать свои Кольца. Келебримбор смеётся громко и дико. Он в миг меняет положение, попадая мечём в плечо Саурона и не думая, что это совершенно бессмысленно, что ему нельзя навредить — так. Что его нельзя убить. Будь всё проклято, бывший король не думает об этом. Он чувствует сиюминутное злое удовлетворение, когда говорит. — Это не твои Кольца, тварь, а мои. Моего народа. Тогда враг делает первый настоящий удар. От него из груди Келебримбора в один миг исчезает весь воздух, от него подкашиваются ноги и Тьелперинквар удерживает равновесие каким-то чудом. — У тебя нет больше народа. И это правда, это проклятая правда. Все они полегли здесь, за короля и его глупость, за его привязанность. Короля, который не пускает врага в Храм Мастеров — всё ещё, как будто если Саурон попадёт и туда, если осквернит священное место своим присутствием, небо упадёт на землю. Келебримбор говорит себе: «идиот. Он же и так здесь всё осквернил. Он тебя осквернил». Его мысли Саурона смешат. Он решает, очевидно, что Тьелперинквар ему надоел и делает три шага по белым ступеням Храма. На первый — Келебримбор пошатывается. На второй — получает глубокую рану на боку. На третий — падает к ногам врага. Униженный, побеждённый и — будто в насмешку — живой. — Мы с тобой ещё поговорим, король, — смешок. Келебримбор знает, что его оставили в живых потому что смерть в бою — слишком лёгкая и благородная смерть. Келебримбор знает, что Саурон в чёрных доспехах заходит в белый храм и что он не найдёт там эльфийских Колец. Келебримбор знает, что его будут пытать. Келебримбор кричит в небо, которое заволокло дымом сотен костров. Он, наверное, плачет.

***

Глаза Келебримбора устремлены вверх, чертят изысканные росписи куполообразного потолка тронного зала. Эта живая, ещё не уничтоженная красота радует и режет взгляд. Тому, кто когда-то был королём больно наблюдать за пока нетронутым великолепием тронного зала и за чёрным дымом, что ещё долго будет витать над руинами города. Ему больно смотреть на собственные руки, неудобно вывернутые и стянутые над головой наручниками. Прикованные к потолку. Но это ведь ещё не боль. Это не имеет ничего общего с настоящей болью, потому что его пока не пытали. Не пытали, но будут, потому что Саурон так и не нашёл Семь и Три. Потому что Келебримбор вообще ещё жив. Пока что его просто пытаются унизить, втоптать в грязь. Ему показывают: смотри, вот стража у дверей не твоего тронного зала. Вот стража у твоего трона. Вот ты — и ты в цепях. Ты хуже слуги. Келебримбор мог бы плеваться проклятиями в орков, но это бессмысленно, потому что они не знают его языка и потому что нужно беречь силы. Орки, видимо, не смеют пока к тебе притронулся. Им, видимо, не дали такого приказа. Бывшим королём, видимо, займётся сам повелитель. Келебримбор не хочет ждать, он хочет, чтобы всё скорее началось, потому что физическая боль отвлечёт, заставит забыть о всех этих метаниях и терзаниях, потому что у Тьелперинквара нет больше сил думать о том, выжил ли из его воинов хоть кто-то. Смогли ли они уйти? Смогли ли соедениться с войском Элронда? Идёт ли ещё бой или... Или. А женщины и дети? Эру, пощадили ли Сауроновы отродья хотя бы их? Как много эльфов погребено под завалами? Нет ответов. И никто Келебримбору их не даст, хоть попытаться спросить, должно быть, стоит. «Не сейчас. Тут не у кого спрашивать. Дождись, пока он придёт, ведь это случится. Вряд ли он откажется от удовольствия пытать тебя лично». Келебримбор ждёт. Он уже не чувствует рук, потому что его ноги едва касаются пола, а запястья, схваченные металлическими браслетами, уже изрезаны и покрыты синяками. Видит Эру, владыка Эрегиона привык носить совсем другие браслеты. Тьелперинквар кусает губу, потому что хочется кричать на кого-то, хочется выхаркать эту боль и ядовитую чёрную злобу, но он в огромной тронном зале всё ещё один (орки не в счёт). Келебримбор пытается понять, сколько прошло часов с момента его пленения и видит только дым за окном. Келебримбор ждёт. Спустя ещё какие-то минуты и часы, он то ли засыпает, истощённый, раненный и уставший, то ли теряет сознание. Но когда слышится шум и возня у дверей тронного зала, к которым король повёрнут спиной, он снова приходит в себя, в боку колет ещё сильнее, а руки, кажется, отмирают. За окном намного темнее, чем было, а значит, его обморок был всё же достаточно продолжительным. Келебримбор слышит тихие шаги. Он знает, что это не орки — они так и остались стоять у входа, а те, которые застыли по обе стороны от трона, опускают головы, не то в почтении, не то в боязни встретиться с рыжими глазами вошедшего. Гостя. Когда-то король и его приближённые, и его мастера, и весь его народ, величали Саурона посланником из благословенного Валинора, когда-то не Саурон — Аннатар обещал им такое же величие здесь, в Эрегионе. Теперь прекрасная столица прекрасного государства сожжена и изуродована. Теперь король стал пленником, прикованным к потолку собственного тронного зала. Теперь гость — хозяин. — Но, право же, золотце, ты сам во всём виноват, — голос звучит совсем рядом, прямо за спиной, и в нём легко различить ядовитую насмешку. Келебримбор теперь знает, что этот голос, в котором раньше переливались горные ручьи, первый проник ему под кожу и под рёбра. А потом впился осколком в нежную плоть. А сейчас он говорит: — ты бы мог не мешать мне наводить в Средиземье порядок, знаешь ли. И все тогда были бы живы и, может, даже счастливы. — Порядок? Ты зовёшь это порядком? — у Келебримбора из горла вырывается рык. Он рад, что теперь ему есть на кого кричать, но не рад, что у него совсем нет сил брыкаться, потому что рана на боку кровоточит и противно тянет. — Это — нет, не порядок, — спокойно говорит голос. Тьелперинквару хочется взвыть, когда он чувствует, как чужие руки касаются поясницы сквозь тунику (доспехи с Келебримбора давно сняли). Эта рука тоже более не закована в железо, потому что нолдо чувствует её обманчивое тепло. Почти нежность, — это я называю вынужденными мерами, потому что, видишь ли, такие недальновидные монархи как ты не понимают того блага, что я им несу и почему-то ему сопротивляются. Я бы мог взять своё по-хорошему. Но ты и твои друзья, вы выбрали иной путь и теперь пожинаете плоды. Бред. Что за бред он несёт, во имя Эру? Хочется впиться во вражескую глотку, но Келебримбор не может даже повернуть голову и взглянуть Саурону в его огненные глаза. Может лишь стискивать зубы и шипеть: — Ты зря тратишь время, дрянь. Я тебе ничего не скажу. Саурон на это раскатисто и издевательски смеётся. Келебримбору даже кажется, что орки вздрагивают от этого смеха, зная, что за ним не последует ничего хорошего. Руки Саурона в миг исчезают, а сам Саурон огибает пленника, так что теперь его можно разглядеть. Тьелперинквар теряет всю свою дарующую силы злость, когда понимает, что у его будущего мучителя всё то же красивое лицо, но на этом лице застыло выражение, которого никогда не могло быть у Аннатара. Если бы Аннатар только был. Если бы под его личиной не скрывалось... Чудовище? Да, будь всё проклято. Эти неестественно яркие глаза делают прекрасное лицо омерзительным и страшным. Таким, что хочется унизительно смотреть в пол, как делают это орки. Келебримбор запрещает себе опускать взгляд. Он чертит красивые изгибы чужих золотых кудрей, что теперь стали ярче, намного ярче. У Аннатара были небесные глаза и от него пахло лавандой. У Саурона вместо глаз огненные провалы, а пахнет от него, должно быть, гарью, кровью и смертью, но Келебримбор просто не может вырвать изнутри этот гнилой осколок, который больше походит на сияющий кусок мозаики (свою память). Келебримбор просто не может абстрагироваться и не думать. А Саурон медленно поднимается по ступеням трона короля Эрегиона, а затем садится, закидывая ногу на ногу и подпирает рукой подбородок. На пальце его сияет Кольцо. На ногах у него высокие сапоги с золотой вышивкой. На рукавах эта же вышивка. На груди красный камзол под чёрно-золотой мантией. — Вы все так говорите. Клянётесь молчать, думаете, что сможете быть стойкими, сможете не сдаться, сможете умереть достойно. А потом рыдаете в луже собственной мочи и крови и унизительно обещаете рассказать всё, что угодно, лишь бы только это прекратилось. Я предлагаю тебе сотрудничество, Тьелперинквар. Ты говоришь мне, где Кольца. Говоришь, где спрятал гномьи Семь и эльфийские Три, а я взамен сохраняю жизнь тебе и — в будущем — твоим друзьям. «Живы. Исилендил и остальные ещё живы». Саурон мерзко ухмыляется, глядя, как с лица Келебримбора слетает вся эта показная храбрость, как на мгновение (всего на мгновение) он задумывается. А затем проклинает себя за эти мысли, за эту слабость потому что: «Эта сволочь уже обманула тебя однажды. И обманет снова. Нет, не слушай его. Молчи и терпи». — У тебя не получится терпеть, — показная мягкость куда-то вдруг исчезает. Саурон сходит по ступенькам вниз, выглядя при этом зло и даже устало. Так, как будто ему самому уже порядком надоело изображать обаяние и милосердие. Из-под мантии он вдруг извлекает изящный тонкий кинжал, который уже спустя мгновение рассекает ткань туники нолдо от горла до самого живота. Келебримбор чувствует прохладное лезвие кожей, но оно пока не причиняет боль. Смешно, но Саурон мучает бывшего короля уже этим. Уже ожиданием боли. Властелин Мордора говорит гробовым голосом: — ты глупец, Тьелпэ. Келебримбору хочется сказать: «и без тебя знаю», но он только сжимает челюсти до скрипа в зубах, когда лезвие нежно гуляет по коже, почти гладит её, так что Тьелперинквар почти умоляет ранить его, потому что это... Слишком. Просто — слишком. Через секунду он готов пожалеть о своих недавних мыслях, ведь кинжал добирается до раны на боку и впивается в самый её край. В место, где разрывается кожа. Келебримбор закусывает губу — он не стонет. — Интересно, как быстро ты начнёшь кричать? — лезвие входит глубже. — Не дождёшься, — шипит Келебримбор. Он думает, что это ещё терпимо, это не слишком больно. Но Саурон эти мысли явно слышит, потому что он начинает проворачивать клинок прямо внутри раны и тогда Тьелперинквар не выдерживает и коротко вскрикивает. — Видишь, как быстро? Он в тебе меньше минуты, а ты уже не можешь сдерживать стоны, — Саурон шепчет это, наклоняясь к уху пленника. Тьелперинквар медленно распознаёт жестокий намёк, скрытый в этой фразе. Хочется смеяться, но на это не хватает сил. Все они уходят на то, чтобы не закричать снова, чтобы не орать на весь тронный зал и на весь дворец, потому что резкая боль в боку пульсирует с каждым проклятым поворотом лезвия. А потом кинжал неожиданно исчезает. Саурон смахивает с лезвия капли крови, а потом рассматривает свои пальцы, измазанные ею же с абсолютно равнодушным лицом. — Ну так что, Тьелпэ? Не хочешь мне помочь? Келебримбор молчит несколько мгновений, давая себя время. Время, чтобы передохнуть и подготовиться к новой порции боли. Затем он хрипит: — Обойдёшься. К этому невозможно привыкнуть, потому что его мучитель проводит тонкую аккуратную линию под ключицей, а потом вновь поворачивает руку, вгоняя лезвие под кожу. — Кольца, Тьелпэ. Мои Кольца. Где? — Саурон прикасается губами к уху Келебримбора совсем так, как прикасался тогда. В ту ночь. Тогда Тьелперинквар был абсолютно, невозможно, счастлив и думал, что так будет всегда. Теперь враг вновь обворожительно улыбается натягивая на лицо доброжелательную маску Аннатара и шепчет: — Ты мог бы быть счастлив и сейчас. Если бы только мне сказал... ...Но проблема в том, что теперь Келебримбор видит эту маску. Видит, как застывает подвижная мимика этого лица в привычном, родном выражении. От этого зрелища хочется самому насадиться на лезвие. — Я тебе ничего не скажу, прислужник Моргота. Сегодня ты победил, но вскоре падёшь, как и твой хозяин. Чужое лицо идёт рябью. Келебримбор думает: «что, такого не ожидал, мразь?» Но Саурон не тратит время на ругань и угрозы — он просто всаживает кинжал в тело Тьелперинквара по рукоять. И сознание вновь уплывает, потому что эта боль слишком сильная, чтобы Келебримбор мог её стерпеть. Когда какой-то орк обливает пленника ледяной водой, бывший владыка приходит в себя с пониманием того, какой глупостью было ждать этих пыток и надеяться на них. Физическая боль не утоляет душевную, а дополняет её. — О мой глупый король! — тянет тем временем мучитель, одним движением руки прогоняя орка, — ты, должно быть, уверен, что поступаешь благородно. Поступаешь правильно. Что сейчас, предприняв нелепую попытку меня разозлить, ты выгрызешь себе короткую и безболезненную дорогу в Мандос. Саурон запрокидывает голову Келебримбора и заглядывает ему в глаза. — Ты наивно полагаешь, что ошибся, когда поверил мне и стал моим учеником, но на самом деле ошибкой было пытаться сопротивляться мне. Организовывать эту нелепую, — враг выделяет последнее слово, вновь оказываясь за спиной пленника, — оборону. Как думаешь, сколько нолдор погибло во время неё, король? Сколько погибло по твоей вине? — По твоей. Только по твоей, дрянь, — рычит Келебримбор. А затем вскрикивает, когда кинжал вспарывает ткань туники и кожу на спине. Так же дядя Келегорм разделывал трупы мёртвых животных после охоты. Как жаль, что Келебримбор ещё не мёртв. — Все ваши идеалы глупы и бессмысленны, — сообщает Саурон, — то, ради чего вы живёте, то, ради чего вы умираете, на самом деле не несёт никакой ценности. Но скажи же мне, Тьелпэ, — враг снова склоняется над ухом Келебримбора и специально касается губами хрящика. Король смотрит на узоры потолка, но он вздрагивает, когда слышит: — скажи, каково узнать, что вся твоя вечная любовь оказалась обманом? Это невыносимо. Это болит, даже когда душа, казалось, умерла. — Ведь ты говорил, что любишь меня, а теперь называешь тварью и мразью, — в голосе Саурона притворная грусть, — как так, Тьелпэ? Какая же это любовь? — Я любил Аннатара, а не Морготового прислужника. И я тебе не Тьелпэ. Враг отстраняется. От стен тронного зала вновь отражается его смех, когда майа в который раз обходит Келебримбора, подбрасывая проклятый кинжал в руке. Тьелперинквару чудится, что, отскакивая от ладони Саурона, клинок раскаляется, будто в печи. Когда мучитель плашмя опускает лезвие под правой ключицей, пленник понимает, что ему не чудится. Король с ужасом улавливает запах горелого мяса. Он понимает, что горит сам, ведь Саурон с отвратительной педантичностью оставляет множество ожогов рядом друг с другом, чуть смещаяя лезвие. Получается алый цветок. — Говорю же, глупый. Ты вновь обманываешься, хотя знаешь, что это я Аннатар. Знаешь, что ты любил меня. Келебримбор кричит. Он бьётся в оковах, так что руки окончательно превращаются в кровавое месиво, а Саурон разглядывает свою работу с довольным и удовлетворённым видом мастера. Это продолжается ещё несколько мгновений, а потом выражение его лица резко меняется, будто он и дико устал от этого фарса и этого показного веселья. — Думаю, ты и сам понимаешь, что мне ничего не стоит превратить тебя в отвратительный обожжённый и изрезанный кусок мяса. Так прояви же благоразумие, Келебримбор. Скажи мне, где ты спрятал Кольца и я оставлю в живых Исилендила, обещаю. — Чего стоят твои обещания? — тихо спрашивает Тьелперинквар. Сил говорить громче уже просто нет, зато есть позорное желание, чтобы это закончилось. Хоть как-то. И ещё: «Исилендил будет жить. Пусть он будет жить». Бывший король тяжело дышит, будто решается. Смотрит на серьёзное и грозное лицо Саурона, на его нахмуренные брови, на его стянутые в полоску губы и понимает одну простую и ужасную истину: он любит его всё равно. Именно его, потому что Аннатар это действительно этот же майа. Аннатар — в нём. И от этого осознания вдруг исчезает броня из злости и обиды, оставляя голую полуживую душу, которая перенесла предательство. Перенесла и... Простила? Нет. Эру, нет. — Да. Я скажу тебе, где спрятаны Семь, — Саурон кивает и вновь приближается, нежно поглаживая Келебримбора по затылку, как псину, которая выполнила команду и заслужила лакомство. — Я слушаю. И Тьелперинквар говорит, ведь: «их всё равно ковал ты. Значит, их не жалко». Майа слушает его сбивчивые объяснения и кивает, когда Келебримбор замолкает, чтобы перевести дух. Затем майа на мгновение поворачивает к оркам и на каком-то грубом языке что-то приказывает, очевидно, отправляет искать Кольца. Когда они остаются одни, враг обхватывает руками лицо Тьелперинквара таким привычным жестом, что наворачиваются стыдные слёзы. — Ты всё сделал правильно. Ты молодец, — не Саурон — Аннатар оставляет на щеке Келебримбора нежный и благодарный поцелуй, а затем шепчет прямо в губы: — скажи мне, где эльфийские Кольца. Ты же так хотел, чтобы я их увидел. Хотел, чтобы я восхитился твоим мастерством. Хотел... В прошлой жизни, которая была до войны за Эрегион. Проигранной войны. — Ну же, — с нажим, но всё ещё мягко. Келебримбор догадывается, что Саурону ненавистна эта личина и необходимость её надевать, поэтому пленник молчит, испытывая терпение мучителя. И — да, наслаждаясь этими последними минутами жизни в его объятиях. Потому что эти руки совершенны в боли и удовольствии. Потому что Келебримбору кажется, что от огненных кудрей всё ещё пахнет лавандой, кузнями и счастьем. Потому что Саурон ошибся, когда сказал, что любовь была обманом. Потому что она не была — она есть. Келебримбор позволяет всем этим мыслям проскользнуть в голове, позволяет себе шевельнуться, чувствуя режущую боль во всё теле и уткнуться носом в затылок Саурона. Келебримбор вспоминает, что упоминание Моргота врага разозлило, пусть он это и отрицает. Король заставляет себя глухо рассмеётся, когда Властелин Мордора отстраняется, перехватывая в руке кинжал. Келебримбор даже теперь — самый настояший король. Король, когда выплёвывает: — Даже со всеми Кольцами мира ты не будешь владыкой Арды, потому что твой удел — согревать чужую постель. Ты же веками был подстилкой Моргота, а теперь почему-то решил, что... Удар — под рёбра. Захватывает дух. Келебримбор хрипит, кашляет кровью, которой в одно мгновение становится так много, что вот она — смерть. Вот оно — сладкое забвение. Саурон злится всего миг, а затем вновь мягко улыбается. — Я разгадал твой план, король. Считай, что это милосердие. Келебримбор успевает подумать, что он так и не выдал, где находятся эльфийские Кольца — слава Эру. Король делает рывок и целует чужой рот, пачкая лицо и одежды Саурона своей кровью. Делает последний вдох и шепчет: — Я люблю тебя. И будь ты проклят.

***

Майрон морщится, когда понимает, что у него руки по локоть в чужой крови и это не фигура речи. Мантия испорчена безвозвратно. Властелин Мордора отходит от ещё тёплого тела, а в голове всё крутится эта последняя предсмертная фраза Келебримбора. Внезапная и странная. Майрон оглядывает тронный зал, задерживаясь на луже крови, которая образовалась под ногами мёртвого короля. «Я уже проклят, если ты не знал», — думает враг свободных народов, чувствуя, как усталость вдруг наваливается на плечи. Он усмехается, рассматривая идею остаться в своих покоях с цветочными потолками ещё на одну ночь. — Эй. Снимите его, — орки, что стояли у дверей спешно бросаются исполнять приказ, но уже в дверях Майрон вновь поворачивается, криво ухмыляясь: — но не избавляйтесь пока от тела. Пусть король послужит нам знаменем. Пусть эльдар увидят, к чему приводит сопротивление. В коридоре валар взирают на майа со стен совсем как тогда, когда он впервые попал во дворец и восхищался этими прекрасными мозаиками и мастерством эльфов Эрегиона. Тогда Майрон был никем. Теперь Майрон взмахивает ладонью, и звёзды с волос владычицы Элентари опадают на пол, становясь простыми осколками стекла. «Тебе бы понравилось», — думает Саурон и рассекает кинжалом, что ещё измазан в крови короля, лицо Варды. В звоне стекла переплетается чужой раскатистый смех, и рука Властелина Мордора — всего на мгновение — вздрагивает. Он качает головой: «Показалось. Просто показалось».