Хвала отчаянным

Хвала отчаянью. Оно имеет ген И от отца передается к сыну. Как ни пытались вывести вакцину – То нитроглицерин, то гексоген. .... Отчаянье, плоди неуязвимых. Мы доблестное воинство твое.

«Милый друг. Любовь твоя придает мне неимоверные силы, я тебе говорил и говорю, что тебя Господь дал мне видимым Ангелом хранителем моим. Мы разлучены телами, но души наши неразлучны». «Анастасия Кондратьева, письмо Ваше застало меня в Иркутске, и весть о Вашем скором приезде здешнее общество воодушевила. Не смущайтесь внешнему виду города, он может быть обманчив в ту пору, которую Вам предстоит застать. Тем не менее, мы постараемся порадовать Вас – по мере своих сил». «Две почты уже я не получал от тебя писем; не знаю чему это приписать, неужели имеют жестокость лишить меня и сего утешения. Тебе трудно, очень трудно здесь будет, но я знаю, что если бы и еще несравненно труднее могло быть, то ты все будешь рад перенести из любви ко мне, и это убеждение делает то, что я никакой трудности для того не боюсь». «Милая Анастасия Кондратьевна, мне уже разрешена переписка со столицей, хоть она и ограничена сильно почтовым сообщением. Раз в месяц хорошо если приходят к нам сюда письма. Вы можете писать, ежели того хотите. В память о Вашем благородном отце или вопреки ей. Иногда, если мне будут ограничивать переписку, может быть, от лица супруги буду Вам писать». «Кондратий! если я из Киева давеча вечером выеду, то к концу недели жди в Петербурге. Заеду к тебе сразу по приезду. Твои новые стихи, дошедшие до меня здесь… а, впрочем, лично обсудим всё это. Люблю тебя со всей страстью, с которой человек, свято преданный своей родине, может любить ее надежду и веру, и вождя ее на путях благоденствия.

Твой сердечный друг, Сергей Трубецкой»

      Не доехав несколько саженей до паперти, по которой можно уже было пройти, не замаравшись, до гостиницы, нагруженная всяческим хламом бричка, выдержавшая бездорожье от самого Томска до Иркутска, наконец сдалась и с легким стоном отделила от себя колесо, увязая в распутице, по которой тут же принялось пробираться мужичье. Дверь повозки распахнулась, и оттуда с сальной улыбочкой выполз мужчина в помятом и замызганном мундире. – Мы-с сейчас-с изволим-с вас-с на ручках-с то днести-с... – по сбивчивой речи мужчины и его легкому покачиванию было понятно, что он был мертвецки пьян, но это не останавливало его от попыток галантно ухаживать за спутницей, которая резко одернула его, как только руки зашли слишком далеко: – Петр Николаевич, поимейте совесть! Вы же из бывших офицеров! – Я бы сказал, кого поимею, душа моя, – пропел разжалованный десять лет назад корнет, – но вы осерчаете.       К бричке тем временем по весенней хляби сбегались чумазые бедняцкие ребятишки: приезд любого обоза по Московскому тракту всегда вызывал ажиотаж и интерес. В окошке показалась бледная женская рука, которая тут же задернула шторку, и ее владелица выдохнула сквозь стиснутые зубы: – Свистунов, проваливай отсюда – иди номер сними, вещи перенеси, я нормально не спала неделю. Видеть твою рожу больше не могу. – Я сам не могу, Анастасия Кондратьевна, знали бы вы, какая напасть: как подхожу умыться, а там эта паскуда на меня смотрит! С самого Питербурха смотрела, Анастасия Кондратьевна!       Девушка неприятно дернулась при упоминании столицы и криво улыбнулась, вцепляясь в ручку брички и выпрыгивая в руки кучера, игнорируя похабный взгляд своего спутника. Кучер крякнул и поставил барыню на подмостки, плюхаясь рядом и игнорируя ее недовольный взгляд. – Свистунов, – снова цыкнула девушка, – бери вещи и проваливай. Я две недели тебя терпела. Пьяный корнет щелкнул было каблуками, показывая, что повинуется, но вдруг увидел знакомого и радостно развел руками, чуть не падая лицом в дорожную грязь: – Евгений Петрович! Рад-с вас видеть-с в добром здравии-с! Узнаете, Свистунова, корнета Павловского полка? С вами-с конституцию писал, да железо ковал!       Настя дернулась снова, боязливо прикрывая лицо тыльной стороной ладони, затянутой в довольно потрепанную перчатку, но Оболенский расхохотался, отпихивая от себя корнета и брезгливо отряхивая пальто: – Пётр Николаевич, вы про конституцию-то поменьше вещайте, наш губернатор, бедный, боится, что кто-то жандармам настучит, и ему прилетит. Все же не в Чите, друг мой, в Иркутске. А что за спутница ваша? Не представите?       Девушка, чуть успокоившись словами Оболенского, руки от лица не отняла, страшась быть узнанной, но оклик позади развеял все ее планы на инкогнито: – Анастасия Кондратьевна, а я вас в гостинице ждал, сочувствую поломке, но вы, чай, от самой Самары к дороге привыкли, удивительно, что не поломались где-то всредь тайги.       Она обернулась на голос и увидела мужчину — некогда великолепный и статный, сейчас он был измучен каторгой: кожа стягивала острые скулы, под глазами, впавшими внутрь, залегли морщины, лицо приобрело какой-то желтушный оттенок, а гвардейская выправка сломалась, будто перебитая чьим-то хлестким ударом. Мало чего осталось от блистательного Сергея Петровича, которого она помнила по частым визитам в их дом, но он все же был живым и стоял перед нею, спокойно улыбаясь — живой, в отличие от человека, чью фамилию она носила. Настю захлестнула отчаянная злоба, которая тут же сменилась фонящим раздражением — измученная долгой дорогой, она не в состоянии была испытывать что-то сильное и яркое — и завистью к пацану, которого Трубецкой потрепал по голове и отпустил с записочкой в руке. У этого сверкающего пятками сорванца он отца не совращал, не возводил на эшафот, не оставлял памятью о пьяном попе, который пришел с казни передать отцовское благословение. Трубецкой был тем, кто научил российское дворянство мечтать. Настю он научил ненавидеть. – Оболенский выходил на смену в Чите только раз, – пьяно булькнул над ухом Свистунов, – да и Волконский себя берег, как мог. А этот пахал, как не в себя, мы все его побаиваемся...       Он потянулся к Насте за поцелуем, но она решительно его оттолкнула, и он наконец растянулся в колее — не обращая на корнета внимания, Анастасия Кондратьевна подошла к Трубецкому и устало кивнула. – Добрый день, Сергей Петрович. – Польщен вашим визитом, – галантно поклонился он, – никак не ожидал, что ответом на мое письмо станет такая радость.       Настя сжала пальцы в кулаки, стараясь не выдавать своего раздражения: в глубине глаз бывшего князя мелькнула нерастраченная харизма, обаяние, которому поддался ее отец и утонул. Она не собиралась повторять его ошибки — ей, в отличие от поэта на эшафоте, терять было нечего. – Да это же Рылеева! Настенька, маленький ангелочек наших собраний! – осенило вдруг Оболенского, – Настасья Кондратьевна! Какое счастье! Какая радость! – Князь, Настасьями зовут только распутных и деревенских девок, – одернула его раздраженно девушка, – вы в своей глуши окончательно от этикета отбились? Я из Тевяшевых, а этот род, к вашему сведению, в "Бархатной книге" числится — когда ее писали, про вас и не слышали.       Оболенский замолчал, чуть пристыженный и явно напуганный ее дерзостью, но нашелся Трубецкой: – Анастасия Кондратьевна, дозвольте вас проводить в вашу комнату в гостинице — вы, наверное, устали с дороги, выспитесь, отдохните, а вечером, если пожелаете, можем выйти в свет: у Волконских сегодня прием, моя жена уже там, готовят чтение Пушкина. Будет его друг, лицеист, Пущин — Кюхельбекер, к сожалению, свой предел дней в городе исчерпал и отсиживается в деревне у Байкала.       Настя устало кивнула: пусть так. Ее ненависть улеглась, спокойная, что нашла наконец объект своих вожделений, и она чувствовала только усталость. Свистунов вылез из грязи и жалобно захныкал: – А мне куда, душенька? Не пустишь ли с собой? Смущенная его обществом, Рылеева раздраженно пнула корнета в бок: – Сказала же, Петр Николаевич, проваливай. – Она воровато оглянулась по сторонам и нагнулась к уху мужчины, – Потом приходи, после вечера. Только тайно. Кончились твои каникулы. ***       Ссыльные декабристы в Иркутске жили хорошо. И Трубецким, и Волконским обозы шли целой вереницей – книги, свечи, одежды, меха, золото, элементы интерьера. Екатерина Ивановна Трубецкая получала сборники из Парижа и выписывала из них себе платья, скроенные по последней моде, и безделушки в дом, способные украсить их небольшой особняк. Вечерами собирались, и местная знать, не обращая внимания на их статус изменников и осужденных, прислушивалась, надеясь уловить между интонаций модные столичные темы, пусть они устарели лет на пять, прошедших с отъезда, но здесь все равно почитались за новинки.       Приезд Анастасии Рылеевой был еще и потому событием для местных, что она, как и многие другие, приезжавшие в гости до нее, прибывала напрямую из столицы, а значит, носила платья последней моды и вообще была ближе к центру, чем все они, невольно или вольно запертые здесь, у озера величиною с бездну. Трубецкой уже привык к нему, перестал считать чем-то мистическим и далеким. Они с Волконским ездили туда на рыбалку по весне, а в начале этой зимы целым кружком выезжали кататься на коньках, и простые зимние радости доставляли и бывшим декабристам, и их женам такое счастье, какого они за всю юности в столице, должно быть, не испытывали. Настю, наверное, тоже свозят туда. – Чего она бегает от меня? – Трубецкой, румяный от мороза, стряхивал с парадного кителя снег, смеясь над очередной шуткой Рылеева. Жена поэта вышла поздороваться и предупредила, что обед накроют только через час, а его маленькая дочь, пришедшая с мамой приветствовать гостя, вцепилась в ее юбку, покраснела и рванула прочь, путаясь в полах широкого белого платьица. – Влюблена, должно быть, первой детской любовью, – Кондратий потрепал его по плечу, – Ты же знаешь, как это бывает. Видел себя? Блестящий офицер, герой войны, которого нахваливают на каждом балу, подарки ей даришь, на руках ее носишь. Где тут не влюбиться?       Князь, прищурившись, некоторое время вглядывался в коридор, в конце которого скрылась Настасья. Он держал ее на руках, пока они обсуждали проекты Конституций и реформы по преобразованию государства, позволял кормить себе печеньем с рук и целовал ее белые кудри. Она была ребенком, а у них с Катериной своих пока не было, и он не мог не поддаваться своему желанию быть с нею. Она была надеждой России – как и то, о чем они говорили. И если свою жену Кондратий всегда просил уйти, потому что знание ненароком могло подвергнуть ее опасности, то в маленькой смешливой девочке он не видел ничего непозволительного.       Поэтому и Трубецкой, и – он был уверен – Оболенский, Муравьев-Апостол и даже Пестель больше всего любили собираться здесь, у Рылеева, в двух шагах от Исаакиевского собора. Потому что тут перед их глазами была семья – что-то реальное и осязаемое, за что стоило бороться. – Настенька, – Трубецкой присел перед ней на корточки в следующий визит. Она стыдливо отвернулась и смешно выставила вперед ножку в белом чулке, – Настенька, посмотрите на меня. У нее были отцовские глаза и материнская бледность, и смотрела она с любопытством и смущением, но без страха – так тоже смотрел ее отец. – Настя, Вы любите не меня, Вы просто любите, это разные совсем вещи. Вы можете меня не бояться, я Вам зла не причиню. Когда Трубецкой вернулся в 1825-ом, ее он уже не застал. Всё случилось слишком быстро, чтобы им можно было встретиться.

***

– Здесь, безусловно, лучшие номера в Иркутске, Анастасия Кондратьевна, хоть этот город и не располагает таким количеством удобных для проживания мест, как Вы привыкли, – он распахнул перед нею дверь, придерживая ее. Слуги шли за ними с вещами. – Откуда Вам знать, к чему я привыкла, а к чему нет? – тихо откликнулась она, и он замер, чуть повернув голову в ту сторону, где спокойная, замершая Ангара за оковами набережной петляла вечностью. Несмотря на любовь и уважение товарищей по несчастью, вместе с ним сосланных сюда, ему знакомы были и этот взгляд, и эти интонации.       Презрение, недоумение и упрек. Много дней в столице с ним общались только так. Бенкендорф в тюремной камере, Николай Павлович Романов – в своем кабинете; все, кого он встречал потом. «Что было в этой голове, когда Вы, с Вашим именем, с Вашей фамилией, вошли в такое дело? Гвардии полковник! Князь Трубецкой!». Сергей никогда не мог взять в толк, почему в России один неверный шаг сразу подводит черту подо всей дорогой, почему никогда нельзя вернуться на тот путь, который избрал для себя, а нужно барахтаться в грязи, которую безжалостно выбрала для тебя эта гремучая страна, и позорно дезертировать, как Наполеон в 1812 году. Он был первым среди равных на той войне. Лучшим из декабристов, идеологом движения. Первым в списке на расстрел. И хоть у них не было шансов победить, и все это понимали, козлом отпущения и главным предателем объявили его, а Трубецкой не стал ничего объяснять, потому что устал быть падалью, на которую набросилась стая правительственных гиен. Пусть думают о нем, как хотят. Он знает свое честное имя, крови на его руках нет, его честь не запятнана. – Я Вас оставлю, Анастасия Кондратьевна, отдыхайте с дороги, – он вновь коротко ей поклонился, – Встреча назначена на восемь. Я пришлю за Вами экипаж.       На лестнице, запахивая шубу плотнее и сухими губами перебирая воздух, он снова, прикрыв глаза, вспомнил ее отца, и что-то шевельнулось внутри давно позабытым раскаянием. Он был тихим, мягким и смиренным на каторге, и никто не узнал бы в нем ни героя войны, ни революционера, ни тем более диктатора, которым даже Рылеев на допросе его объявил, но сейчас, когда каторга закончилась, оставив вместо себя только ссылку, ему уже не было нужды замаливать грехи, их не осталось. Сергей Трубецкой был сломлен, но назад шагать он не собирался. У него оставалась еще вера в высшее повеление Господа, пославшего им всем ровно столько испытаний, сколько можно снести.

***

– Так зачем она приехала? – Катерина, поправившаяся из-за очередной беременности, собиралась на прием, пудрясь. – Не знаю, может быть, надеется понять что-то, – Трубецкой пожал плечами. – И как ее только Государь отпустил! – женщина всплеснула руками, – Такая маленькая еще! – Вполне взрослая девушка, – опальный князь закурил, – Правда будет Пущин сегодня? – Должен быть, у него день посещений.

***

      В парадном костюме с легкой тростью вместе именного оружия, в свете канделябров и в окружении дам Трубецкой вновь выглядел самим собой. Осунувшийся, постаревший человек будто бы остался там, на улице, а сюда, в парадную залу особняка Волконских, вошел князь, титул которого существовал не только на бумагах и в воспоминаниях современников, но и был здесь, с ним рядом – в его походке, в волосах, убранных назад, в глазах, смотревших прямо и ясно. Таким же взглядом он смотрел на Николая в день допроса. Без тени страха. В последний раз ему было страшно в 1812 году. И там он понял, что смерть – это трава, которая прорастает на Бородинском поле, когда ты возвращаешься туда через несколько лет, чтобы вновь увидеть место, где потерял так много, и понимаешь всего лишь, что смерти нет. – Анастасия Кондратьева прибыли-с, – Свистунов, прежде недопускаемый к здешнему обществу, но теперь приехавший вместе с Рылеевой, вальяжно шаркнул ногой. Трубецкой чуть улыбнулся уголком губ, не поворачиваясь к нему и продолжая смотреть на свою жену: – Подите прочь, Петр Николаевич, Ваше общество мне омерзительно. – Ох, какая она красавица, – добрая Катерина вновь всплеснула руками и обхватила по привычке свой выдающийся живот. Она смотрела за спину мужа, туда, куда повернулись все гости. Трубецкой тоже медленно обернулся. И словно во время торжества хрустальный бокал, упав со стола, разлетелся осколками во все стороны, так и Иркутск вдруг лопнул, разорвался оглушительным снарядом, перестал быть.       Они вновь в Петербурге, Волконские дают прием в своем доме на Фонтанке, Голицын только что пришел с супругой, ожидают императора и Великих Князей, шампанское пенится, льется, шипит по бокалам, бриллианты на шеях девушек, и он – пальцы в чернилах, кудри рассеянно падают на лицо, ступает широким шагом, пиджак накинут на плечи. Трубецкой, перепрыгивая пролеты, несется ему навстречу, обнимает, они смеются. Оболенский, прислонившись к стенке, наблюдает за ними, ревнует этому счастью. Бестужев о чем-то спорит с Пестелем. Константин Павлович, вернувшийся из Варшавы, рассказывает о своем победоносном брате. Александр губит шампанское рядом с ним. Всё хорошо. Всё хорошо. Кондратий жив.       Трубецкого выбрасывает прибойной волной на берег, и он, барахтаясь в тине, жадно глотает ртом воздух. Как она похожа на отца. Не фигурой, не манерой вести себя и даже не лицом, только глазами. «Тюрьма мне в честь», он знал эти последние стихи Рылеева, и мысленно всегда отвечал: «Каторга мне в честь». Он поэтому трудился дольше всех и усерднее, ему казалось, это успокоило бы Рылеева, дало бы ему что-то, хоть что-то, пусть и самую малость, для оправданий друга. – Анастасия Кондратьевна, – Трубецкой улыбается ей. Нет, это не он потерял столицу, это столица потеряла его, и князь теперь здесь, у себя, устроил новую Россию, и это к нему, а не к императору, съезжались на поклон, и это он, владелец дум, несостоявшийся диктатор, стал теперь серым кардиналом теневой России. Он забрал их всех с собой в историю. И ее заберет тоже. – Какой прекрасный салон, – она чуть ведет плечом и поджимает губы, – жаль, мой отец не может этого видеть. – Уверена, он был бы счастлив за друзей, – мягко вставляет Екатерина Трубецкая. Ее муж пытается сдержать усмешку, но потом отпускает ее к уголкам губ. «Нет, Кондратий никогда не бывал счастлив за друзей. Он был счастлив только за Россию».