Хвала отчаянным

      Первый раз был не таким патетическим, как его Насте описывали в институте благородных девиц — ни грязи, ни пафоса, ни торжественности. В прочем, у институток от благородности было лишь название: каждая ожидала, что в очередной из своих августейших визитов императрица выберет фаворитку и подложит под одного из богатейших женихов страны. Какая, в сущности, была разница — ложиться под надушенного гвардейца, капризного князька или молодого ямщика, пышащего силой и здоровьем.       По словам матушки, Кондратий Рылеев был единственным, кто ратовал за настоящую демократию, как в Америке — в этом смысле его дочь пошла еще дальше, и вместо южной стороны (отец так и не смирился с мыслью о том, что крепостные люди заслуживают прав не меньших, чем он) приняла северную, положив свое девичье естество на алтарь равенства. Дальше все пошло проще — терять Анастасии Кондратьевне было абсолютно нечего, кроме пачки отцовских стихов, писем и пятиста рублей, которые удалось выторговать у матушки перед окончательным с ней разрывом. Свистунов много пил и плохо мылся, но Настя спуталась с ним, мысля о том, что за любой грех положена расплата: ее состоял не в том, что она отреклась от порядочной жизни, а в том, что не сразу последовала заветам отца. Ее место было не здесь, в шатающихся дворцах самовластья, а в прекрасной России будущего, где каждый дышал воздухом свободы. — Евгений Петрович, позвольте извиниться, — Настя чуть склонила голову перед Оболенским, входя в гостиную, всем своим видом показывая, что ничуть не раскаивается,а говорит лишь потому, что хочет напомнить о своем знании этикета, — давеча сказала, что ваш род не в "Бархатной книге", и как могло из головы вылететь, что ваша фамилия... — Все в порядке, — успокоил ее декабрист, — вы были с дороги, в расстроенных чувствах. Я понимаю. Рылеева едва улыбнулась — ее пустые извинения чуть пробили брешь: вот она, столичная штучка, совсем неидеальна, и потому может считаться своею. Про равенство не говорили — здесь по умолчанию любой из декабристов был на голову выше и местных, и столичных, страдалец за правду и Отечество... — Констанин Павлович от холеры скончался, слышали? — Настин вопрос был обращен в пустоту, но моментально привлек к себе все внимание. — Как так? — всплеснула руками Волконская, — разве не в честном бою с поляками? — Нет, от холеры. Он с поляками в честный бой не вступал — считал, что их испортила дарованная им конституция.       Ее слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Они знали, как геройствовать на поле боя, переступая через трупы солдат, ведомых Наполеоном; они знали, как устраивать заговоры, и в тайне ото всех плести интриги; они знали, как бороться за благоденствие и страдать за него, отвечать за принятые решения и сохранять свое достоинство даже в самых страшных острогах — но как смотреть на то, что девчонка, приехавшая сюда буквально ради них, с садистким удовлетворением ребенка, отрывающего крылья мухе, размазывает по стеклу их мечту, оставшуюся в их сердцах недостижимым идеалом, они не умели.       Волконский вцепился в бокал с шампанским, острожно переводя взгляд на главу иркутской жандармерии и на губернатора города; Оболенский отвернулся, глотая воздух, чтобы ответить что-то про Пушкина гостям; декабристы, которых можно было узнать среди гостей по какому-то внутреннему стержню — Настя полагала, что это незыблемое убеждение в собственном мученичестве и святости — нервно переминались с ноги на ногу. Трубецкая противно и по-бабьи держала живот, будто закрывала уши нерожденному еще ребенку, чтобы он не чувствовал кощунственных слов, и даже Свистунов нехорошо и гневно позеленел, но осознавая собственную ничтожность перед девушкой, нерешительно молчал. — В Польше теперь все совсем плохо — впрочем, что и следовало ожидать для любой части мира, которая принимает на себя бремя принадлежности к Российской империи, — закончила свою мысль Настя и повернулась к Трубецкому, — Сергей Петрович, что скажете?       Детство приносило обрывочность восторга князя — он восхищался всеми, от Константина Павловича до Кондратия, разливавшего гостям шампанское, он был радостен и Насте — в том числе поэтому она намеренно разочаровывала его, взбегая на метафорический эшафот, чтобы однажды князь сдался и полез в петлю вслед за своим ближайшим другом и соратником. Она приехала, чтобы Трубецкой умер наконец — не только для царя и его приспешников, но для отчизны и для себя. Как умерла она. Как остался жив навечно ее отец. — Может, выйдем на улицу, Анастасия Кондратьевна? Она кивнула — на улице, зябко ежась от легкого весеннего морозца, достала сигаретку и по-солдатски ее закурила. Трубецкой хотел было сделать ей замечание, но осекся, и Настя усмехнулась: — Что, видите во мне маленькую девочку, Сергей Петрович? Спешу вас разочаровать — я выросла, и боюсь, невинность уже потеряла, а опыт еще не успела приобрести, да и вряд ли успею. Заболеть, как этот ваш Константин несчастный, холерой, да помереть. — Что вы такое говорите, Настенька... - пробормотал шокированный Трубецкой. Рылеева посмотрела на него с пьяной и суицидной озорцой: вот ведь бедный дурак, думает, из жалости или из гордости за отца за тридевять земель прикатилась. — Вам не нравится мое веселье, князь? — Странное у вас веселье, меня что-то знобит от него.       Он обернулся на нее, сглатывая слезы и улыбаясь сквозь них, и Настя вдруг увидела ясно, будто бы в отражении родниковой воды, как он так же улыбается Кондратию, и он улыбается ему в ответ, и вот они уже заговорщики не в революции, но в любви. Было в этом что-то, ей совершенно неподвластное, непонятное, но чувство внутри подсказывало, что если она сейчас потянется, то он ответит — и правда, Сергей Петрович почти поцеловал ее, не как дочь или сестру, но иначе, в последний момент только одумываясь. — Князь, — охрипшим голосом позвала его Настя, не осознавая еще в полной мере произошедших с ней изменений, — мне ведь и правда терять нечего, а мы в такой глуши, что далеки и от надзора, и от Бога, и если нас что-то и держит, то только звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас. Но звезд сегодня что-то не видно, а нравственный ваш закон сломался еще на Сенатской площади. — Она явственно теперь видела, что он ее хочет, и ответная страсть боролась внутри со мстительным удовлетворением от того, что ее домыслы оправдались, и отцовский названный брат в действительности оказался подонком, — тогда струсили, не струсьте хоть сейчас.

***

Она была его ребенком, его страной, его умершим рано другом, его верой в поэзию и его войной. Все эти понятия, нечеткие и размытые, вдруг приобрели ясность, словно запотевшее стекло протекли, а за ним – Сенатская площадь, полки на ней, светлый затылок Рылеева, и ты сидишь в душной комнате, парализован от ужаса, больше не можешь ему помочь. – Анастасия Кондратьевна, – с горечью позвал девушку опальный князь, – не говорите, прошу Вас, о вещах, в которых не разбираетесь. Мне Вас жаль. Вы не знали всех этих добрых, благородных людей, желавших только блага своему Отечеству. Увы, Вы не знали ни цесаревича Константина Павловича, ни своего отца, о чем я безмерно сожалею. Но я знаю, что если бы ему довелось увидеть Вас сейчас, он бы Вас осудил – безжалостно, как только он один умел. – Не смейте говорить со мной об отце, – она сжала губы. – Нет, я буду, – Трубецкой мотнул головой, – потому что Вы выговариваете людям, у которых уже нет надежды, но есть вера, все те подлости, которые были здесь произнесены сегодня. Вы кичитесь собственной греховностью, меж тем греховность – не повод для гордости. Отнюдь. Анастасия. Настя. Будьте достойны имени, которое носите. Ему казалось, что она сейчас его ударит, и она это сделала. Обвинения в трусости прилетели едкой пощечиной по лицу. Трубецкой прикрыл глаза и отступил на шаг. Много лет терзавший его образ приобрёл, наконец, физическую форму, но страдания от этого не утихли, а лишь разгорелись с новою силою. Она стала той спичкой, что вновь зажгла пожар в его терзающейся душе. "Зачем Вы приехали?", – хотел было спросить декабрист, но он знал ответ на свой вопрос. Она приехала мстить. И она пока не знала, но очень скоро ей это откроется, что ей не нужно произносить речей и курить на ветру сигареты, ей достаточно просто быть. Она привезла с собой из Петербурга и прошлого ясный взгляд своего отца, и Трубецкой не мог ему противиться. Покрытые тиной и пылью от времени, перед его глазами вновь восставали полки Сенатской площади, только командовал ими не он, а Рылеев. И князь корчился по ночам в ожидании, когда приедет его дочь, чтобы, наконец, петля эшафота, отсроченная на много лет, добралась и до его шеи – как и следовало с самого начала. "Выбей почву из-под ног, Настя, подари мне, наконец, покой".

***

Трубецкой влетает в кабинет Рылеева, не сняв кителя, и одной рукой подхватывает Настю с колен товарища, а другой — сгребает его за грудки и зло выдыхает в лицо, так что маленькая девочка с испугу рефлекторно утыкается князю в шею: — Кондратий, ты что творишь? Какая, к чертям собачьим, дуэль? Ты хоть понимаешь, что на кону стоит? Что сталось бы с нами, если бы тебя убили?! — Наше дело правое, — улыбаясь, сдавленно сипит Рылеев, — выживет и без меня, и рано или поздно вспыхнет праведным пожаром. — Дело, может, и проживет, но я, — Трубецкой запинается и поправляется тут же, — мы все без тебя, Кондратий Федорович, не сможем. Кондратий все еще улыбается и предпринимает мягкую попытку освободиться: — Сергей Петрович, голубчик, дуэль месяц назад была, я был всего лишь секундантом — что ты сейчас-то взбеленился? — Я месяц назад в отъезде был! Всего лишь секундантом! — Трубецкой нервно отскакивает к окну и принимается разглядывать, как в небе начинается дождь, — ты слишком беспечен, Кондратий Федорович, мы только начали обсуждение конституции, и твои замечания... Твой пытливый ум... Он больше не может злиться — от испуга — на друга, и маленькая Настя остро чувствует этот перелом — она чуть отстраняется от Трубецкого и принимается играться модно остриженными вихрастыми бакенбардами.       За двадцать лет его улыбка не переменилась в своей живости, будто не было месяцев допросов в казематах Петропавловской крепости, трехнедельного перегона сюда из столицы, кандалов, которые не снимали по полгода, рудников и сибирских морозов. Насте хотелось подойти к нему и почти забытым движением намотать вихор на палец — только поздно уже было, отец не отнимет сейчас с чужих рук и не скажет пойти тихо почитать что-то в углу, пока взрослые разговаривают; да и с Трубецким больше не чувствовала она себя защищенной, не могла доверить жизнь: если ему тысячи солдат доверились на Сенатской, а он даже навстречу к ним не вышел, то что уж теперь говорить. — Про Анненкова не слышали? — уединение вернувшейся к гостям Рылеевой нарушила младшая дочь Волконского, которая единственная изо всех присутствующих выдавала свою тоску по цивильной жизни и столице: остальные держались будто подчеркнуто отстраненно не бросали и намека на любопытствующий взгляд и не интересовались новоприбывшей гостьей. — А что Анненков? — скучающе переспросила Настя. — Жена его выписала через знакомых из Парижа ткани и альбом, и у себя под Тюменью устраивает теперь показы. Живут же люди — Петербург в любой деревне устроят...       В ее словах проглядывалась плохо скрываемая идеологией и воспитанием тоска. Девушка хотела было пощадить бедную княгиню без титула и имени, жертву выбора собственного отца, но ею вдруг овладела злость: ее саму не щадил никто, и отца не оставил, выкидывая только ворох воспоминаний и дурных стихов, которые положено было теперь чтить и почитать, как мученические реликвии. — Петербург, дорогая моя Елена Сергеевна, можно устроить только на Неве, — хищно протянула Анастасия Кондратьевна, — балы устраивают-с, потешные бои на Марсовом, в эту зиму через Неву ледяную переправу устроили, и мы с гимназистками ходили на коньках кататься каждый вечер.       Девочка задрожала, как осиновый лист, и все снова замерло, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть, но Волконский объявил о том, что подают эклеры, а завтра они с Трубецким достроят горку, и можно будет развлечься последние зимние месяцы, прежде чем Сибирь впустит в себя короткую и сырую весну, которую тут же сменит жаркое и паленое лето.

***

– Кондратий! – в столице выдалась снежная зима, и Трубецкой, бросив экипаж у нового строящегося собора, пошел пешком, увязая в сугробах. Рылеев в полушубке нараспашку помогал дворецким расчищать подходы к дому, иначе никто не мог пробраться. – Князь! – его меховая шапка сбилась набок, и когда они обнялись, упала. – Я подниму, – Трубецкой играючи подхватил ее, – не отдам больше. – Право, князь, что за шутки! Давно Вы в Петербурге? – Наш полк здесь теперь расквартирован, так что я, ежели будет на то воля Господа и Государя, остаюсь надолго. Ему показалось – он знал, что показалось –, что в глазах поэта промелькнуло облегчение. – Вот это новости, Серёжа! Нужно было писать! Мы бы собрали всех. "Не надо всех. Мне тебя достаточно". – Будет ещё время, будет, – Трубецкой улыбается. Ему предстоит блестящая карьера. Лет через пять он станет генералом. Александр Павлович его любит, и он знает, что братья императора – Великие Князья Николай, Константин и Михаил – разделяют эту симпатию. – Юсуповы там дальше по Мойке дворец купили, – Рылеев указывает рукой в сторону дальше от Зимнего, туда, где узкая речушка делает поворот, – Стройка вовсю, гремят. Хочешь, пройдёмся? – Пройдемся, – Трубецкой шагает рядом с ним. На той стороне набережной марширует полк, и князь вытягивается по струнке, салютуя им, а гвардейцы отдают честь старшему по званию, прикладываясь к головным уборам. – С Вами невозможно по городу пройти, Серёжа, – мягко упрекает его Рылеев. – Напротив, это вас скоро будут узнавать чаще моего. Слава о Вашем слове дошла и к нам в Нижний Новгород. – Вы мне льстите, светлейший князь. Пушкин пару месяцев назад совершенно меня раскритиковал, – Рылеев смешно топчется на месте. – Александр Сергеевич не замечает ничьих достоинств, кроме друга нашего Ивана Ивановича, – Трубецкой смеётся. – И то верно, – они идут дальше вдоль Мойки, снег беспрерывно падает, война с Наполеоном закончилась десять лет назад, это они ее выиграли, они победители, новое Отечество гремит стройками и парадами, от Александра ждут отмены крепостного права, всё полнится надеждой и радостью. Трубецкой оборачивается на кирху, загораживающую сейчас весь вид вплоть до Дворцовой площади. – Говорят, новый храм будет больше нее, – задумчиво прикидывает князь. – Построят новую громаду, – задумчиво отвечает Рылеев. Трубецкой сбивает снег с его шапки и отдаёт ее другу. – Зачем она здесь? – Волконский скромно и тихо, будто это не его дом, пробивается сквозь толпу к Трубецкому, – Что она сказала? – Настасья Кондратьевна очень устала с дороги, простим ей небольшую дерзость, случайно здесь оброненную, – примирительно предлагает Сергей Петрович. Он знает, что прежний Волконский вскочил бы на ноги и спросил гневно: "Да с чего же прощать?", но нынешний лишь кивает смиренно. – Что ж, простим. Я буду Вам безмерно благодарен, ежели Вы, Сергей Петрович, поможете мне завтра с горкой для ребятишек, как мы и условились. – Конечно, Сергей Григорьевич. К которому часу приехать?

***

      Сергей Петрович мучается от ночных кошмаров. Стоит ему сомкнуть глаза с ожиданием блаженного забытья и неги, как тело предательски обманывает его, и разжалованному полковнику мерещится падение, а глаза, компенсируя физические ощущения, дарят ему картину из прошлого, которую он никогда не видел, но которую мог себе представить.       Солнечный Петербург – он до сих пор помнил погоду в тот последний день – играется ветрами, как мальчишка, и пятеро заговорщиков синхронно ступают на эшафот. Они готовы к смерти, но Трубецкой – нет. Он бежит со всех ног, торопится, но не успевает.       Князь рывком садится на кровати, тяжело дыша. Катерина сонно поднимается вслед за ним. – Ты кричал, мой ангел. Опять дурные сны? – женщина обнимает его, и он утыкается себе в колени. – Да, просто дурной сон. Засыпай без меня. Он выбирается из кровати и плетётся в коридор, устало шаркая ногами. Она молода и красива. Он, хоть и не выглядит так блистательно, как в Петербурге раньше, всё же ещё хорош. Что их держит? Нравственный закон внутри. А есть ли тот закон? Разве не всё истинно, что дозволено? И разве не всё тогда дозволено, потому что истины нет? Трубецкой запахивает домашний халат и садится за стол. Он пишет мемуары, чтобы она когда-нибудь их прочла.