Хвала отчаянным

Настя лежала на лавке и заходилась в сухом кашле, тяжелым обручем сдавливавшем ей ребра. Рядом суетилась служанка, пытаясь подсунуть травяной сбор, но девушка болезненно морщилась и продолжала сгибаться пополам опять. Когда ей было четыре года, она подхватила коклюш и страшно болела, и отец, сбежав от домочадцев, не знавших, куда деться, поехал в лавку к купцам и привез ей ярких, марких цветных карандашей. Настя не могла тогда пошевелиться — не то что рисовать — и поэтому только лежала в постели, перебирая грифели и пачкая пальцы. Настоящая русская рулетка — не та безумная шалость, которую придумали французские офицеры с револьвером — а игра в лотерею, воскресни или умри. Тогда Настя ожила, как оживала и потом, но запас удачи все уменьшался и уменьшался, а руки марались в грязи, а не в лазури и охре. — Сергей Петрович, — Рылеев взъерошил волосы дочери и достал еще белых листов — она изрисовывала бумагу со страшной скоростью, — Польша может примкнуть к нам. Убедите Пестеля заняться дворянами оттуда: они все жаждут свободы, обещанной им Наполеоном, и в нужных отношениях с Константином. — Не гоните ли вы лошадей? — легко усмехнулся Трубецкой, — куда торопиться, мы и здесь, в Петербурге, висим на волоске, у нас нет ни четких планов, ни протекции. Допустим, Пестель уедет в Варшаву — кто же тогда будет нашим лидером, нашим диктатором в Петербурге? Ни у кого из нас не хватит харизмы, Кондратий Федорович, вести за собой людей и поднимать полка. — Вы, голубчик, — Рылеев ответил так просто, что Трубецкой не выдержал и расхохотался почти демонически. Настя вздрогнула и захныкала: отец взял ее на руки и принялся баюкать. — Кондратий Федорович, я польщен, но принять вашего предложения не могу, прошу меня простить. Какой из меня диктатор? — Трубецкой, вы нам нужны! Вы красавец, Трубецкой, и притом с положением, с титулом, герой войны: вы принц революции, воодушевитель народа, — мужчина говорил яростно и порой даже слишком напористо, так что Настя наконец не выдержала и заплакала, сползая с его рук и бросаясь на колени к Сергею Павловичу. — Ну вот ради нее хотя бы, князь! Смотрите, как она льнет к вам в поисках защиты, как трепетно ищет у вас укрытия! Сергей с жалостью вытер ей слезы, улыбаясь как-то отстраненно и устало, и поднял глаза на Кондратия: — Я не уверен, что ради нее стоит идти на такие жертвы. Настенька неразумна еще и мала, и расплачиваться за наш выбор будет без своей вины. Она бежит ко мне, потому что я ни разу не поднял голос в вашем доме, потому что всегда был ласков — нужен ли ей как спаситель, который сам не знает, зачем и куда он спасает? — Я знаю, Сергей Петрович, — поэт присел на колени перед гостем и оказался вровень в своей дочкой, — я знаю, куда нам идти. Мне страшно только сделать первый шаг. Идем вместе, князь. Если не ради нее — ради меня. Настя не помнит, что было дальше. Она, кажется, убежала к нянечкам, потому что взрослым стало не до нее. Последнее, что она помнила — щедрую ладонь Трубецкого на губах своего отца. — Вам плохо, Настя? — Сергей Петрович, румяный с улицы, подбежал к ней, поднимая на ноги и утягивая в сторону спальни. Зина распричиталась наседкой, уговаривая мужчину, что Рылеева не пьет чаю и не хочет меду — тот мягко ей улыбнулся и, поблагодарив, отпустил. — Переживу, князь, — девушка вздохнула, сипло, будто с пробитым легким, и попыталась улыбнуться, — а вы что так веселы? Неужто отменилась дуэль? — Напротив, — Трубецкой возбужденно заходил по комнате, — Вадковский согласился быть секундантом. Стреляемся завтра, Настя, но не волнуйтесь, я собираюсь выстрелить в воздух. Рылеева закашлялась снова и прижала подол юбки к губам, еле шевеля ими: — Тогда зачем вообще стреляться? Вы же знаете, что он прав, вы знаете, что я ровно такая, как они все говорят, и Вадковский знает, и вы первый это знаете, потому что брали меня. Зачем ради этого становиться причиной чьей-то смерти? — Затем же, зачем и вы сюда приехали, — Трубецкой отвернулся, — доказать самому себе, что такое есть жизнь. — Честь вперед честности? — она снова набирала свою демоническую, беспутную силу, задвигая ту чистую, петербуржскую Настеньку, и страшно блестела своими потемневшими глазами. Мужчина прислонил лоб к прохладной слюде запотевшего окошка и выдыхнул на стекло, принимаясь рисовать пальцем узоры: — А зачем вы сюда приехали, Настенька? Она отняла от губ подол и увидела, как на юбках расцветает кровяное пятнышко. Насте стало страшно, ее затрясло, она вцепилась в матрас и некрасиво, визгливо вскрикнула: — Вас сгубить, Сергей Петрович! — она ехала сюда с отчаянием смертницы, но от него осталась только маленькая девочка с поломанными цветными карандашами, которой осталось три дня доболеть. Она подалась вперед и жадно схватилась за Трубецкого, — только вы не стреляйте, князь, вы не стреляйте, я вас об этом не просила — и о Сенатской не просила, и о жизни новой. Вы же прошли — и допросы, и острог, и отлучение, вы со всем справились, князь, так неужели не переменилось ничего? Неужели галоп, которым засосало вас в Отечественную войну, теперь не остановить? — Да хватит же! — он перехватил ее руки и притянул к себе, — Настя, хватит! Не я этого просил, и не я этого желал! Я пошел за теми, кому был нужен, я попытался дать им то, чего им так не хватало — и в самый последний миг понял, какую ошибку совершил! Разве мало мне того, что я получил? Презрение от государя и товарищей, оторванность от родного дома, снисхождение жены? Вам этого мало, вы приехали добить меня, мстя мне за смерть вашего отца — ну так знайте, что в его смерти я не повинен, он сам выбрал этот путь, как и вы выбрали путь падшей женщины, необходимая величина дешевых психологических романов! Оставьте меня, я не такой уж и грешник, чтобы вы читали мне морали! Настя подалась вперед и осторожно коснулась его губ, заставляя тут же умолкнуть. Она вдруг бесконечно устала от упреков, долга, ответственности и расплаты — ей хотелось, чтобы вновь стало как в детстве: она бежит к раскрывающейся двери, и Трубецкой подхватывает ее на руки, угощает привезенным леденчиком, а по лестнице радостно сбегает Рылеев и смотрит на них, как дети на рождественскую витрину. — Настя, ты чего? — князь отстранился и вытер ей слезы, — ты чего плачешь? — Папа умер. Не хочу, чтобы и ты умирал. Не ходи на дуэль, Христом прошу.

***

Трубецкой шатается по Петербургу, бьется о его выступы и углы хмурыми волнами Финского залива. Надо же, такой мелкий, а власти — словно метит в императоры. Это всё о ком? — Трубецкой! — о, этот голос будет преследовать его в кошмарах, если уже там не поселился. — Кондратий, — князь устало оборачивается, ему тяжело стоять. — Почему Вы не там, где должно Вам быть сегодня? — в его хриплых интонациях чувствуется простуда, и испарина температуры проступает на лбу, и всё же у него, больного, больше власти, чем когда-либо здесь имел Трубецкой. — Вы же болеете, Кондратий, идите домой, лечитесь, — князь провел всю ночь в маленькой часовне, которую его жена распорядилась пристроить к особняку — прикладывался лбом к холоду икон и вымаливал прощение. Ему известно было, что если бы Иуда тоже простил сам себя и раскаялся, его бы тоже простили, а значит любой предатель — это тот, кто сделал первый шаг по дороге к праведнику. Ведь отрекся Петр, трижды отрекся, а Трубецкой сегодня только два раза, когда его Бенкендорф, а затем и Николай спросили, отчего он не в Генеральном Штабе, не принимает полки вместе со всеми. — Я Вас не знаю, — князь дрожит от холода и натягивает повыше перчатки. — Да Вы трус! — Рылеев бросается к нему в каком-то безумном порыве, глаза у него блестят, а изо рта брызжет слюна. Сергей Петрович боле не находит в нем ничего привлекательного. И кем он его посчитал, не Иисусом ли Христом? Возлежать на груди, пить из одного кубка, каждое слово ловить… Да это же бес в ангельском обличии. Слова складывать научился, а кроме — ничего, пустота кромешная. Восстание зачем нужно было? Чтобы собственные долги не платить и только. — Русский лидер — просто лакей, только и знает, как кому-нибудь сапоги вычистить, — Трубецкой хватает его за лацканы и прижимает к стенке, противно скалясь, — только вот я Ваших больше не касаюсь. Оставьте меня, сударь, Богом клянусь, Вас не выдам, если в казематах окажусь. Но идти туда, — его рука прочертила прямую по диагонали к Сенатской площади. Геометрия перспектив этого города отлично подходила для таких патетических жестов, — не пойду. Трубецкой не начнёт говорить, пока ему не доложат, что сдавать всех начал Рылеев, но и после его показания будут отстраненными, поверхностными и почти не обеспечат третье отделение новыми именами. «На сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее», — будет шептать и шептать князь в своей камере. — Что Вы сказали? — Бенкендорф раздраженно подался вперед. Ему в последнее время отчетливо казалось, что провозглашенный диктатор восстания бредит. — Я сказал, и врата ада не одолеют ее! — голос у него громкий и звонкий, как прежние ратные успехи. Бенкендорф прячет усмешку за наклоном головы и медленно выводит поверх сыскного дела: «Прекратить расследование за невменяемостью подозреваемого». Рылеев сумел дотронуться в сердце своего друга до глубочайших струн и вызвать в нем первое, еще неопределенное ощущение той вековечной, священной тоски, которую избранная душа, раз вкусив и познав, уже не променяет потом никогда на дешевое удовлетворение жизнью. Трубецкой видел их бытие четко, словно бы через театральный бинокль, навечно приклеенный к глазу, не отвернуться и не закрыться. И это бытие его тяготило. — Дороги так замело, может не поедем? — Вадковский так наигранно удручен, словно ему не хватило лишнего пирожка за обедом, и Трубецкой нехотя смеется, спешивается с лошади. — Мой друг, коль дороги замело, надобно нам пешком пройтись. Хорошо, что экипаж не взяли. — А ежели увязнем? — он снова вздыхает. — То будем откапываться, — Трубецкой категоричен. — Не желаете ли вы прервать дуэль, считая оскорбления исчерпанными? — буднично, словно это их ежедневная работа, повторяют нужные слова секунданты, — Напоминаем, что законом Российской империи и высшей волею государя дуэли запрещены. Вы будете разжалованы и сосланы, ежели о них станет известно. Трубецкой смеется. Смех у него холодный, под стать дню, не местный совсем. Так смеются в высшем свете столицы, когда чья-то неспешная шутка дискредитирует и уничтожает того, кто ее приносит в обществе. Это не протянутая рука помощи, а нога, которая вас пинает под коленки. Он ведь и так сослан и лишен титулов, велика ли беда? Противники разошлись. По снегу идти было неудобно, так что Сергей Петрович пару раз едва не провалился. Жандарм стрелял первым и промахнулся. Пуля прошла выше плеча князя. Трубецкой, не глядя, словно это детская забава во дворе, а он страшно занят, выстрелил в воздух. Ему было смешно. Смерть не сегодня и не к ним придет. У нее поважней дела, чем таскаться с двумя глупцами, играющими в русскую рулетку с госпожой фортуной — самым неблагодарным партнером по игре. Но, если б спор вдруг возник, Трубецкой бы в соседнюю комнату вышел и на спор себе висок прошиб бы. Он знал, что его час придет не скоро, верил, что есть судьба. И она к нему, видимо, не благосклонна. — Стреляйте, князь, коль есть в вас честь! — крикнул ему противник. Его жалкий и убогий вид, его дрожащий от страха голос, его дешевый мундир — всё это вдруг вызвало у Трубецкого страшное отвращение. Да что он, должно быть, видел? Для него эта дуэль — величайшая честь в жизни. Он о ней будет внукам рассказывать. А Сергей Петрович с армией Александра в Париж входил, видел Наполеона, за руку здоровался с Великими Князьями, всю Европу объездил, с лучшими умами знакомства водил. Да почему он здесь, в этой позабытой Богом дыре, должен кому-то свою честь доказывать? Жандарм снова выстрелил. Он был никудышным стрелком, и пуля едва чиркнула Трубецкому рукав. Как спичка, от которой не загорелось пламя. Сережа покачнулся. Его учили другому. Его учили, что есть честь дамы и честь русского офицера. Что ежели клянешься друзьям, что выйдешь на площадь, то следует выйти. А если обещаешь царю верную службу, то надобно служить. Защищать женщин, невинных и обездоленных. Тех, кто сам слова сказать не могут. Защищать всех, кому не хватит сил самому защититься. Что могла против них Настя? Они все на нее клеветали и злословили, а она в горячке лежала под его одеялом, худая и беззащитная. Виновна ли она в прегрешениях своего отца? С нее того не спросится. А в прегрешениях своего любовника? Не спросится и этого. А сама она — птичка, пойманная в клетку, бьется крылышками, только его рукам доверяет. Пуля летит, преодолевая эфемерное, детское сопротивление ветра. Выстрел, убивший Милорадовича. Порванная петля у пятерых. Гвалт под Бородино. Небо Аустерлица. Худая нам досталась доля. — Не стой на ветру, Кондратий, ты же болен. — Настя! Трубецкой опускает пистолет, не смотрит. Он знает, что там. Главное — не смотреть. Не смотреть. Сжать глаза. Тогда время повернется вспять, всё исчезнет, а заново уже точно можно будет сделать лучше. — Сережа, — его мама, шурша пышными юбками, присаживается перед ним, — сынок, открой глаза. Ничего страшного не случилось. — Ты же за честь, за честь ее слышишь, — трясет его плечи Вадковский. — Разве не сам ты лучше других знаешь, что нет там чести? — Трубецкой припадает к его плечу в забытье. Кондратий, пишу Вам из Иркутской губернии. Ваша дочь здравствует, ей здесь нравится. Возил ее кататься на санках, спускалась с детской горки. Вечером устроили театр на всех. Кондратий, миленький, когда же и Вы приедете? Приди же в полночный час, в полночный бой. Собой прежним или другим. — Настя! Трубецкой подскальзывается на ступеньках, нелепо, старчески хватается руками за перила, дышит. — Так зачем она приехала? — Пли, — разносится над Бородинским полем зычный голос командира. — Ура, — Трубецкой вскидывает саблю и пускается галопом вперед — безо всякой надежды выйти из этой схватки живым, единственно затем лишь, чтобы защитить страну. Две недели? Два месяца? Парадное платье, запястья. Ему ничего не стыдно и не горестно, главное — Настя ждет дома. Они никуда больше не поедут. Он построит ей замок изо льда, покажет Байкал, они ведь еще не видели. Ее волосы будут щекотать ему грудь по утрам. Он ведь и тогда, в жену, не влюбился. Она была милой, смешной, но не слишком красивой, и в обществе ее жаловали, но жених ей никак впору найтись не мог. И Трубецкой подумал, что такая милая, с рыжиной, хохотушка, почему бы им не быть счастливыми? И ведь были, даже здесь, в ссылке были. А теперь Настя появилась, оказалось, он всю жизнь как в полудреме жил, а теперь проснулся. Почему она так мала была, когда он тогда на площадь не пришел? Он бы ради нее под самые ядра пушечные бросился. Он ради нее под Бородино стоял. Всё в жизни обрело смысл, стоило лишь один раз кровать вдвоем греть. Да, грешница. Но вы посмотрите, какая несчастная? Она, если хорошо попросит Господа, самая первая праведница и будет. — Настя! Снег всё падает и падает откуда-то сверху. Надо же, такой маленький, а власти — словно метит в… Я создам церковь мою… Что же вы, Кондратий, не явились тогда? Мы вас все ждали. Ах, это я? Поцелуй в лоб, Настасья, свет мой, ангел мой, последняя моя радость на обетованной земле. И врата ада не одолеют ее. Я тебе обещаю, не одолеют. Лично с мечом наперевес встану, под свистящими вокруг ядрами противника ни разу не дрогну. Скажи-ка, дядя, было Бородино адом? И вечный бой, покой нам только снится. А мне уже не снится и покой. Мне снится твое покрытое испариной лицо, Кондратий, морозный Петербург декабря, кровь у кромки набережной. Вы же осквернили святое место перед Исаакием. Зачем осквернили? Это же большая жерта на месте капища, под самым взглядом Бога, но там, где он, может, и не видит. Вы зачем всех нас прокляли? Я, Сергей Петрович Трубецкой, присягаю Его Императорскому Величеству Ко… Николаю. Я, Сергей Петрович Трубецкой…. Мы, государство российское. — Настя! У нее ресницы, как у снежной королевы из сказки, белые-белые, все в снегу. Я буду любить тебя, пока не.