Хвала отчаянным

Князь вел достаточно активную жизнь: Рылеева, наслаждаясь покоем библиотеки, слышала, как в приоткрытую дверь доносятся звуки посетителей и работы Трубецкого. Сначала прибыл посыльный от братьев Муравьевых из Урика со взносами в Малую артель, после некоторое время Трубецкой корпел над расчетами с подошедшим к нему чуть позже Вадковским. Когда они закончили с финансовыми делами, Трубецкой обсудил с литератором новую главу своих мемуаров, послал человека в Итанцу к Оболенскому, уточнить что-то про Бородино и своих драгунов, а потом, как Вадковский откланялся, отправил еще двоих — видимо, чтобы не задеть чувств своего единственного товарища из поселка — к Якубовичу и Лунину, уточнить насчет склонений французского и правильности литературного оборота. Настя сначала было чуть усмехалась всей этой суете, никакого полезного выхлопа не приносившей, но потом поняла, что это был единственный способ князя, которому запрещалось делать что-либо еще, не сойти с ума от скуки и бездействия. В ее голове промелькнула крамольная мысль — а что, если после войны с Наполеоном в столице было так скучно и бессмысленно, что все это кровопролитие началось со скуки вернувшихся с войны аристократов? Она быстро прогнала от себя эту мысль, перепуганная тем, что ее небольшое спокойное счастье может прерваться ссорами о пустом или чисто женским презрением к заигравшимся в войнушку мальчишкам, и переключилась было на женские романы — по-видимому, выписанные женой Трубецкого — но ее вдруг отвлек шум в дверях. — Сергей Петрович, — раздался голос Зины, — к вам от Волконского! — Князь, — прибывший говорил с одышкой, будто спешил к Трубецкому со всех ног, — Сергей Григорьевич узнал от мужиков, что вас кто-то из казаков три дня тому видел, когда вы с поселения обратно в Иркутск вернулись. Жандармы с казаками сейчас к вам едут, Сергей Григорьевич сказал вас предупредить — не отнекиваться и вести себя смирно, он послал еще одного человека к генерал-губернатору в Иркутск, с просьбой о снисхождении к вам из-за беременной жены — если сейчас с вами что-то умудрятся сделать, то это беда всем нам будет, Петербургу лучше про декабристов не вспоминать. — Это из-за меня, — вышла Настя из библиотеки, — Сергей Петрович, я выдам себя, скажу, что вас силой принудила выехать из поселения. — У вас жар и вы бредите? — недовольно обернулся на нее князь, — я разберусь сам. Идите, лечитесь. — Он протянул посыльному деньги и какой-то сверток, — велите Сергею Григорьевичу от меня кланяться и благодарить. Они остались вдвоем — Настя мучительно пыталась встретиться с мужчиной взглядом, чтобы снова предложить исправить все самой, но Трубецкой будто старательно избегал повода начать этот разговор — они отправились обедать, и князь увлеченно принялся рассказывать Зине, как только что придумал прожект устройства на их речушке водяной мельницы. Посередине их разговора в дверь постучали — грубо, по-солдатски, тыльной стороной кулака. — Сергей Трубецкой, вы обвиняетесь в нарушении режима поселения. — Сиди, — резко оборвал князь вскочившую было Настю. Он и сам не вставал с места из-за тарелки — только кивнул Зине, что можно открыть дверь. В столовую через минуту ввалились пропахшие водкой и лошадьми казаки под предводительством жандарма. Тот смотрел на хозяина дома с легкой усмешкой и какой-то жадностью: Настя вдруг сообразила, что все вопросы декабристов решались с помощью увесистой пачки ассигнаций, и жандарм не явился бы в это село, если б не нуждался в доходе. Понимал это, похоже, и Трубецкой, неспешно закончивший трапезу и одними уголками губ улыбавшийся визитерам. — Досадное недоразумение, — скупо изрек он, — надеюсь, некоторая компенсация времени, потраченного на дорогу сюда, разрешит все возникшие проблемы? Жандарм довольно оскалился и кивнул было, но вдруг один из казаков вырвался вперед. — Евона мать, это ж девка эта распутная, только подмытая теперь да причесанная, — он ткнул в Настю пальцем, и она, вместо того, чтобы возразить, испуганно съежилась, вжала голову в плечи и инстинктивно дернулась в сторону Трубецкого — так, еще будучи маленькой девочкой, она кидалась к нему на руки, испуганная громкими спорами собравшихся. Жандарм уловил это движение, трактуя как признание вины, и насупился, явно недовольный тем, что привычным способом проблему уже будет не решить. — Вы служанка или кто будете? Настя проглотила комок в горле, беспомощно озираясь на Сергея Петровича. Можно ему было товарищей помимо жены привозить в свое место ссылки? Можно ли было общаться с детьми бывших соратников? — Да спит он с ней, — гаркнул узнавший Рылееву казак, — за нею в Иркутск и приезжал. Она же под каждого ложится, кто только саблей перед носом потрясет. — Какой из саблей? — сально пошутил его товарищ, и казаки загоготали. — Говорил я тебе, Настюха, бросай ты ноги раздвигать перед всеми, иди за меня замуж, а ты мне — «нет, дворянка я, только под декабристов лягу». Рылеева вспыхнула и вцепилась в стол так, что побелели костяшки пальцев. Трубецкой был на пределе, жандарм с каждым словом казака все больше щурил глаза. От Насти ожидали ее хода, но она будто дар речи потеряла, парализованно силясь открыть рот. — Идите вон, — наконец тихо выдохнул Трубецкой. — А чего вон, — возмутился казак и обернулся к жандарму, — я говорю вам, она только и мечтала под князька ссыльного лечь и от него и забрюхатеть, шоб дворянин был. Важная такая птица. — Хватит, — наконец смогла выдохнуть девушка, — избавьте меня от этого, Христа ради. — Что, водки не тяпнув, так не смелая? — Она сказала, хватит, — осек его жандарм, — выйдите на улицу, ждите там. Казаки, недовольно ворча, выперлись в сени, потоптались там, а потом с гоготом вывалились во двор. — Сергей Петрович, — сухо и с каким-то сожалением проговорил служитель закона, — это будет стоить вам очень дорого — казаки народ болтливый, а если дело не замять, так каждый об этом узнает, от вашей беременной жены до генерал-губернатора, и нехорошо станется мне и вам. И с женщиной этой распрощайтесь, как сможете, ни к чему вам блудниц у себя столовать. — Да какая я к черту блудница! — вспыхнула Настя. — Я знаю, кто вы, — устало потер перенрсицу мужчина, — и про ваши похождения и желание втереться к Сергею Петровичу в доверие тоже знаю, вся Иркутская губерния знает. Так что почитаю своим долгом его предупредить — чай, вы не первая актриса, которая раскаявшуюся душу играет. Трубецкой медленно встал, опершись руками о столешницу. Он чувствовал себя одновременно выше и ниже их всех. У них оставалось право передвижения и возможность отчего-то выговаривать ему в лицо все те мерзости, которые он теперь вынужден был терпеть, у него же даже система не могла забрать чувство собственного достоинства. — Анастасия Кондратьевна, обождите в своей комнате, будьте любезны. Она испуганной птицей, для которой впервые открыли клетку, взглянула на него, боясь даже лёгкого нажима гневной интонации в голосе, и Трубецкой смягчился, встретившись с девичьим страхом. — Я Вас прошу, подождите. Она подобрала юбки и спешно вышла. — В каком звании Вы служите? — сухо поинтересовался князь у жандарм. — Младший унтер-офицер, — тот сглотнул, вытягиваясь по струнке, по привычке перед старшим по званию заискивать. — Почему же Вы, — Трубецкой повысил голос, — не взяли под контроль своих солдат, когда они преступили закон морали, оскорбив даму благородных кровей пред хозяином дома, где она гостьей считается? — А Вам гостей, Сергей Петрович, водить к себе гостей запрещено, — он шагнул к нему, и сам испугавшись нападения Трубецкого. — Я бы вызвал их на дуэль, — Сергей Петрович начал хлестко и жестко, — но они ниже меня и чином, и происхождением, и негоже… — Дуэли запрещены высочайшим законом Российской империи, — отчеканил жандарм. — Я офицер русской гвардии, — этого голоса не хватало Сенатской площади, он изменил бы ход того восстания, — я и есть закон. — Вы лишены воинских чинов, титула и власти, Вы пленник, — жандарм побледнел, — Вам разрешены переписка и визиты только по моему дозволению. — Возьмите деньги, — Трубецкой брезгливо сунул ему в руки пачку бумаг, которую хранил в ящике стола, — здесь втрое больше обычного. Я не желаю Вас более видеть в моем доме. — Я их не возьму, — жандарм одернул мундир и бросил быстрый взгляд на ассигнации, сглотнув, — Вы оскорбили мою честь. — От Вашей чести ничего не осталось, — Сергей Петрович презрительно фыркнул, а потом вдруг вскинул голову, щурясь, — я Вам одолжение сделаю. Вместо Вашего солдата я Вас на дуэль вызываю. — Вы никто, — он смерил его ледяным взглядом, — безродный преступник без земель и титулов. С чего мне принимать Ваш вызов? Вы бы сами стали стреляться с крестьянином? — С того, что Вы знаете, какие у меня покровители в Петербурге, — Трубецкой усмехнулся, — и Вы знаете, кто я такой. Я защищал Отечество, когда Вы ещё в пеленках ползали. — А потом изменили присяге. — Вы принимаете вызов или нет? — Трубецкой все равно знал, что выиграл, даже дуэль им была не нужна, потому что один командовал, а другой подчинялся. — Принимаю. — Я пришлю секунданта. Они коротко поклонялись друг другу, и жандарм вышел. Князь, устало опустившись на стул, убрал деньги обратно. — Сергей Петрович, — Настя вбежала, присаживаясь перед ним на колени, — Вам не нужно. Она была заплаканная, беззащитная, прямая и ясная, и Трубецкой улыбнулся ей, силясь переступить через что-то внутри себя. Он чувствовал перед ней вину за то, что ей пришлось выносить всё это при нем и в его доме. — Настя, мы с Вами знаем правду, и передо мной Вы безвинны, и у них нет права так обращаться с Вами в моем доме. — Но ведь они все правы! — горько воскликнула она, — И Вам не ровня. — Я его не трону. Постараюсь только ранить. Она заплакала, уткнувшись ему в коленки. — Настя, — ласково позвал Трубецкой, — Анастасия Кондратьевна, — он провел рукой по ее волосам, — дайте мне сходить к Вадковскому. Пусть он будет секундантом. — А я могу с Вами? — Останьтесь дома, — он обнял ее за плечи и на пару секунд прижал к себе. Ему не было ни страшно, ни горько, ни тоскливо. Из своего деревянного дома в ссылке он вышел тем, кем был всегда — штаб-офицером, наследником древнего рода, предводителем самых благородных людей Отечества. — Вы верите, Федор Федорович, что у меня с нею не было ничего? — поколебавшись, спросил Трубецкой у друга, которому кратко обрисовал ситуацию, — Что я бы дочь друга подобным образом сам не оскорбил и другим не позволю? — Как же не верить, Сергей Петрович, голубчик, — Вадковский задумчиво почесал бороду, — в Вашей чести я не сомневаюсь. И Вы, значится, пришли просить, чтобы я Вашим секундантом был? — Мне больше некого просить, — Трубецкой стыдливо опустил глаза, будто эта просьба их обоих порочила чем-то, — но я пойму Ваш отказ и не посмею Вас за него упрекнуть. — Нет уж, Сергей Петрович, мы с Вами вместе прошли войну, бунт и каторгу. И здесь я Вас не оставлю, хоть бы меня снова в Петровский острог сослали. — Благодарю за службу, прапорщик, — Сергей Петрович горько улыбнулся и потрепал его по плечу, — виктория будет за нами. — Я в этом не сомневаюсь, — они обменялись взглядами, которые всё за них сказали. Те, кому доводилось вместе проигрывать, всегда готовы и к победе, и к ее сестре с менее счастливой судьбой. Их связали вместе не цепи каторги, но цепи честолюбивых надежд прошлого. Сделанные из металлов более драгоценных, чем железо самовластия, они не могли быть разорваны даже временем. Их ковали из светлых идеалов и мечтаний в огне и крови Сенатской площади.