Лучший друг моего брата.

Мы сидели друг напротив друга, на одной кровати от стены к стене — в комнате моего брата, так далеко, как позволяла ширина этого места. Я читал книгу, смотрел сквозь жёлтые шершавые страницы, перебирая пальцами еще непрочитанные строки. Мне хотелось заговорить, но я не знал как. Мы едва друг друга знали, и это желание вызывало дискомфорт. Оно было таким сильным, необъяснимо сильным, что я раздражался. Иногда я поднимал глаза, намереваясь прочитать на его лице что-то, что могло бы мне помочь. Хоть немного интереса, внимания или же полное его отсутствие. Любое бы подошло. Я бы расслабился и сделал вывод. Он продолжал смотреть в экран телефона. Улыбался, иногда издавал смешки и его ладонь оказывалась у рта. Это было первое, что я о нем понял: он, должно быть, чувствовал необходимость удерживать свою радость, веселость. Стеснялся меня? Такого хмурого и угрюмого незнакомца напротив. Хах. Или просто привычка? Ему часто делали замечания за его кокетсвто? Вот дураки. Я перелистнул страницу, так как уже прошло минут 15 с тех пор, как я читал эту. В комнате тикали часы, и мы продолжали так же сидеть. Какая банальщина. Что бы я ни сказал — какая банальщина. Брат вышел за чем-то, оставил нас вдвоём, давая Фрэнку свободу чувствовать себя как дома. Я проигнорировал его слова, сделал вид, что занят важными делами по учёбе. Как бы я не с ними, как бы меня вообще здесь нет. Хороший ход, но теперь Фрэнк считал меня важным, неприкосновенным, не заинтересованным в происходящем. Я действительно возвел барьер и сейчас был единственным, кто из-за него страдал. Он прозрачный, но звуконепроницаемый. Я его вижу, но не могу дозваться. Фрэнк стал частым гостем в нашем доме. Я слышал его смех за стеной. Звонкий и пронзительный, заставляющий замереть и улыбнуться. Они постоянно о чем-то болтали, били что-то, шумели. И я слушал, каждый шорох заставлял меня прислушиваться и гадать. Когда началась эта мания? Почему он? Я его совсем не знал, но изучал, стремился познать через своего брата, их общение. Дружбу. Могли бы мы подружиться? Не знаю. Я сразу дал ему понять, что с малолетками не имею ничего общего. Холодное рукопожатие, тяжёлый взгляд, закрытая «железная» дверь и вечная книга в руках, которую я читаю уже месяц. Как же, должно быть, я облажался. Сегодня что-то пошло не так. Мы сидели в одной комнате, одни, и я все ещё не мог поверить в происходящее. В моей комнате временно жила тётя, поэтому переезд к брату стал самым логичным для моей семьи. А я не подумал. Фрэнк шмыгнул носом и отложил телефон в сторону. Я краем глаза заметил, как он закинул голову назад, прижимая крылья носа пальцами. — Что с тобой? — Кажется, кровь… Он опустил голову — тут же показалась струйка крови, стекающая вниз. Я закрыл книгу и отложил её. — Не найдёшь ведь, где читал… — Плевать. Вставай, провожу тебя до ванны. Он вскочил на ноги, и я заметил нашу разницу в росте. Фрэнк был очень маленьким, щуплым. Выглядел младше своих лет. Я взял его под локоть и повёл. — Я знаю, где ванна. Он говорил в нос, и я сделал вид, что не понял. Его рука была тёплой, тонкой. Я не оборачивался. — Никогда не закидывай голову в таких ситуациях. Надо дать крови вытечь. — Хорошо. Я включил свет и дал ему пройти. Он неловко стоял и ждал моих указаний. Видимо, боялся заляпать наш белый кафельный пол и лимонные полотенца, что мать выбирала с таким усердием. — Садись на край ванны. Фрэнк послушался, и я поставил ему на колени тазик. — Наклони голову так, чтобы кровь стекала. Он опустил голову. Капли крови ударялись о дно таза, одна за другой, выбивая ритм. Пока кровь шла медленно, нехотя, я уставился на его затылок. Фрэнк был фриком: с длинной белой чёлкой, выбритым затылком, сережкой в носу и губе. — Если скоро не остановится, будем думать, как быть. Ты только не белей. Он рассмеялся заправляя чёлку за ухо. — Не переживай, Джерард, со мной такое бывает. Джерард. Он знает моё имя. Нет, он помнит моё имя. Я не знал, что чувствовать, потому не ответил. — Кажется, все. Он поднял на меня свои ореховые глаза, и струйка крови скатилась к его губе. Я смотрел на него, не мог оторвать глаз от его аллеющих губ. Так странно. Он такой белый. Ему плохо? — Тебе плохо? Я коснулся его лба. Он был в испарине, холоднее, чем я ожидал. — Кровь и правда остановилась. Но ты весь бледный. — Голова кружится… — Так. Я включил кран, набрал в ладони тёплую воду и постарался его умыть. Фрэнк не мог усидеть, пошатываясь из стороны в сторону. Я закинул его руку себе на плечо и помог ему встать. Он терял контроль над своим телом, слабо помогая мне с самим собой. — Не отключайся, Фрэнк. Я видел, как он борется с желанием сомкнуть глаза, и умолял его потерпеть ещё чуть чуть. Я держал его одной рукой, а другой шарил по полкам в поисках нашатыря. Гребаный дом, в котором ничего нет под рукой! Наконец, я, уже теряя самообладание, взял его на руки. С ужасом отмечая, как он теряет сознание, я быстрым шагом двинулся в комнату. Положив Фрэнка на кровать, я оторвал кусок ваты и залил её спиртом. Поднёся её к носу Фрэнка, я приподнял его голову. Моё тело стала прошибать мелкая дрожь. Фрэнк стал приходить в чувства, разлипая глаза. — Давай, Фрэнк, прийди в себя, — я поднёс ватку к носу ещё раз. Фрэнк открыл глаза, начиная тяжело дышать. Он хлопал ресницами, жадно вдыхая воздух. Я сидел на полу у кровати, ожидая чего-то страшного. — Я в порядке. — Не вставай. Тебе не холодно? — Немного. — Лежи, я сейчас. Я сорвал со своей кровати покрывало и вернулся к Фрэнку. Мне хотелось, чтобы он укрылся именно моим пледом. — Спасибо. Прости за это. Можешь не обращать на меня внимание. Я цокнул. Инстинктивно. Меня почему-то дико разозлил его виноватый вид, извинения, как будто все произошедшее от него зависело. Как будто это было не важно. — Шутишь? Ты чуть не откинулся у меня на руках. — Прости. — Я хочу сделать чай. Ты будешь? — Нет, спасибо. Его холодность, отстранённосить, нежелание доставлять проблемы, все это бесило больше всего. — Ты будешь. Я развернулся на пятках и вышел из комнаты, не давая ему шанса возразить. Как он мог отказываться от необходимой ему помощи? Это потому, что помощь была от меня? Холодного, занятого, непонимающего Джерарда? Он видел меня в недосягаемом свете. Безразличным ублюдком, лишенном эмпатии? Он не думал, что эта его сдержанная тактичность ранит больше всего? Может, Фрэнк решил, что тут без шансов. Когда я вернулся к нему, накал злости возрос до небес. Я не знал, как испустить пар, ощущая пик нелюдимости. — Я сделал тебе с сахаром. Пей. Я сказал это так свирепо, что Фрэнк аж вздрогнул. Он лежал с закрытыми глазами, ожидая, должно быть, приговор. — С-спасибо. Ну класс. Теперь он меня боится.