Тайна бухты Полду

В марте того года я снял домик близ бухты Полду в Корнуолле, так как был достаточно свободен во времени и средствах, чтобы позволить себе незапланированный отдых. Здоровье моего друга Шерлока Холмса пошатнулось настолько, что доктор Мур Эгер с Харлей–стрит легко убедил его оставить на некоторое время работу и отдохнуть. Нервное и физическое истощение негативно сказалось на настроении Холмса – со времени визита доктора Эгера, который пришел к сыщику по моему приглашению, и по прибытии на Корнуольский полуостров, он почти не разговаривал. Я ощущал себя наемной сиделкой, которую больной не очень–то жалует и мирится с ней как с неизбежной необходимостью. Однако вскоре своеобразное очарование этих мрачных мест побудило Холмса заняться изучением здешней истории и корнского языка, в котором он искал отголоски халдейско–финикийских торговых связей с Англией, и постепенно лед в наших отношениях растаял. Однажды утром довольно пасмурного дня, пересказывая мне легенду этого древнего края, в которой герой нырял на дно моря и с помощью заклинаний и продажи души дьяволу влюблял в себя дочь вождя морского племени, мой друг выразил желание совершить прогулку по побережью, чьи черные скалы производили на меня самое тягостное впечатление. Я согласился, так как день обещал быть таким же скучным, как и все предыдущие. Наскоро позавтракав, мы вышли из дома и направились к морю. Холмс остановился на берегу бухты и, посмотрев на меня с ехидством, спросил: – Хотите искупаться, Ватсон? – В такую погоду? Нет, увольте. Холмс усмехнулся и начал расстегивать свое легкое пальто. – Что вы делаете? – Раздеваюсь, это очевидно. – Зачем? Вы собрались уплыть на дно моря подобно герою местной легенды? – Ватсон, ваша наблюдательность меня всегда поражала. – Ваш юмор неуместен, Холмс. Я запрещаю вам купаться в такую холодную погоду. – Вы, простите, что? – Холмс бросил пальто на камни и резким движением снял джемпер. – Я не расслышал. – Я запрещаю вам купаться в такую холодную погоду, – мне пришлось подобрать его вещи с земли. – Я – ваш врач, и считаю это опасным для вашего здоровья. – А я считаю купание самым верным путем к выздоровлению,– Шерлок Холмс скинул ботинки.– К тому же за последнюю неделю я вполне окреп. – Но это иллюзия, Холмс. Если вы простудитесь, то не сможете скоро выздороветь. – Глупости, Ватсон, – он снял носки и рубашку. – Вы кудахчете как наседка. Я произнесу туземное заклятие и не простужусь. "Mynnes dha cara" – и все в порядке. – Прекратите! Вы даже не взяли с собой полотенце, – я, принимающий одежду детектива из его рук, вдруг понял всю несуразность происходящего.– Вы что, собираетесь купаться нагишом? – А вас это смущает?– он повернулся ко мне и с самым бесстыдным выражением лица спустил брюки вместе с нижним бельем. – Ради Бога, Холмс, перестаньте дурачиться, – я отвернулся. – Вы прекрасно понимаете, что если сейчас промокнете, то, пока мы дойдем до дома, промерзнете до костей. – Дорогой доктор, во–первых, я не тряпка, чтобы промокнуть, и, во–вторых, надеюсь, в Лондонском университете вас учили делать горячие ванны и держать ноги в тазу с горячей водой и горчицей. Пока я буду в море, припомните рецепты вашей бабушки, – я повернулся к Холмсу и увидел, как он, перешагнув через одежду, вошел в воду. Внутренне я содрогнулся, представив температуру воды и, подобрав вещи Холмса, положил их на ближайший камень. Опустив руку в воду и найдя ее не вполне сносной даже для закаленного человека, и, тем более, довольно холодной для человека ослабленного, я пристально вгляделся в фигуру, удаляющуюся от меня. Мне всегда казалось, что в жизни моего друга есть тайна, мне неподвластная. Скрытность его натуры давала мне повод для различных фантазий, и иногда мне казалось, что поверни я в какой–нибудь незнакомый переулок Лондона или вернись в дом на Бейкер–стрит часом раньше, правда о нем раскрылась бы мне как на ладони. Я потратил немало лет, пытаясь хоть на шаг приблизиться к разгадке, но уверен, что до сих пор знаю о нем столько же, сколько в самом начале нашего знакомства. Мне никогда не удавалось постигнуть сложные уравнения. Последний раз я видел Шерлока Холмса полностью обнаженным, когда мы вместе посещали турецкие бани. Но даже тогда, я могу поклясться, Холмс не был таким худым, как сейчас. До его исчезновения в пучине Рейхенбахского водопада мы довольно часто бывали в банях не только с гигиенической целью, но и с целью отдохнуть, отвлечься от повседневной суеты. Но, с тех пор, как я женился, и после его возвращения, мы посещали бани чаще порознь, нежели вместе, и я не мог припомнить, чтобы это происходило в последние пару лет. Теперь он снова насмехался над некоторыми моими моральными убеждениями. Иногда он говорил о скрытой сексуальности преступности, и мы вели ожесточенные споры на эту тему. Смущал ли он меня? И да, и нет. Ему нравилось смущать меня, нравилось ставить меня в глупое положение, и вновь и вновь демонстрировать широту своих взглядов, порой совсем не увязывавшуюся с тем образом жизни, который он вел. В те времена, когда мы еще плохо знали друг друга, то есть, когда я плохо знал Холмса, мне казалось, что он невинен как Дон Кихот, и так же благороден. Позже, пережив несколько приключений и узнав его чуть ближе, мне стало казаться, что Холмс полон тайных пороков, о которых я никогда не осмелюсь и не пожелаю узнать. Таинственность его личной жизни заставляла меня строить самые нелепые догадки, но я никогда не мог прийти к какому–либо определенному выводу. Достигнув небольшой черной скалы, торчащей метрах в шести от берега, Холмс неожиданно взобрался на нее и, помахав мне рукой, прыгнул в воду. Я не мог видеть его погружения и вздохнул с облегчением, когда его голова показалась над водой. – Возвращайтесь, Холмс, достаточно! Холмс повернулся ко мне и, взмахнув руками, ушел под воду. Я выругался про себя. Холмс был великолепным пловцом, но игривое настроение могло сыграть с ним сегодня злую шутку. К тому же, посмотрев на небо, я убедился, что легкая хмарь утра превратилась в мрачную тучу, повисшую прямо над бухтой. – Холмс, скоро начнется дождь, вылезайте! – крикнул я купальщику, который, естественно, меня не услышал. Сидя на камне, я смотрел, как его руки взметаются над рябью воды, как он удаляется и приближается, как, похожий на легкого белого дельфина, играет с черной волной. По прошествии стольких лет я снова стал жертвой той притягательной силы, которая заставляет меня сидеть на камне с ворохом его одежды на коленях и молча смотреть на него издалека, не осмеливаясь проявить свою собственную силу и мужество. Если бы я мог, я сейчас же вошел бы в воду и вывел его обратно, и если бы он сопротивлялся, то поднял бы его на руки и вынес на берег, а потом обругал и заставил себя слушаться, чего бы мне это ни стоило. Когда Холмс в очередной раз повернул в сторону берега, первая капля холодного весеннего дождя упала на прибрежную гальку. – Вы непослушный мальчишка, Холмс! Если вы не вылезете сейчас же, я запру вас в чулане и лишу сладкого. Моросящий дождь уже набирал силу, когда мой друг покинул море. Я держал наготове рубашку и, когда он, подобно диковинной Афродите, вышел из пены ледяных волн, с трудом натянул влажную ткань на мокрое тело. Его силы были явно на исходе. Холмс отказывался от моей помощи, но я видел у него признаки головокружения и, отбиваясь от его рук, которые больше мешали, чем помогали, быстро надевал на него белье, брюки, шнуровал ботинки, вытирал лицо и волосы своим платком и повязывал шею своим шарфом. Дотащить его до дома было несложно, хотя силы почти покинули его, и только невнятное бормотание свидетельствовало о том, что Холмс еще в сознании. – Быстро раздевайтесь, – приказал я, когда мы вошли в дом. – Я вскипячу воду. Пока я носился по маленькой кухне, проклиная экономку, появлявшуюся три раза в неделю, и ставил на огонь ведро с водой, перетряхивал содержимое своего медицинского саквояжа, он был без присмотра, и представьте мое возмущение, когда я вошел в его спальню с тазом в руках и увидел, что Холмс сидит на кровати, все еще одетый в вымокшую одежду. – Вы с ума сошли!– поставив таз на пол, я схватил его за грудки, поднял на ноги, и намного быстрее, чем одел его на берегу, раздел донага. Со всей врачебной яростью я сбросил на пол промокшее покрывало, достал из–под подушки ночную сорочку, натянул ее на Холмса, сыпанул в таз с кипятком сухой горчицы, размешал воду, сунул туда его ноги, выслушав при этом несколько отборных словечек в свой адрес, накрыл его пледом и вышел вместе с мокрой одеждой, дабы поместить ее на веревку, натянутую над плитой. Когда я вернулся со вторым тазом, то мой пациент, к моему огорчению, скинул плед и сидел, помешивая ногами воду и набивая табаком трубку. Я молча выдернул трубку у него из рук, швырнул ее на прикроватный столик и, не глядя в удивленное лицо Холмса, сунул ему в руки второй таз, пригнул вниз его голову и накрыл парой полотенец. – Если вы выдержите хотя бы пять минут, обещаю, что не буду занудствовать и разрешу вам курить. Вам полагается стакан бренди, но только через пять минут, – из–под полотенец послышалось кряхтение, похожее на проклятия на древнем местном наречии. В эту короткую паузу я смог заняться собой. В первую очередь я переоделся в домашнее и поместил свою влажную одежду туда же, куда и одежду Холмса – на кухню. Затем взял из гостиной бренди и два стакана и вернулся в спальню своего друга, который, конечно же, сбросил полотенца с головы и сидел, взъерошенный, раскрасневшийся и вспотевший. Протянув ему стакан и налив туда бренди, я сел на кровать рядом. Мы выпили обжигающий напиток, провозгласив тост за здоровье. К вечеру я увидел, что бабушкины рецепты не помогли.