Скажи, чего ты хочешь

— Стой! Я сейчас... я сейчас... — Се Лянь зажмуривается и глубоко дышит — и чувствует такое же глубокое, прерывистое дыхание рядом с собой. Сань Лан послушно убирает руку. Волна, грозившая захлестнуть Се Ляня, постепенно отступает, и он вновь открывает глаза, и сталкивается с голодным, горящим взглядом, и легко целует жадные, приоткрытые губы. Видно, что каждым цунем нависшего над ним тела Сань Лан отчаянно его жаждет — но сдерживается, и, возможно, это даже сложнее, чем самому Се Ляню — не обхватить себя ладонью, не окончить всё парой быстрых рваных толчков. Се Лянь впивается пальцами в смятый комок простыней: в прошлый раз было проще, тогда его запястья стягивала Жо Е. В следующий раз он то же самое хочет проделать с Сань Ланом — эта мысль опаляет, её одной почти достаточно, чтобы... Се Лянь стонет, тщетно изгоняя из головы образ замученного нестерпимо близким удовольствием Сань Лана. До него доносится приятный аромат масла, и тонкие, длинные умащённые пальцы вновь смыкаются на его естестве и медленно массируют от основания к вершине. Самообладания не хватает, он дёргается вверх, вслед за ладонью, но вторая бережно останавливает его, ложится на напряжённый живот. Любое касание сейчас — мягкая пытка, но Сань Лан всё с той же беспощадной нежностью заключает его между двумя ладонями и растирает — сверху вниз, снизу вверх, и, кажется, в этот раз точно не удастся... — Стой, — выдыхает Се Лянь, и Сань Лан тут же повинуется. Се Лянь вздрагивает, крупно и бесконтрольно, но это ещё не экстаз, пока не он. Се Лянь на вершине гигантской волны, он вот-вот рухнет вниз, но почему-то всё ещё не падает, замер между небом и толщей воды, в томительном предвкушении и страхе перед неминуемым. Сань Лан целует его в шею, в ключицы, и тело отзывается в сотню, в тысячу раз ярче обычного, а потом он широко обводит языком сосок, и Се Лянь мечется по кровати, остро жалея о том, что не связан. Руки Сань Лана удерживают его не хуже шёлковой ленты, Се Лянь успокаивается и кивает: можно продолжать. Пальцы охватывают его член плотным кольцом у основания, головки касается поцелуй — мимолётный, почти невесомый, но влажный, и по всей его длине змеится крошечный заряд духовной энергии, сворачивается горячим клубком внизу живота. Кажется, стоит пошевелиться — и сдержаться будет невозможно; Се Лянь балансирует на краю из последних сил, их так отчаянно не хватает... — Дыши, гэгэ, — шепчет Сань Лан, и Се Лянь только замечает, что задержал дыхание, и выдыхает — демоническая энергия, ставшая такой родной, почти собственной, приятными мурашками рассасывается по всему телу. Сань Лан склоняется обратно, продолжает ласкать его ртом, с каждым новым движением языка передаёт всё больше энергии — она щекочет и будто бы искрит, и наполняет меридианы до отказа, и Се Ляню слишком, слишком хорошо, чтобы вовремя остановиться. Он сдавленно выкрикивает просьбу, Сань Лан отстраняется, но поздно: Се Лянь выгибается, его прошибает таким безумным наслаждением, что он изливается раза три, не меньше, и почти уже не помнит, кто он и где. Он дрожит, еле-еле приходя в себя, но Сань Лан немилосердно накрывает его руками и ртом, размазывает семя по животу и по члену, не даёт возбуждению утихнуть. Мысли Се Ляня блаженно пусты, он стонет в голос, размашисто подаётся навстречу искусным движениям Сань Лана и путает пальцами его волосы, и только когда снова доходит до предела, вспоминает про их игру и бормочет: — Погоди, Сань Лан, я... — Что, гэгэ? Скажи, — Сань Лан поднимается и ложится рядом с ним, игриво тыкается носом в щёку — дразнится, знает, как сложно Се Ляню даются такие слова. Се Лянь молчит, дышит, изнемогает, ему нестерпимо хочется — хочется уверенных касаний, хочется рук, губ и языка Сань Лана, они всегда знают, как сделать ему хорошо — или как оставить на волосок от края, возбудить, распалить... Сань Лан проводит рукой над членом Се Ляня — близко-близко, но его касается только прохладное дуновение воздуха. — Если гэгэ скажет, чего он хочет, я помогу, — мурлыкает Сань Лан прямо ему в ухо. Слова застревают в горле, слишком грязные, слишком непривычные даже спустя столько лун после их первой ночи. Се Лянь в отчаянии протягивает руку и хватает член Сань Лана, крепкий, твёрдый, такой приятный на ощупь. — О том, чтобы не трогать тебя... уговора не было, — кое-как умудряется проговорить Се Лянь, старательно не слыша тихий жалобный звук, невольно вырвавшийся из горла Сань Лана. — Я... я приказываю! З-заставь меня кончить! Последние слова он почти кричит — и тут же хочет извиниться, смутиться, спрятать лицо, но Сань Лан кидается на него сверху, подминает под себя, притирается бёдрами и горящим естеством к его бёдрам, и шепчет скороговоркой, низко и хрипло: — Прости, дянься, я нарушил уговор, — и трётся об него плотно и быстро, горячо выдыхает в его волосы, нетерпеливо стонет. Се Лянь обхватывает руками его спину, прижимает к себе, Сань Лан понимает его без слов и наваливается всем весом. Одно или два мгновения Се Лянь трепещет в предчувствии эйфории — а затем бьётся в невыразимо сладкой агонии, цепляется за Сань Лана ногами и руками, жмётся к нему теснее и теснее, и наверняка пачкает семенем их обоих, но ему всё равно. Сань Лан отстаёт от него совсем ненадолго, прижимает рукой свой пульсирующий член к начавшему уже обмякать члену Се Ляня, и тот любуется запрокинутой головой, дрожащим горлом и блаженством, застывшим на нежно обожаемом лице. Се Лянь не знает, возможно ли быть счастливее, чем он сейчас. *** — Гэгэ, нам хоть раз удалось доиграть во что-нибудь до конца? Се Лянь мотает головой, уютно устроившейся на плече Сань Лана. — Нет, Сань Лан, тебе не хватает выдержки, — он смеётся и накручивает на палец косичку с красной бусиной. — Мне не хватает? — наигранно возмущается Сань Лан. — Если бы не твои коварные чары, которые действуют на меня безотказно... — Чары, значит, — с улыбкой вздыхает Се Лянь и пропускает бусину между пальцев. Этот жест он подсмотрел у Сань Лана, у него получается намного хуже, но Сань Лан глядит неотрывно и даже сглатывает. — Мой развратный дянься, — руки Сань Лана на его талии сжимаются крепче. — Твой развратный дянься, — соглашается Се Лянь и целует его — глубоко и долго. Ночь ещё только началась.