Хорошо беспросветно

Двери закрылись. Тодороки, сошедший на платформу, не слышал раздавшегося позади громового, объемного звука, не слышал громкий сигнал заблокированных дверей вагона и не слышал, как поезд, набирающий скорость, отправлялся обратно в город. Происходящее больше напоминало дурной сон, чью-то идиотскую шутку, чем представляло из себя действительность. Потому что еще несколько часов назад он думал над тем, какую информацию из научных материалов отобрать для написания доклада, и не планировал посещать город на другом берегу, который интересовал его в той же степени, в которой и пугал. Трайтон не представлял из себя образец Эдема, о чем Тодороки хорошо помнил из школьной программы. Во второй половине двадцатого века новому (и старому) поколению закладывались основы изменившегося миропорядка, принятого с восторгом и рукоплесканием. Тодороки не застал период «до» (больше шестидесяти лет назад), но четко уяснил еще в школе, что «до» было хуже. «Следите за своим рейтингом и никогда не окажетесь в Трайтоне среди деструктивных граждан с заниженной социальной ответственностью и непомерными запросами». Тодороки следил. Он посмотрел на левую руку. На ней был закреплен широкий белый браслет — Индикатор рейтингового состояния — с экраном, отображающим знаки вопросов вместо числа с рейтинговым баллом, который поставил цифровой крест на нем, его мечтах и планах. Тодороки нужно было... что-то сделать. Перестать стоять на месте, потерянно глядя на запястье, поднять глаза и наконец рассмотреть город, представший перед ним во всем омерзении. Он сошел с короткой платформы, преодолел десяток ступеней и ступил на расколотый асфальт. До него донесся гул голосов, на пару мгновений отрезвивший пребывающей в неразберихе разум, после чего он сделал неуверенный шаг вперед. Несмотря на то, что небо над Трайтоном и Лэдо, городом на другой стороне моста, было одним, Тодороки чувствовал, будто то давило на встречных жителей, алчно косившихся в его сторону. Тодороки мог бы уделить этому большее внимание, если бы произошедшее наконец оказалось принято им и перестало сжимать голову кожаными ремнями (ему нужно было еще немного времени). А пока невысокие дома, забегаловки с покосившимися табличками, грязные, серые улицы и такие же серые лица людей продолжали смешиваться, скручиваться в отравленный водоворот, от которого тошнило и кружило голову. Огромная тепловая электростанция, расположенная в отдалении от жилых районов на юго-западе Трайтона, была отделена высоким белым забором (Тодороки не видел, но знал); серый дым поднимался в воздух и растворялся в нем прозрачными загрязнениями. Тодороки пришел в себя тогда, когда, не заметив переполненный мусорный бак, повалил его и сам свалился на асфальт, раздирая ладони и пачкая колени темных джинсов. Тодороки выгнали из Лэдо, не назвав четкую причину и не прислав уведомления, сняли не пойми сколько баллов в рейтинге и отправили в Трайтон без вещей и денег в качестве наказания на черт знает сколько дней-недель-месяцев-лет. Он сжал зубы, сжал пальцы, ощущая колкую боль от мелких царапин, и поднялся на ноги под хриплые окрики бомжа, сидящего на мокром асфальте в паре метров от него. Он осмотрелся, чтобы понять, куда забрел: узкая улочка, по противоположным сторонам которой выстроились невысокие полупустые магазины с разбитыми окнами и увеселительные заведения с горящими даже днем неоновыми и красными кричащими вывесками. Тодороки решил зайти в одно из мест, чтобы тщательно обдумать и решить, что ему делать со всем этим (готовить веревку, лезть на крышу или покупать нож). Перспектива торчать на улице, на которой к нему было обращено много внимания (наконец он заметил шепотки вокруг своей скромной персоны; будто прибывающие из Лэдо жители здесь были в диковинку, ага, как же, может, это для них маленький спектакль, в котором ему припасена главная роль), не вселяла в него желание остаться здесь подольше. Он знал, что в первом районе находится информационное бюро, в котором тот должен был подтвердить свое прибытие и получить помощь. При вечернем поиске материала для доклада он не успел изучить карту города. Откуда он мог знать, что она понадобится ему на следующий же день? Он знал (да каждый знал), что в Трайтоне жили люди с заниженной социальной ответственностью, отправленные в него за нарушение общественного порядка и за невозможность уживаться с теми, кто тщательно следил за рейтингом. Однако он и представить не мог, что город был настолько беден. Ни во время обучения в школе, ни тогда, когда он лично читал информацию о городе, он не находил ничего, что приподнимало бы завесу над открывшейся ему грязно-серой картиной. Тодороки не мог разобраться в испытываемых эмоциях; он был зол? испуган? (он просто хотел закрыть глаза и открыть их в своей кровати). Вместо глаз он открыл первую попавшуюся дверь заведения, вместо кровати он оказался в баре в тусклом свете желтых ламп. Неопределенность пугала до дрожи, текущей по спине и терзающей грудину. Сколько у него было? Пятьдесят? Сорок? Меньше? Двое мужчин из охраны, посадившие его в поезд, оказались неразговорчивыми исполнителями (их куда больше интересовала трансляция какого-то матча по спортивному каналу). В нос ударил запах алкоголя, которым были пропитаны стены, мебель и постояльцы бара. В самом помещении стояла духота, будто хозяин понятия не имел о том, что существуют кондиционеры, или о том, что окна, на которые были опущены посеревшие жалюзи, открываются. Несмотря на то, что шел третий час дня, половина столиков оказалась занята компаниями завсегдатаев, громко переговаривающихся друг с другом. Едва слышная музыка, доносящаяся из колонок, не отличалась новизной. Тодороки, еще раз осмотревшись и почувствовав, что является причиной чуть стихших разговоров, направился к барной стойке. Ему нужен был стакан воды или... или что угодно, что бы помогло ему окончательно прийти в себя и понять, что делать дальше; не ночевать же на станции в ожидании поезда, в конце-то концов, и не умолять впустить его в закрытый вагон. Он сел на высокий стул, не сразу замечая хмурого бармена — усатого мужчину с завязанным высоким хвостом и с мешками под глазами. Он, протерев бокалы тряпкой, подошел к посетителю и встал напротив. — Стакан воды? — обратился он к Тодороки, рассматривающего яркие бутылки на невысоком стеллаже; он не знал расценок, но предполагал, что за бесплатно ему могут разрешить посидеть в углу (и то пару минут). — У меня нет денег, — ответил он, встречаясь с внимательным взглядом мужчины, который, как и все постояльцы, практически сразу понял, что Тодороки не был местным. Мужчина отвернулся. О том, что он родом был не из Трайтона, кричало... все. Начиная от прилежного, внешнего вида (на нем была надета белая рубашка, поверх которой был накинут темно-синий джемпер, и черные джинсы с белыми — явно ненадолго — кроссовками) и заканчивая умением держать себя: прямой осанкой, уверенными, плавными движениями и жестами, манерой речи. Ему довелось увидеть только жалкую часть города возле платформы (Тодороки решил, что это был четвертый — самый бедный район), которая не была богата на шумные толпы. Однако даже среди встречных людей он подмечал различие во многом с теми, к кому причислял себя еще несколько часов назад, когда двери вагона не были закрыты за ним; их взгляд был пронзителен и дерзок, будто пытался пробраться внутрь и отыскать потаенные страхи вперемешку с совершенными грехами (или, возможно, запальчивый разум Тодороки преувеличивал из-за стресса; в любом случае он не считал, что люди, живущие здесь, в самых богомерзких районах, могли обладать хотя бы граммами совести — информация о ее отсутствии годами вдалбливалась ему в голову не только в школе или в университете, но и собственным отцом). Поэтому поступок бармена (Тодороки гадал, сколько баллов прячет он под своим ИРСом, на который был надет напульсник) удивил его: — За счет заведения. — Бармен поставил перед ним полный стакан воды. Тодороки недоверчиво покосился на стакан, и мужчина вздохнул. — Кто-нибудь из вас перестанет видеть в нем отраву? Я не травлю никого из моих клиентов. — Я здесь не первый? Из Лэдо. — Тодороки взял холодный стакан и, подумав, что смерть от отравления будет не худшим окончанием дня, выпил половину. — И не последний, — ответил тот, убирая бутылку воды вниз. Тодороки прочитал на его мятом бейджике «Айзава». — Каждую неделю кто-то, прибывший из Лэдо, забредает сюда и говорит об отсутствии денег. Некоторые начинают жаловаться, что за распитие такого количества алкоголя средь бела дня меня и всех здесь присутствующих следует спустить на нижнюю ступень. — У нас практически запрещен алкоголь. — Наслышан. Тодороки, поставив наполовину пустой стакан (он был реалистом и чуть-чуть пессимистом), не выпускал его из рук; будто ему было нужно что-то осязаемое, чтобы не потерять связь с реальным миром. В его родном городе разрешалось пить алкоголь только в вечер субботы и то с дышащим в затылок напоминанием об утерянных баллах, если человек выпьет больше двух бокалов. Холодная вода ободрила его; только сейчас он ощутил, как сильно хотел пить. Ему было неуютно настолько, насколько может быть неуютно человеку, жившему все время на экваторе и недавно перевезенного на север Канады. Это ощущалось не из-за людей и не из-за бара, а вообще. Очередное понимание плачевности своего положения выжигало изнутри, выпуская автоматную очередь. Тодороки вновь приложился к стакану, на этот раз осушая его. — Выдохни, парень. — Айзава почесал щетинистый подбородок и свел брови. — Ты как светлячок, на которого слетится весь сброд. — Что? Айзава глубоко вздохнул и показал большим пальцем на клиентов, бросающих на Тодороки косые взгляды. — Ты из Лэдо. И, судя по всему, тебе нужна помощь, которую будут не особо рады, но тем не менее не против оказать кто-нибудь из нас. С твоего разрешения, которого они могут добиться, угрожая ножом, и с электронного заверения через уплату баллов для поднятия рейтинга разумеется. Опять же угрожая ножом. Тодороки прислонил правую руку к левой, на которой находился ИРС, почувствовав излишнее внимание затылком. — Ношение любого оружия запрещено. Айзава бросил на него насмешливый взгляд и посмотрел в сторону двери, ведущей на склад. Тодороки сильнее сжал пальцы на ИРСе. — Вы сказали, что здесь были люди из Лэдо, они направились в бюро? — Да, — кивнул Айзава. — Иди к югу от платформы. — Он указал пальцем куда-то за пределы небольшого бара и произнес порядком уставшим голосом: — Выйдешь из бара и повернешь направо, затем налево и снова направо по переулкам. После этого доберешься до темно-синего забора, за которым начнется второй район. Само бюро находится на главной площади. Там черт знает как все понапихано, но лучше не подходи ни к кому и не показывай ИРС. — Он указал подбородком на белый ИРС с квадратным экраном, выглядывающим из-под рукавов рубашки. — Обходи стороной подозрительный сброд, иначе вместо помощи нарвешься на проблемы. Тодороки кивнул, откладывая информацию в голове. Мужчина вызывал доверие. — И как я отличу сброд от не сброда? — Эй. — Тодороки повернулся на глухой голос, раздавшийся справа от него; тучный мужчина с проплешиной на голове оперся о барную стойку, не сводя с него взгляда мелких поросячьих глаз. — Я так погляжу, а лицо-то новое, да? Устрою тебя где-нибудь у себя переночевать, так уж и быть. — Нет, — ответил Тодороки; воспитание и многолетнее обучение этикету требовали добавить «спасибо», но мужчина был настолько мерзок ему, что любая возможность продолжить общение вставала комом в горле. Тодороки представил, что такими была большая часть населения Трайтона. — А че так резко? — Незнакомец выпрямился и поджал изогнувшиеся губы. — Я к тебе со всей душой и открытым сердцем, а... — Я сказал «нет». — Отвали от него, Савада, — вступился Айзава. — Или сегодняшний день будет последним, когда я наливаю тебе в долг. Савада оборонительно поднял руки. — Ну нет так нет, — произнес он и, бросив ревностный взгляд на белый ИРС, направился к своему столику, на котором компания из двух мужчин ехидно кривили губы. — Вот так и отличишь, — хмыкнул Айзава. — Спасибо. Вас здесь уважают. — Я держу бар и продаю литры пива. Немного здесь нужно для уважения, а? — Айзава усмехнулся и сложил на груди руки. — Бюро работает до трех, — уже серьезно произнес он и показал на висящие на стене круглые часы, показывающие двадцать минут третьего. — Но закрываются они раньше. Если хочешь узнать, какой у тебя рейтинг до завтрашнего дня, тебе следует поторопиться. Слова о том, что он может не узнать рейтинг, забили по его черепу битами вперемешку с тупыми топорами. И почему ему не сказали баллы, когда оглашали приговор? Так было всегда? Тодороки не имел понятия, потому что никогда не сталкивался ни с кем, кого позднее вышвырнули из Лэдо. Он мог догадываться о том, сколько находилось баллов на ИРСе, но отчетливо знал, что потерял чуть больше тридцати — иначе он бы не оказался на поезде. Тодороки поднялся из-за стойки. Задерживаться здесь больше было нельзя, пусть бармен и был достаточно приятным мужчиной и общение с ним создавало подобие комфорта. — Парень, насчет ИРСа. Погоди. Тодороки замер, в ожидании глядя на что-то ищущего в нижних шкафах бармена. — Надень. — Айзава протянул ему черный тряпочный напульсник, и только сейчас Тодороки заметил, что ИРС бармена был спрятан за таким же, но уже изрядно потрепанным и изношенным. — Не свети им здесь. Тодороки кивнул, взял напульсник и поблагодарил мужчину. Напульсник чуть давил запястье в том месте, где замыкался ИРС, и был непривычен; в Лэдо сокрытие баллов считалось плохим тоном. Различия в столь близких местах, которые разделял протянутый через море мост, продолжали удивлять — ни о чем подобном не рассказывали в школе, об этом не писали статьи и не передавали в новостях. Эксклюзивная информация, без которой он бы предпочел обойтись. Тодороки, уже собираясь направиться к выходу, обернулся. Айзава помог ему и... — Даже не думай. — Тот погрозил направленной на него тряпкой. — Мне эти ваши благодарственные баллы не нужны. Вали уже отсюда, если не хочешь ночевать на улице. Тодороки удивленно моргнул, но спорить не стал. Тодороки направился по указанному маршруту, быстро минуя грязные заплеванные закоулки со следами крови и рвоты; он не видел такого в Лэдо, поэтому подавить отвращение от вида покачивающихся подвыпивших людей оказалось... не так просто. Несколько увиденных в глубине закоулков сцен со сношающимися людьми окончательно уничтожили его представления об адекватности города. Прохожие, попадающиеся ему на пути (даже если это была обычная молодая пара, вышедшая в ближайший магазин за покупками), вызывали в нем чувство омерзения; мысли о том, какие преступления они совершили и как сильно опустились за время пребывания в Трайтоне, не покидали его, пока он шел к заветному темно-синему забору. Ноги Тодороки заставляла двигаться навязчивая идея: если он задержится здесь или потеряется, то превратится в одного из тех, у кого баллы на запястье едва ли превышают сорок, и застрянет в закоулках навсегда, как в лабиринте, где его непременно найдет Минотавр. Одна ночь в переулках Трайтона превращает любую карету в тыкву. Тодороки задержал внимание на валяющемся посередине дороги мужчине со сползшим с ИРСа бинтом, не скрывающим небольшие двенадцать — о, он не останется здесь, ни за что и ни при каких условиях, нет-нет-нет, он выберется отсюда и докажет свою... к черту уже, он просто выберется. Он без особой надежды пытался отыскать подобие карты, но не видел ничего, что могло бы ею являться. Он читал о том, что технологичными были только первый и второй районы, до которых ему еще идти и идти, но не представлял, что третий и четвертый были настолько запустившимися. Тодороки по привычке потянулся к телефону в заднем кармане джинсов и наткнулся на пустоту — телефон вместе со всеми контактами и возможностью выйти в сеть остался в Лэдо. Он отгородился от мыслей об отце и знакомых, оставленных по другую сторону моря; для начала ему нужно было позаботиться о себе. И узнать сколько, черт возьми, у него осталось времени до трех. Долгожданный забор наконец показался за одним из поворотов. Тодороки шагнул за него и кожей почувствовал холод. Тодороки прошел чуть дальше, замечая на стенах близко стоящих друг к другу зданий треснутую осыпавшуюся краску и нецензурные надписи с изображением половых органов на них же. Стены не давили (или давили). Тодороки стойко шел по направлению к забору. Рядом с ним он заметил молодого парня, половина лица которого была скрыта капюшоном черной толстовки на молнии; между пальцами он держал сигарету (курить в Лэдо было разрешено не больше сигареты в неделю — здоровый образ жизни приветствовался) и, опираясь о грязную стену, выпускал дым. Тодороки, проходя мимо него, заметил ярко блеснувшие в тени капюшона красные глаза и, вспоминая слова Айзавы о том, что нужно держаться подальше от подозрительного сброда, отвернулся от него. Проблемы ему не были нужны. Проблемы настигли его тогда, когда он, стараясь держаться подальше от подозрительного парня в капюшоне, наткнулся на группу мужчин у забора. — Снимай или снимем мы, — произнес один из них, засучивая рукава изношенной рубашки и указывая подбородком на напульсник. Напульсник пусть и скрывал от других белый ИРС, он не мог скрыть всего Тодороки. Тодороки отдавать ИРС не собирался (от ношения браслета в прямом смысле зависела его жизнь — капсула с ядом была наготове и ждала, когда рейтинг упадет до незаветного нуля или когда ИРС будет снят). ИРС был технологичной и усовершенствованной версией паспорта, идентифицирующего личность под определенным номером и служащего своеобразной картотекой в огромной базе данных, где отмечались достижения, действия, социальный статус и нарушения человека, которые тот мог посмотреть в своем профиле, зайдя на государственный сайт под своим аккаунтом (аккаунт Тодороки сейчас, конечно же, был заморожен). Тодороки старался реально смотреть на вещи: один из тройки нападающих надел кастет. — Я уже сказал, что не буду этого делать. Он понятия не имел, зачем им ИРС — не собирались же они поменять дизайн на своем? — Эй, хороший мальчик, тебя выперли за плохую учебу? — Как это вообще связано? — спросил у долговязого друга мужчина с кастетом. — Ну так мозгов у него нет, не видишь? Не разбирается в собственных перспективах на ближайшее будущее. — Долговязый мужчина схватил Тодороки за ворот рубашки и притянул к себе, встречаясь с непроницаемым взглядом, заставившим его сильнее сжать тонкую ткань. — Не переживай, объясню на пальцах. Либо ты снимаешь свой херов ИРС и отдаешь его в наши бережные руки, либо уже мы забираем его у тебя и подправляем твою подгоревшую рожу. Иными словами Тодороки умрет в любом случае, но он мог выбрать как: быстро и безболезненно или наоборот. Тодороки чувствовал перегар от мужчины и запах сигарет, которыми пропахла его ветровка, и слышал самодовольные смешки двух его дружков, подначивающих друг друга. Компания мужчин вызывала омерзение, от которого разъедало кожу, будто то было настолько всеобъемлющим, что превратилось в кислоту. Да, он свалился в рейтинге, но это не означало, что кто-то из них мог так вести себя с ним. Возможно, в какой-то степени Тодороки был высокомерен, но, вообще-то, у него были на это веские основания, которые исчезли с тех пор, как он прибыл на платформу. Но все равно… — Если вы причините мне вред, ваш и без того не отличающийся высокими цифрами рейтинг упадет на дно вместе с вами. И, я предполагаю, в таком случае уже случайно оказавшийся изгнанник рядом с вами не поможет вам выбраться из серой зоны, чтобы вы могли и дальше растрачивать деньги и рейтинг на выпивку. — Тодороки бросил презрительный взгляд на дрогнувшую руку, краем уха услышав негромкий смешок откуда-то сбоку. — Отцепись от меня. Беспокоился ли Тодороки о том, что последует дальше? Определенно да. Поступил бы он по-другому? Определенно нет. Мужчина отцепился и зарядил Тодороки по лицу, отчего тот свалился на мокрую землю, стирая кровь с разбитой щеки и занывшей губы. Драться в его городе было... мягко говоря, не принято (а еще за мордобои вычитали от трех до пяти баллов), но, почувствовав, как его схватили за шкирку и подняли, Тодороки мгновенно об этом забыл. В конце концов у него был сложный день. А еще он полчаса назад пообещал себе выбраться отсюда во что бы то ни стало и умирать посреди закоулков он не собирался. Поэтому Тодороки ударил локтем незнакомца под подбородок и свалил его, заехав ногой по внутренней стороне колена. Тот свалился на землю с громким стоном и, подняв голову, встретился носом с ударом, от которого сломалась носовая перегородка; Тодороки почувствовал, как несколько капель крови попали на его джинсы и облепили джемпер. Ему нужно было бы валить, потому что ошеломленное выражение слетело с лиц его дружков практически мгновенно, но из-за прошедшейся вибрации по запястью, извещающей о потере баллов, он потерял бдительность. Уклоняясь от удара в глаз, он не успел сориентироваться и согнулся от боли — кастет проехался по его боку. На секунду ему показалось, будто его ребра треснули и осыпались, превратившись в мелкую крошку. Прозвучавший выстрел заставил Тодороки, крепко держащегося за бок, поднять голову и увидеть того самого парня в капюшоне. Он держал в руке пистолет, наставленный на одного из взбешенных мужчин. В другой, на которую была надета черная перчатка с обрезанными пальцами, продолжала тлеть сигарета. Они замерли. — Свалите, — раздался грубый голос. — Или второй выстрел пробьет ваши пустые бошки. Парень с кастетом медленно выпрямился. — Да мы ж так, дружескую беседу устроили, — произнес он, мерзко скалясь и подходя ближе. Незнакомец опустил пистолет, направил на его ногу, и выпущенная пуля ободрала кожу на голени, разрезая пыльные джинсы. Мужчина закричал, тут же сгибаясь и прижимая ладонь к ране. — Я предупреждал, чтобы вы сваливали. — Ладно-ладно, успокойся. — Мужчина с закатанными рукавами отошел от Тодороки. Его друг со сломанной перегородкой медленно поднялся, зажимая нос рукой; не перестающая течь кровь испачкала его болотного цвета кофту. — Мы уходим, — произнес он, хватая раненого в голень парня под руку и помогая ему опереться на себя. Тодороки, продолжая держаться за бок, смотрел удаляющейся компании вслед. А потом поднял глаза на стоящего над ним незнакомца, уже убравшего пистолет за пояс серых мешковатых джинсов (Тодороки не сомневался в том, что оружие могло быстро оказаться в его руках, если парню что-то не понравится) и делающего глубокую затяжку; впрочем, даже без оружия тот выглядел угрожающе — сведенные брови, прищуренные глаза и вид такой, будто готов перебить половину города, если что-то пойдет не так. — Спасибо за помощь, — поблагодарил Тодороки, вставая на ноги; бок жгло, но было терпимо. Незнакомец, кинув сигарету в лужу, склонил голову, осматривая Тодороки с головы до ног. — Мне нахрен не сдалось твое «спасибо». Что ж, Тодороки на что-то подобное и рассчитывал. — Я могу повысить вам рейтинг в качестве... — А вот это уже другой разговор, двумордый, — произнес он, убирая руки в широкие карманы джинсов. — Я только что спас тебе жизнь. Что ты готов дать взамен? Тодороки, смотря в красные глаза, подумал о том, что сейчас он нашел настоящую проблему.