Хорошо беспросветно

Тодороки шел следом за парнем в капюшоне. Он понятия не имел ни кто он, ни откуда, ни чем он занимается, но на данный момент он был единственным, кто мог гарантировать Тодороки хотя бы ночлег. — Что ты готов дать взамен? — спросил Бакуго, стоя над ним. В голове Тодороки было пусто, потому что все, что он мог предложить, — небольшое повышение рейтинга в обмен на спасение его жизни. Что, впрочем, он и сделал. — Хочешь сказать, что твоя жизнь стоит парочки сраных баллов? — незнакомец скривился; блестевшие под капюшоном красные глаза презрительно сощурились. Гордость Тодороки была задета. — Я не могу предложить тебе денег. У меня нет ничего, кроме ИРСа. Тодороки не нравилось, куда заводил разговор. Если этот незнакомец окажется таким же, как и та троица, несколько ударов под дых не спасут его от пули во лбу или от кражи ИРСа. — Не понимаешь, кретин? — Ты мне ничего не объяснил для того, чтобы я начал что-то понимать. Незнакомец тихо выдохнул сквозь сжатые зубы. — Мне нужно поднять рейтинг, а тебя можно использовать до тех пор, пока ты сможешь кидать баллы. — Собираешься взять меня в рабство? Не очень умно с твоей стороны при условии, что я могу в любой момент сообщить о нарушении моих прав. Тодороки следовало лучше следить за тем, что он говорил (и кому он говорил — у незнакомца все еще был пистолет за поясом), но если что он и отказывался терять, ступая на платформу, так это гордость. Незнакомец ожидаемо взбесился и схватил Тодороки за грудки, пару раз несильно встряхнув. Ушибленный бок заболел с новой силой, но Тодороки хватило выдержки не скривить лицо и упрямо посмотреть в потемневшие разгневанные глаза. — Заткни свой ебаный рот или будешь собирать зубы по всему Трайтону. — Заткни свой, если не хочешь делать то же самое. Данный разговор никогда не войдет топ-100 лучших разговоров Тодороки. Незнакомец, скривив губы, оттолкнул его так, что тот попятился, но удержался на ногах. — Мне, блять, не нужен никакой раб, — произнес он, шмыгая носом. — Тебе негде жить? Спать? Я даю тебе квартиру и жратву, а ты кидаешь мне баллы, например, за то, что я предоставил тебе ночлег. И еще за какую-нибудь херню, которая есть в том перечне. И не выебываешься. Тодороки в удивлении приоткрыл рот, уставившись на парня. Он ожидал чего угодно (отобранного ИРСа или веревки с батареей), но не крыши над головой. Он только сейчас почувствовал пустоту в желудке — он не ел с прошлого вечера, поскольку не успел позавтракать и планировал сделать это в институте; до института он не доехал. — Ну? — Незнакомец в нетерпении напряг плечи. — Я собирался добраться до бюро и отметиться. — Забей хрен, — махнул рукой. — Сделаешь это завтра. — И рассчитывал на получение помощи. Незнакомец громко засмеялся, отчего Тодороки почувствовал себя неуютно, так, будто его выставили на площадь позора, зачитывая список оплошностей, составленный с рождения. — Можешь забыть о помощи, идиот, — отсмеявшись, произнес тот и покосился назад, примерно в том направлении, в котором, по догадке Тодороки, заканчивался темно-синий забор и располагалось бюро. — Не знаю, как в твоем городе, но здесь ты нахрен никому не нужен. Не рассчитывай на то, что в бюро будут носиться с тобой, держа на руках. — Тебе-то откуда знать? — А тебя ебет? Вообще-то, хотел сказать Тодороки, да, его это _волновало_. Но он был морально вымотан за весь день, чтобы спорить. — Я никуда не пойду с тобой, пока не окажусь в бюро и не узнаю свой текущий рейтинг, — твердо произнес он, морщась от боли в боку. Незнакомец шумно выдохнул сквозь сжатые зубы и достал из кармана телефон. Часы на телефоне показывали десять минут четвертого. Тодороки почти что услышал удар в гонг над головой, извещающий о том, что перебирать ногами нужно было быстрее. И не сталкиваться с сомнительными компаниями. — У тебя два варианта, ублюдок. — Он спустил рукав толстовки и высокомерно приподнял подбородок. — Либо ты натаскиваешь себе коробки и сооружаешь шалаш, чтобы провести в нем ночь, либо прешься со мной. Один вариант хуже другого. Он не хотел никуда идти с парнем в капюшоне (который вызывал доверия столько же, сколько и канатный мост, протянутый через Атлантический океан), но увиденное в Трайтоне за час разрушило его представления о городе, почерпнутые из статей и школьных знаний, в которых говорилось о беспорядках, однако в гораздо более… мягкой форме. Ночевать под открытым небом граничило с добровольным восхождением на плаху. Тодороки протянул руку, на которую незнакомец бросил недоверчивый взгляд, и представился: — Тодороки. Незнакомец, чуть поколебавшись, протянул свою: — Бакуго. Они свернули с улицы несколько минут назад, попадая в паутину мелких переулков, которые вели дальше от платформы. Если возле темно-синего забора ему попадались люди, по внешнему виду которых можно было предположить, что те жили относительно спокойно и в меру счастливо, то чем ближе они подходили к границе района, тем больше встречалось бедно одетых граждан. Спустя час непрерывной быстрой ходьбы, за которую Тодороки и Бакуго не обмолвились ни словом, Тодороки готов был взять свои слова, характеризующие переулки возле платформы как мерзкие и отвратные, назад. Потому что по-настоящему отвратным выглядело то место, в которое Бакуго его вел. Разбитые фонари бедно свисали на порезанных проводах (Тодороки подозревал, что электричество в данном районе либо отсутствовало совсем, либо устраивало ночные светопреставления). Из разбитых окон четырехэтажных и пятиэтажных домов, стены которых были изгажены и исписаны маркерами, слышался мат и звуки громко говорящего телевизора. Вдоль дороги, по которой они продвигались, валялся мусор из перевернутых баков (возле одного из них Тодороки увидел мужчину, залезшего в него по пояс в попытке найти остатки еды). Люди, встречавшиеся на пути, ненавистно косились в сторону Тодороки, идущего чуть позади Бакуго, и тому становилось настолько неприятно, что хотелось повернуть назад и вернуться в бар. — Уже поджал хвост, двумордый? — донесся чуть приглушенный капюшоном толстовки, но от этого не менее ехидный голос Бакуго. — Ты ведешь меня к себе домой или собираешься продать на органы? — Тодороки чуть ускорился, чтобы поравняться с ним. — От тебя живого больше пользы. Но если ты будешь надоедать своими тупыми вопросами, — Бакуго повернулся к нему, изогнув губы (в падающей тени капюшона это выглядело устрашающе), — то я всегда могу связаться с моим другом, у которого есть палатка на рынке. Там можно найти не только жратву, но и органы. Тодороки отвернулся. Они были знакомы не так долго, но угрозы, которые он услышал в свой адрес, впору было записывать в отдельную тетрадку, чтобы вести счет. Тодороки старался не быть предубедительным по отношению к окружающим в родном городе людям (то есть он мог сесть за один стол с человеком, рейтинг у которого был на десять, а то и двадцать меньше, чем у него), однако Бакуго… да, он помог ему, но Тодороки не мог перебороть себя и перестать думать о том, сколько баллов хранил его ИРС (о своем он думал не меньше). И все равно в Бакуго было что-то, что не позволяло ему поставить нового знакомого на одну ступень с отбросами, окружившими его в переулке. Это что-то крылось где-то в глубине, закрытым от Тодороки за несколькими печатями, и в какой-то степени вызывало если и не восхищение, то уважение сомнительной направленности. Тодороки, ставящий себя выше всех жителей четвертого района, не мог отправить к ним Бакуго. Это озадачивало. — Мы в четвертом районе на юго-западе, — произнес Бакуго. — Да, это не белые дома с золотыми окнами, которые ты привык видеть. Но ты не валяешься в том переулке с пробитой головой или смертью от сердечного приступа. — Да, я уже понял, что мне следует ценить то, что есть. И ценить твою несоизмеримую помощь. — Ага, — возможно, это прозвучало чуть самодовольнее, чем должно было. Тодороки подавил смешок — он-то вкладывал в свои слова немалую долю иронии. — Я думал, что район возле платформы — это четвертый. — Третий. Тодороки не ужасался, нет, просто два часа назад, когда он покинул пределы Лэдо, он пришел к выводу, что бедственное положение, в котором находился самый низкорейтинговый (ага, как же) район Трайтона, было не таким уж и бедственным. — Почему этот район так… — Загажен? — Бакуго остановился и вытащил из заднего кармана пачку сигарет с зажигалкой. Чиркнул колесиком, поджигая конец сигареты. До Тодороки сразу долетел запах дыма и окутал его с головой из-за поднявшегося ветра. Сам он не курил и никогда не пробовал, потому что за здоровый образ жизни начислялось определенное количество баллов, гарантирующих ему и его отцу место во втором районе города; не то чтобы он когда-либо хотел попробовать, просто… да, он очень хотел попробовать, поэтому, смотря на отца, строго курящего по одной сигарете в неделю, постоянно отводил глаза. — Здесь самая дешевая аренда. И невысокий рейтинг, — произнес Бакуго, выпустив дым и направившись дальше. — Совсем ни хрена не знаешь об этом, да? Тодороки хотел сказать, что он потратил несколько ночей на то, чтобы изучить материал, касающийся организации и устройства Трайтона (первым делом нужно было смотреть карту), да и в целом он был хорошо знаком с его историей и порядками. Откуда он мог знать, что то, что находится в общем доступе, имеет слабое отношение к увиденному? — Нам не устраивали экскурсии. Но это можешь сделать ты. За рейтинг. — Начал выкупать, как все работает. — Я не собираюсь оставаться здесь, — выпалил Тодороки прежде, чем успел подумать о сказанном. Потому что не нужно ходить в бюро, чтобы знать: не больше пяти процентов изгнанных из Лэдо возвращаются назад. Бакуго, затянувшись, усмехнулся краем губ. — Пиздец смелое заявление для того, кто уже проебал несколько драгоценных баллов. Тодороки не хотелось с ним соглашаться, но баллы, которые он не мог увидеть из-за надетого напульсника, уменьшились после драки. — Нельзя оказаться здесь и не вымазаться в дерьме, если хочешь выжить. Сюда. — Бакуго показал пальцем на подъезд пятиэтажного дома, дверь в который была открыта нараспашку, и выкинул сигарету в бак. Тодороки прошел за Бакуго, вдыхая в подъезде тухлый запах, из-за которого рука сама потянулась прикрыть нос. Лучше бы он продолжил поиски бюро. Перешагивая через ступеньку, на которой валялась дохлая крыса, он схватился за ушибленный бок; завтра наверняка на нем будет красоваться яркий синяк. Бакуго, изредка косившийся в его сторону и проверяющий, не свалил ли он куда из подъезда с криками от увиденного ужаса, спокойно поднимался, убрав руки в карманы. Они остановились на пятом этаже и прошли почти в самый конец коридора, на другой стороне которого покачивающаяся из-за сквозняка лампа (окно с северной стороны было выбито) мигала больным желтым светом. Бакуго достал ключи, вставил в замок и открыл дверь, проходя в тесный коридор. Этот дом должен был уже развалиться, а не быть пригодным для жизни, судя по трещинам на стенах. Бакуго закрыл за ним дверь. Квартира Бакуго была небольшой и заваленной всяким хламом, однако она также выглядела чистой и даже уютной. Словно ее хозяин следил за ней и устраивал частые уборки (дохлых крыс и червей Тодороки в коридоре не увидел в отличие от лестницы). Пол скрипел под ногами, стены не обладали достаточной толщиной для спасения от морозов или приглушения криков соседей, а потолок осыпался в углах. Дышащий в затылок октябрь плотоядно облизывался, глядя на квартиру. Но Тодороки выдохнул. Облегченно. Из-за увиденного по пути сюда, он приготовился войти в наркопритон, о котором смотрел незапрещенные документальные фильмы. Тодороки прошел в комнату. В небольшой комнате справа стояла не заправленная кровать, к которой примыкала невысокая тумбочка, заваленная книгами, тетрадями, ручками и баллончиками с краской. Ее дверцы были чуть приоткрыты, и из них виднелась крышка выключенного ноутбука. Возле другой стены стоял диван, на который было свалено примерно все, что не умещалось на тумбочке и стоящем рядом шкафу; Тодороки не всматривался, но заметил какие-то провода, коробки и расколотую кружку. Бакуго, прислонившийся плечом к дверному косяку, следил за его реакцией. — И? Даже не будет криков? Тодороки непонятливо повернулся к нему. — Дай угадаю, ты жил в царских апартаментах какого-нибудь… первого или второго района, исправно учился, соблюдал все правила? Тодороки кивнул, Бакуго фыркнул. — Ну и? Тодороки обвел квартиру взглядом еще раз. — Да, твоя квартира отличается от той, в которой жил я, но… я видел дохлую крысу у тебя в подъезде и блюющего мужика на третьем этаже. По меркам этого дома твоя квартира может называться апартаментами. Глаза Бакуго расширились, но он почти сразу вернул себе контроль и, топнув ногой, скрылся на кухне. Пусть Тодороки и сказал про апартаменты, это все равно не то, к чему он мог привыкнуть сразу (он умел держать лицо и быстро брать себя в руки, когда ситуация того требовала). Он уже не мечтал о том, чтобы закрыть глаза и открыть их в своей кровати (ладно, может, где-то на задворках подсознания все же мечтал) и за прошедший час, за которой они с Бакуго добрались до его квартиры, повторил — он попал в самую настоящую задницу, из которой он выберется во что бы то ни стало. И если для этого нужно будет провести ночь в квартире с видом на ТЭС, он сделает это, как бы это не было противно, мерзко и паршиво. — Тащи свою задницу сюда! — донесся громкий голос Бакуго из кухни. Бакуго сидел на стуле возле стола, прислонившись спиной к стене и широко расставив ноги. Локти он положил на маленький квадратный обеденный стол и стоящую с другой стороны кухонную тумбочку. Он снял капюшон с головы, отчего светлые растрепавшиеся пряди стояли забавными торчками. Бакуго указал ногой на стул напротив. Тодороки сел. — Нам нужно кое-что обсудить, прежде чем я разрешу тебе спать здесь. — Рейтинг, я понимаю. — Тодороки стянул напульсник и положил его на стол, смотря на все те же знаки вопросов, которые разрядом прошлись по сердцу, вынуждая заколотиться сильнее. — Мне отняли баллы за драку, — вспомнил он ощущение вибрации на запястье. — Я же оборонялся. Почему?.. Бакуго закатил глаза, будто вещи, которые он собирался объяснять, были банальны и выводили из себя. — Да потому что программе плевать, оборонялся ты или нет. Участвуешь в драке — ловишь минус. Почему ты вообще умеешь драться? — Отец отправил на единоборства, когда я учился в средней школе. Повышало мой рейтинг. — Ну можешь послать ему открытку и поблагодарить за это, — ухмыльнулся Бакуго и перевел взгляд на перчатку на левой руке, скрывающей ИРС. — Ты же в курсе, что здесь не все правонарушения автоматически записываются? Типа, если ты прибьешь кого или ударишь, то да, система засчитает это. Но если, например, будешь переть по улице и курить, то она не отнимет баллы. Если какой-то мудак не донесет. — Да, я знаю об этом. Система, слаженно работающая в Лэдо и редко выдающая сбои, не могла так же хорошо справляться с Трайтоном, в котором бюджет был гораздо меньше, из-за чего многие правонарушения контролировались ответственными гражданами, получавшими за своевременное сообщение о них дополнительные баллы. Тодороки помнил, что в автоматический список входили самые тяжкие — убийство, ограбление, торговля запрещенными наркотическими препаратами, ношение оружия, а также насилие. Тодороки еще во время чтения об этом казалось, что Трайтон был несправедливо более свободен, чем город, в котором он родился. Он не знал, как связаться с отцом, и мог только догадываться о его реакции на очередное семейное изгнание. Если бы ему хотя бы оставили телефон… Если бы он был расторопнее, ему бы удалось попасть в бюро и связаться с отцом (да хоть голубиной почтой, какая уже разница). — Короче, — произнес Бакуго, отвлекая его от раздумий, и выставил перед его лицом пальцы, принимаясь их загибать. — Спасение жизни, ночлег, жратва. Тодороки вбил данные на квадратной сенсорной панели ИРСа, после чего раздался звонкий сигнал, извещающий об оформлении перевода. Бакуго, ощутив вибрацию на запястье, оттянул перчатку, на которой мелькнул черный прямоугольный ИРС, и удостоверился в переводе. Бакуго, приспустив перчатку, посмотрел на черный ИРС, свидетельствующий о том, что он жил в Трайтоне с рождения. Тодороки помнил из далекого детства сказку про два типа ИРСов, сопоставляемых с временами суток — ночью и днем. Ровно как Лэдо с ее высокорейтинговыми гражданами держалась на порядке и законе, олицетворяя день и светлое начало, так и Трайтон был темной стороной, сдерживающей в себе грехи общества. — И насчет еды? Бакуго недовольно поднялся, подошел к невысокому холодильнику, стоящему возле стены с порезанными цветочными обоями, открыл дверцу и, порывшись в нем, достал батон хлеба и батон колбасы. Поставил их на стол перед Тодороки и достал из ящика стола нож. Задумчиво покрутил его в руке, смотря на Тодороки, который еле сдерживал себя от того, чтобы не наброситься на еду. — Без глупостей. — Бакуго протянул ему нож, тогда как сам пальцем указал на пистолет, убранный за пояс. — Я не собираюсь бросаться с ножом на парня с пистолетом. В его квартире. Я вообще не собираюсь ни на кого бросаться с ножом, это слишком дорого мне обойдется. Бакуго, презрительно скривившись, отдал ему нож и уселся на стул, закидывая ногу на ногу. Тодороки не стал спрашивать, сколько баллов теперь занимал Бакуго в рейтинге — за вопрос об этом в Трайтоне можно было лишиться пары пальцев. За перечисленные Бакуго вещи ему же причислялось двенадцать баллов, поэтому, Тодороки предполагал, его граница была между двадцатью и тридцатью. — Блять, — Бакуго зажмурился и провел ладонью по лбу, когда Тодороки взял нож, чтобы наконец сделать себе бутерброд. — Я забыл. Тодороки, не отвлекаясь от нарезки, заинтересованно склонил голову. — Не трогай здесь ничего. И не сваливай никуда. — Хорошо. Тодороки хотел было добавить, что он не идиот, чтобы в одиночку выходить в четвертый район, но не успел: Бакуго уже вышел из кухни. — Если попытаешься что-нибудь украсть, я тебя найду и закопаю. И не смей шариться по моим вещам. — Я могу убрать мусор с дивана? Бакуго, выглядывающий из-за стены, уставился в цветастый затылок Тодороки. Он чувствовал взбешенный взгляд, но был слишком занят нарезкой колбасы. — Это, блять, не мусор. Убери, но так, чтобы я не искал вещи по всем углам. Бакуго вышел из квартиры и закрыл ее на ключ. Тодороки, наконец дорвавшись до бутерброда, рассуждал о том, был ли Бакуго излишне самоуверен, раз позволил незнакомцу остаться в его квартире, или слишком безрассуден. О своей самоуверенности и безрассудности он не рассуждал (остаться закрытым в квартире малознакомого парня, ходящего с огнестрельным оружием и стреляющего из него в людей — а еще имеющего до скверности маленький рейтинг, — мало походило на здравый поступок). Тодороки вошел в комнату, предварительно убрав со стола остатки еды и с удивлением обнаружив, что вода в доме все же не была отключена (и пусть от того, что он повернул вентиль над раковиной, чтобы смыть кровь с щеки, торчащие из стен трубы истошно завопили, все же это лучше, чем оставаться без нее вообще). Хоть Бакуго и сказал ему ничего не трогать, но он также ни словом не обмолвился о том, что ничего нельзя рассматривать… Тодороки должен же понимать, у кого он собирается ночевать? Он старался смотреть на реальность трезво — выбирать из чего-то другого ему не приходилось. Завтра он доберется до бюро и узнает, может ли он рассчитывать на что-то большее, чем квартира на пятом этаже самого неблагополучного района. Он согласен даже на третий; вроде бы его граница со вторым была не так плоха. Как об этом писалось во всех источниках, ему должны были выделить квартиру, соотносимую с районом по количеству сохраненных баллов (фраза Бакуго про то, что всем на него плевать, засела в его голове мерзкими копошащимися червями). Он так и не спросил причины, позволившие альтруизму проявиться в хмуром парне, стоящем с надетым на голову капюшон в переулке, поэтому Тодороки оставалось только гадать о них (лучше гадать о причинах поступка Бакуго, чем в который раз прибегать к безрадостным рассуждениями о своей дальнейшей жизни). Тодороки принялся осматривать квартиру, надеясь не найти в ней ящика с оружием, отрезанные конечности в ванной или украденные вещи под столом. По его мнению люди не могли находиться внизу рейтинга без серьезных нарушений. Убийства? Незаконная торговля? Сутенерство? Комната вмещала в себя множество хлама, который сообщал о хозяине то, что он рисовал запрещенное граффити, слушал запрещенную музыку, читал запрещенную литературу (некоторые книги, казалось, принадлежали другому человеку), сидел в интернете по нелегальному соединению, а еще курил и, видимо, пил, потому что под дверью обнаружил пустые бутылки от дешевого пива… Официально, конечно, данные вещи не были запрещены, поскольку граждане сами решали, какой контент им потреблять (за некоторый баллы начислялись, открывая перед людьми лучшие рабочие места, успешные университеты, хорошую медпомощь и жилплощадь, за другой убавлялись; но все это, конечно, шло под личную ответственность человека, поскольку только он сам решал, чего он хотел от жизни и как он хотел эту жизнь прожить). За чтение или просмотр запрещенных вещей в его городе начислялись штрафы, опускающие в рейтинге; подобная, более жесткая система была принята в малом количестве стран, в число которых вошла родина Тодороки — Оша, лидирующая в общем рейтинге по самому малому количеству преступлений (то, что в Трайтоне за регулированием порядка, за исключением тяжких преступлений, следили жители, позиционировалось как содействие закону и личное участие в улучшении города, поскольку технологичность технологичностью, но система все еще не была близка к маячившему зеленым огоньком идеалу). Для Тодороки оставалось загадкой, как с образом жизни и всевозможными нарушениями законов Бакуго прожил до… сколько ему лет? Около двадцати? Скорее всего, они были ровесниками. Тодороки открыл дверь на балкон с небольшим облегчением — если Бакуго и нарушал закон, то его квартира не говорила о чем-то серьезном (возможно, он не нашел доказательства). Тодороки сошел со скрипучего пола комнаты на не менее скрипучие доски, через щели в которых виднелся балкон четвертого этажа. Наступал вечер. Поднявшийся ветер трепал волосы Тодороки, не без скептицизма опершегося локтями о содрогнувшиеся перила, и холодил кожу, не скрытую под одеждой. С высоты пятого этажа он мог наблюдать, что творилось под окнами: казалось, будто вся грязь постепенно стекалась на вечерние улицы, образуя единый организм из социально опасных для высокорейтинговых людей сущностей. Тодороки не понимал, как можно было довести себя до того, чтобы оказаться здесь. Тодороки глубоко вздохнул, зарываясь пальцами в волосы и оттягивая челку. События пережитого дня наваливались на него. Он опустил глаза, смотря на то, как двое мужчин открывали бутылки с пивом. Тодороки, собирающийся взять интервью у человека для доклада, не предполагал, что количество листов в его работе могло подобраться к сотне. Он вспоминал события, свалившиеся в кучу, — дом, универ, обед с одногруппниками, несколько лекций, написание тестов, вагон метро, помощь с домашней работой одногруппнику, магазин, чтение учебной литературы, помощь девушке, ужин, универ, опять метро, где-то здесь сон... Куча разрасталась — хаос во всем великолепии. Тодороки, оказавшись в комнате и закрыв балконную дверь, убрал с темно-зеленого дивана вещи Бакуго, расставив их на полу вдоль стен, и сел, чувствуя жесткие пружины. Он надеялся, что на сидушке не было разлито пиво или черт знает что еще нездорового темного цвета (Тодороки был снобом и тщательно это скрывал). Тодороки отодвинулся от сомнительного пятна и прижался к подлокотнику. Только сейчас он почувствовал запах сигарет, которым пропахла квартира, но ему, смотрящему на трещины на потолке, было уже все равно — глаза слипались. Он заснул. Тодороки проснулся от того, что сбоку раздался громкий стук и последовавший за ним отборный мат. Он медленно открыл глаза и не сразу в опустившейся на город темноте разглядел силуэт вернувшегося Бакуго. Сначала ему подумалось, будто он проснулся дома, а произошедшее — всего лишь очередной кошмар; один из тех, что навещали его после известия о смерти матери. А потом он вспомнил, где оказался, с кем оказался и почему (почему?) оказался. Кошмар, принявший очертания реальности, не иначе. Возможно, это был трехэтажный сон, как в старом фильме, который не производил впечатления на публику, как это сделал когда-то. — Ты какого черта все на пол сгрузил?! — закричал Бакуго, указывая пальцем на гантель, о которую ударился ногой. — А куда я должен был? — сонно спросил Тодороки, потирая глаза; голова гудела от неудобной позы — лучше бы он заснул лежа. — Если бы я убрал на балкон, он бы развалился. — Кретин! — Бакуго, убрав гантель ближе к стене, устало плюхнулся на скрипнувшую кровать. В его руке находился пистолет, который Тодороки не заметил, потому что смотрел на люстру с вкрученным в нее единственной лампой и пришел к выводу, что та перегорела. — Завтра смотаюсь с тобой в это чертово бюро и покажу город. — Спасибо. Карты у тебя нет? — Ха, ты должен это увидеть своими глазами. Тодороки уже многое увидел за день. Если бы он был более чувственной и эмпатичной натурой, склонной к переживаниям и эмоциональным всплескам, он бы уже давно мчался к платформе с криками о том, чтобы его посадили в поезд. Бакуго, скинув ботинки, откинулся на кровать, закидывая руки за голову. Пистолет он положил рядом с собой. — У меня… — Я не буду пытаться убить тебя ночью, — перебил Тодороки, удобнее ложась на диван (темное пятно перестало быть для него столь значимым); спать все еще хотелось жутко, будто он последнюю неделю перебивался стаканчиками с кофе (кстати, очень хотелось чай, к черту этот кофе). — Я уже говорил об этом. — Заткнись.