Бомжи

«Нора» представляла собой район в самой глубине города. Здесь жили малообеспеченные семьи и совсем нищие, наподобие него. Ивана расквартировала сюда социальная служба, когда ему официально присвоили статус человека «без определённого места жительства». Гетто было вдали от центра, но Брагинский не был бы русским, если бы не мог пройти пару часов до нужного места. Товарищи всё ещё поражались ему: Иван редко ездил на автобусе и даже не пытался угонять чужие велосипеды. К чему это, если в России он и так ходил на большие расстояния? Он пинком открыл дверь своей квартиры — закрывать её на ключ не было смысла, всё равно ни у кого толком не было денег и чего-либо ценного. А те, кто хотел того и другого довольно быстро уходили в «большой мир» и не возвращались. Как только Иван переступил порог квартиры, в нос ему ударил сильный запах перегара, в голове помутилось из-за кумара, который заволок всю комнату. Кажется, кто-то опять переборщил с сигаретами и алкоголем. Брагинский хотел было открыть окно, но чуть не поскользнулся на чьей-то блевоте и едва удержал равновесие. — Йохан, твою мать! — крикнул Иван, открывая настежь окно. — Ты опять за своё?! Дым немного рассеялся, и в дальнем углу показалась куча засаленного тряпья. Брагинский подошёл к ней и от души пнул. Куча открыла глаза, вздохнула и повернулась на другой бок. — Блять, Брагинский! Ты чтоли? — Йохан дыхнул на него адской смесью почище коктейля Молотова. — Кто же ещё? Ты что тут вообще устроил опять? Мы же договаривались, что подобное дерьмо ты будешь устраивать только по понедельникам. Вот увидишь, рано или поздно копы снова придут, заметут тебя и твою компашку. — Ну так сегодня разве не понедельник? — Нет, дубина! Сегодня четверг и завтра мы идём бухать и жрать мясо. Но ты в этот раз пролетаешь — только посмотри на себя! Йохан видно хотел возразить, но вместо этого изрыгнул ещё некоторое количество зловонной жидкости. Брагинский едва успел отпрыгнуть в сторону, зажав нос. — С этого дня я просто буду забирать твои деньги за каждый косяк. Ты дорвался, ей богу, дорвался. Он подошёл к соседу и выхватил у него из брюк деньги, пока тот блевал. Отсчитав ровно столько, сколько заплатил за сегодняшний обед, Брагинский вернул остаток несчастному. — Честный обмен. Из-за тебя я рискую попасть в наркодиспансер или в тюрьму ни за что ни про что. Йохан не то кивнул, не то склонился, чтобы ещё больше загадить пол. Впрочем, это было неважно. Куда важнее было найти место, где переночевать. Брагинский заглянул в другую комнату, кухню и даже туалет. Во всей квартире лежали, стояли или сидели такие же торчки. Туалет и вовсе был похож на восьмой круг ада: в ванной лежало три человека, на полу в воде полусидело ещё двое. Ладно хоть все они не пустили себе кровь из вен — это был бы номер. Брагинского передёрнуло, когда он вспомнил, сколько раз вытаскивал из ванной, петлей, и подоконников самоубийц — эгоисты несчастные. Ладно, с этими пусть разбирается Йохан, раз привёл. Брагинский открыл окно на кухне и во второй комнате, забрал свою подушку, одеяло и прикрыл за собой дверь. Долго искать запасной ночлег не потребовалось — двумя этажами выше жил ещё один его приятель, престарелый бомж по имени Филипп. Иван постучал в дверь, которая тут же открылась. — А, Ван. Я знал, что ты сегодня придёшь. Брагинский поприветствовал знакомого и довольно ухмыльнулся — ему нравилось как приятели импровизировали с его именем. — Проходи. У меня как раз на сегодня припасён целый кейс пива, по акции урвал, — Филипп указал ему направление до кухни. Иван проследовал на маленькую, но относительно чистую кухоньку и присел на краешек шаткого стула. Здесь было свежо и ничем не пахло. — Знаешь, я, наверное, не буду пиво, — сказал Брагинский, когда Филипп подвинул к столу кейс. — Что так? — изумился знакомый, доставая бутылку. — Когда видишь Йохана, желание пить как-то резко отпадает. Его товарищ понимающе кивнул и отодвинул кейс ногой. — Да, этот дружок почище любого диспансера отбивает всякую охоту. Ну что ж, завтра может… Точно сегодня ничего пить не будешь? — Если можно, чаю. — Ставь сам. Чайник знаешь где. Только учти, что у меня только пакетированный, без этих ваших русских наворотов. — Да, да, знаем, — протянул Иван, наливая воду из-под крана в чайник. Остальные несколько минут они провели в молчании. Когда из чайника вырвалось облачко пара, Брагинский налил кипяток в чашку и придавил ложкой пакетик. — Всё же привычка — страшное дело, — проговорил Филипп, наблюдая как Брагинский сосредоточенно выжимает из пакетика заварку. — Ты уже столько лет тут живёшь и всё равно каждый вечер чаю тебе подавай. Даже после бухла, даже после наркоты чай со сладеньким. — Что поделать, если русский дух. Он стойкий, долго не выветривается, — отшутился Иван. — Да, наш брат таким не промышляет. Вообще всё ещё поражаюсь, как ты умудрился здесь бомжом стать. Я уже, как-никак, а почти пятнадцать лет на улице обретаюсь и заметил, что в нашей стране бомжами становятся либо люди, которым вообще на всё плевать, либо больные на голову или жуткие агрессоры, которые в обществе не могут находиться. Но ты… это прямо нонсенс. — Да ладно тебе, Филипп. Ты вон тоже нормальный и тоже здесь. — Не-не, я первый типаж. Хотя может всё дело в том, что мы в глубинке. Не знаю, как в крупных городах, может там интеллигентных бомжей наподобие тебя и больше. Когда он это сказал, Иван прыснул, залив половину стола чаем. Филипп пригладил тёмные сальные волосы, открыл бутылку пива и густо расхохотался. — Ну, хоть так! Вот теперь ты точно на бездомного потянешь, а то уж совсем… и то, чаем стол залил. Не пивом, не рвотой, а чаем! — Всё ещё не понимаю, что во мне такого особенного. По мне так я самый обычный бомж. Смотри, борода есть, спутанные волосы — тоже, ещё и одежда пыльная и ботинки стоптанные. — Эх, нет, брат. Это-то всё есть, но вот взгляд другой немного — более осмысленный чтоли. И не кололся ты никогда так же сильно как Йохан или я в своё время. Нас от иглы вообще было не оттащить — только так в тот киоск ходили к вашим, русским за дурью. Да и щас многие ходят. Меня-то в наркодиспансере отвадили, а вот Йохану хоть бы хны. При упоминании злополучного киоска и «ваших» Брагинский слегка нахмурился. Он видел других соотечественников, которые и дня не могли прожить без дозы, часто ошивались около злачных киосков и редко возвращались из диспансеров. Сейчас он даже почувствовал некоторый дискомфорт, поскольку считал, что давно прижился в этом обществе, стал «своим в доску», а тут выясняется… — Да не делай такую кислую мину! Я знаю, о чём ты думаешь — что тебя не считают за своего и всё такое. Считают и ничего плохого не думают. Просто иногда ты удивляешь. В хорошем смысле. Кстати, вот эта черта есть у всех русских — надумывание. Чуть что и сразу начинается. Недавно один из твоих земляков как раз из-за этого убил человека в соседнем доме. — И что с ним теперь? — Полицаи забрали, судить будут, что же ещё. Иван цокнул языком и качнул головой. Они ещё посидели в молчании — Брагинский пил вторую чашку чая, а Филипп открыл следующую бутылку пива. — Хотя знаешь что, Вано? На самом деле я очень рад, что ты такой как есть — ну, без некоторых наворотов этих, которые у наших бывают. Он понял, что Филипп начал пьянеть — нос покраснел, щёки и красные прожилки в глазных яблоках стали ярче. — Но вот что я хочу тебе сказать. Ты уже с нами пять лет живёшь. И знаешь, что я понял за это время? Не место тебе тут. Сходи ты в центр соцопеки или в церковь — там тебе найдут занятие. Ты парень умный, тебе только-только за третий десяток перевалило, всё впереди у тебя ещё. Найди работу, выучись, в большой свет выйди, семью заведи или не заводи — как захочешь. Главное, уйди ты из этого места. Мне скоро шестьдесят, но и то я уже подумываю, что хватит. — А если я не хочу всё это? Полноценная социальная жизнь накладывает слишком много обязательств. Плюс здесь я навсегда чужой. Вот как родители меня привезли, когда я был подростком, так и всё, пошло-поехало. Ладно хоть школу закончил и первые пару курсов универа. — О, Вано, какие мысли у тебя в голове… В общем, убеждать я тебя ни в чём не буду. Помни одно: всё меняется, и вполне возможно лет через десять ты задумаешься, что нужно бы что-то поменять. Брагинский нахмурился, недовольно отхлёбывая из кружки: опять его начинают поучать. По правде говоря, Иван сам начинал подумывать о переменах, только о других. Почти год его не покидала мысль о возвращении в Россию. Снова приехать в родной город, походить по знакомым улицам. Единственное, родственников у него там не осталось, да и друзья наверное все забыли уже. И гражданства российского у него больше нет. — Ладно, давай спать. Завтра будем мясцо жарить. Надеюсь, сумасшедшая Грета не явится, а то чуть не загребли из-за неё на прошлой неделе, — разрядил обстановку Филипп. Добряк поднялся, закинул бутылки в мусорку и прошёл в другую комнату приготовить гостю матрас. — Ты это, прости Вано, если сказал не то. Я за тебя беспокоюсь, — пробормотал он, засыпая. Иван кивнул, взбил подушку и закутался в одеяло. Даже здесь от ткани почему-то шёл сильный запах перегара и блевотных масс. Брагинский сморщился, но альтернативы не было. Оставалось только приоткрыть окно. В который раз за этот день.