Бомжи

Работа на кладбище была тяжелее предыдущей, Брагинский даже соизволил взять перерыв. Один раз. Здесь уже трудились обычные горожане, которые хотели помочь и немного подзаработать. Иван даже удивился, поскольку с некоторыми из них даже можно было нормально поговорить, будто они считали его за своего. Эта работа была интереснее, чем он предполагал. Пока он выкапывал памятники, то мог прочесть имя. Иногда оно было даже смутно знакомо из школьного курса истории или просто смешным. Кладбище прилегало к лесу, так что можно было слушать пение птиц и наслаждаться свежим воздухом. Да, давненько он не бывал в подобных местах. — Слышь, Ваня, подсоби нам тут. Когда Брагинский слышал эту фразу, то с удовольствием шёл помогать. Он и представить не мог, что так соскучился по нормальному общению. Вместе с другими Иван выкопал последний на сегодня памятник, и они погрузили его в кузов грузовика. — Запишите номер могилы и приклейте к этому надгробию, — сказал им руководитель работ. — И на сегодня всё, ребята. Брагинский наскоро заполнил небольшую форму, положил её в полиэтиленовый пакет и прицепил к куску камня с датами смерти. Всё же какие иногда дотошные, эти немцы. — Ну, желаю хорошей пятницы и жду всех в понедельник, — попрощался руководитель, залезая в грузовик. — Кого-нибудь подвезти? Компания работяг одобрительно загудела и полезла в кузов. Брагинский же остался стоять на земле, засунув руки в карманы. — А ты чего, Вано? — Да не, меня подвозить не надо, сам дойду. — Ну смотри. Хороших тебе выходных! Грузовик затарахтел и тронулся с места. Иван пошёл за ним, по дороге подпинывая камни и наслаждаясь тишиной. Почти как дома. Брагинский и сам не знал, куда идёт. Возможно сегодня ему следовало всё-таки вернуться в квартиру — спина сильно ныла после ночёвок на улице, Иван чувствовал себя истощённым из-за плохого сна, да и устал вечно ходить в обуви. Сегодня он сделал ещё одно открытие — ноги ужасно уставали в неудобных ботинках, всё тело чесалось и даже ветер не заглушал запах пота и грязи, исходивший от него. Ситуацию усугублял и тончайший запах блевоты. Брагинский так и не понял, откуда он исходит — видимо остался ещё с момента тусовки у Йохана. Пока он думал, где раздобыть душ и еду, ответ пришёл сам собой. Путь Ивана неизбежно пролегал через большой парк, в котором все желающие собирались по пятницам. Когда он дошёл до него, то увидел традиционную компанию на прежнем месте, а запах мяса напомнил ему о том, что он очень голоден. — Э, Вано, подь сюда! — Чё, Брага чтоли объявился? Даже находясь на расстоянии Иван услышал зазывающие голоса и ускорил шаг. Всё же давненько он нормально не ел и не расслаблялся в компании. — Э, Вано! Ты где пропадал? К нему подлетели сразу несколько товарищей, пока он накладывал мясо. — Работал, — просто ответил он. — Э, и ты туда же. — В большой мир захотел. — Не свой он уже. Терпеливо выслушав всё это, Брагинский нашёл себе место под деревом, направился туда и жадно впился в куски мяса. В любое другое время его бы расстроили подобные комментарии, но сегодня он был слишком измучен недосыпом и голодом. — О, кто тут объявился! Нехотя Брагинский поднял глаза и увидел, как толпа обступила смутно знакомую фигуру. Людвиг? Откуда он здесь взялся? Хотя это было неважно. Сейчас главное — хорошо поесть. Иван откусил кусочек. Мясо было вкусным, но он уже предчувствовал: на поляне что-то затевается. Толпа вокруг Людвига увеличивалась. Со своего места Брагинский увидел, как кольцо сомкнулось и… всё. Оно будто поглотило немца. Впрочем, возможно это было не так уж и плохо — по-крайней мере избавило Ивана от лишних проблем. — Да отцепитесь вы! Чёрт! Далее послышалась брань и крик, от которого сердце Брагинского невольно сжалось, а мясо во рту превратилось в безвкусную резину. Иван соврал бы самому себе, если бы решил, что Людвиг легко отделается. Бомжацкие разборки были кровавы и ужасны, хотя иногда он сам принимал в них участие. Особенно когда линчевать собирались какого-нибудь отморозка. Но сегодня Иван почувствовал какой-то холодок в груди, даже зная, за что толпа решила разделаться с Людвигом. Хоть все и вешали на него ярлык неонациста, но пока этот немец никому ничего не сделал. Но сейчас делать что-либо было бесполезно: они не успокоятся, пока не закончат задуманное. К тому же надолго подобные вещи не затягивались — полицейские быстро разгоняли сборища. Этот раз не стал исключением — через несколько минут со стороны послышались крики и к толпе подбежали стражи порядка. Бомжи бросились врассыпную, как мошки, но некоторых всё же поймали. Один из полицейских подошёл к Людвигу и видимо поинтересовался, как он. Похоже, он получил как минимум удовлетворительный ответ, поскольку быстро отошёл и отправился помогать запихивать в машины остальных. Когда крики и звуки борьбы стихли вдали, а последний страж порядка скрылся за поворотом, Брагинский наскоро обтёр руку о штаны и осторожно подошёл к побитому немцу. Тот выглядел и впрямь неважно: кровяные подтёки, нос разбит, один глаз опух и на нём виднелся тёмный синяк. Иван смотрел на это как на картину — с каждой секундой появлялись новые подробности. — Что, на моём лице сейчас все краски мира? — послышался сдавленный голос. Брагинский вздрогнул, как раз в этот момент рассматривал лоб, покрытый кровью и синяками. Честно говоря, он не знал, что ответить и нужно ли что-то говорить вообще. С одной стороны, сердце предательски сжималось от вида побоев, а с другой — Пауль просто так болтать не станет. — Эм… да, — протянул Иван, стараясь не смотреть ему в глаза. — Ну, ладно. Рад, что всё более-менее обошлось. Я пошёл. Вот так просто. А чего ещё рассусоливать? Брагинский уже прошёл половину пути до ворот, но вдруг что-то заставило его обернуться. Людвиг осторожно поднимался с земли, но это ему плохо удавалось. Со стороны он был похож на перебравшего пьяницу. Иван ещё пару минут посмотрел на его потуги и с тяжёлым вздохом вернулся обратно. Всё же даже неонациста сложно бросить в таком состоянии. Хорошо, ладно. Главное, чтобы из него в итоге не сварили расово правильный суп. Он подставил Людвигу плечо как раз в момент, когда тот опасно покачнулся. — Ты же вроде уходить хотел, — промычал немец. Брагинский ничего не ответил, лишь понадеялся, что в таком состоянии его не зажарят на вертеле тёплым летним вечерком. Людвиг изъявил желание вернуться в шалаш. Хоть и с неохотой, но Иван подчинился. Вместе они доехали до знакомого лесопарка, за всё это время никто не проронил ни слова. Лицо Брагинского нервно подёргивалось всю дорогу — атмосферка была не из приятных. Когда они добрались до шалаша, он уже начал жалеть, что решил ехать вместе с немцем. Нужно было посадить его в автобус, а самому улепётывать куда подальше. Вот только куда? — У меня есть аптечка. Там, конечно, не бог весть что, но сгодится. От раздумий Брагинского отвлёк Людвиг. Иван поразился тому, как он ещё может шевелить губами и даже более-менее нормально выговаривать слова. — Пойдём к реке. Обработаешь мне лицо. Только вон там возьми всё, что нужно. Брагинский нашёл антисептик, ватные палочки, марлю и послушно поплёлся за Людвигом, стараясь, чтобы отрывающаяся подошва ботинка особо не хлюпала по пути. — Ботинок прохудился? — внезапно спросил Людвиг. — Ну да. Есть немного. — Как приду в норму, починим. — Да не надо. Сам как-нибудь. — Вот. Давай, — немец неожиданно развернулся и сел, подставляя лицо заходящему солнцу. Брагинский внимательно осмотрел его. Честно говоря, ватные палочки и марля с бутылкой какого-то антисептика здесь мало могли помочь. — Слушай, если я щас буду всё обрабатывать всем вот этим, мы и до завтра не управимся. В серо-голубых глазах, проступающие через кровь и синяки, возник вопрос. — Давай в озеро тебя просто засунем. — Чего?! Совсем рехнулся? — А что не так-то? Потом вот этой штуковиной спиртовой зальём, делов-то. — А ты не думал, что может пойти заражение? — Ой да ладно. Все так делают и ничего, живы пока ещё. Давай, говорю, в воду. Казалось, Людвиг что-то обдумывает. Однако Брагинскому надоело ждать. Он схватил немца за шиворот и швырнул в озеро. Затем Иван полностью окунул его голову и подержал несколько секунд. Когда вытащил, чуть не получил леща. Не речного. — Ты чё, спятил совсем? Утопить решил? — отплевываясь, возмущался Людвиг, кашляя и жадно вдыхая воздух. — Псих. — Зато ты теперь чистый. Вон, посмотри. Всё лицо очистилось. — Болит, зараза. — Это ещё цветочки. Щас ягодки пойдут, — хмыкнул Иван, хватая бутыль со спиртовым средством. — Вытирай давай рожу свою. Немец перевёл взгляд с Ивана на бутылёк и обратно. В этот раз на размышления ушло меньше времени — Людвиг послушно вытер лицо рубашкой и в ожидании уставился на Брагинского. — Ну? — с готовностью протянул он. — Лучше сядь. У тебя кожа как бумага — точно хуёво будет. Видно было, что немцу всё это не нравится, но он послушно сел на пень и вцепился в него руками. — Щас мамку вспомнишь, но всё нормуль будет. Наверное, — нервно хохотнул Иван, развинчивая бутылку. — А, хорош аромат. — Ты ещё долго прелюдии разводить будешь? И вообще, разве в таких случаях не полагается как-то успокаивать? — Не, не полагается. Сам напоролся, сам и расхлёбывай. Людвиг уже открыл рот для возражений, но Брагинский без предупреждения вылил ему на лицо почти всё содержимое небольшой бутылки. Даже прожив в Германии почти половину жизни, Иван не слышал таких слов, которые сейчас изрыгал немец. — Ёб твою мать, ты мне чуть в глаза не налил! А, чёрт! Больно! — Закрывать надо, — флегматично ответил Иван, завинчивая пустую бутылку. — Так ты даже не сказал ничего! — Эффект неожиданности. Зато болит намного меньше, чем могло бы. Чертыхаясь и ругая методы Брагинского, на чём свет стоит, Людвиг с трудом доковылял до шалаша. Иван в лёгком недоумении шёл за ним, чувствуя лёгкую неопределённость. Куда идти? Что делать? — Ну, я пойду? — осторожно спросил он, когда немец вкатился в своё логово. — Куда ты теперь ещё пойдёшь? Вечер на дворе. Оставайся уж. Людвиг повалился на своё ложе, которое оказалось старым дырявым матрасом. Носа Ивана коснулся резковатый запах пота и чего-то ещё. Да. Он вспомнил. Именно здесь он лежал совсем недавно после той вечеринки у Йохана. Пока Людвиг издавал нечленораздельные стоны, Брагинский осторожно присел на какую-то корягу. Иван с интересом оглядел жилище. К чести сказать, оно было до убогости простым, но уютным: на старой тумбочке без двери стояла треснувшая керосиновая лампа, чуть поодаль, прямо на земле кучей валялись инструменты. Некоторые были в ужасном состоянии, но было видно, что их используют. Собственно, на этом всё. Больше здесь ничего не было, кроме стволов деревьев над головой и наброшенной на них листвы. — Уютненько здесь у тебя. — Спасибо. — Не боишься, что полицаи погонят? — Погонят, так погонят. — Тебе есть, куда пойти? — Нет. — И чё? Совсем не переживаешь? — Нет. Найти что-то другое проще, чем кажется. — А… Ты, наверное, просто вернёшься обратно. — Куда? Иван готов был укусить себя за язык, что сказал лишнего. В его голове уже полностью улеглось осознание, что Людвиг входит в неонацисткую шайку (или даже является её главарём). Брагинский хотел было как-то отвертеться, но плюнул на это дело. В любом случае он близко сидит к топору со сломанной ручкой. — Да говорят тут ребята, что ты из этих… бритоголовых. Наступила тишина, во время которой Брагинский тихонько потянулся к топору, а Людвиг шумно вздохнул. — Ну, что я могу сказать? Не так уж они и не правы. Пальцы Ивана обхватили пластмассовую ручку. — Так, может, я тогда пойду? — снова спросил Брагинский. — Погоди. Твои ребята правы, что я кое-каким образом имею отношение к такой группировке. Только они упустили одну маленькую деталь. Я был связан. — То есть как? — А вот так. Был — это прошедшее время, если я ничего путаю. Брагинский подозрительно склонил голову набок, убрал руку с топора и спросил: — А чего ушёл? Людвиг ухмыльнулся, насколько ему позволяло опухшее лицо. — Парень, у тебя явно какие-то проблемы с неонацистами, раз ты так ими интересуешься. — Просто я слышал, что «бывших» у них не бывает. С матраса послышалось кряхтение — немец полностью развернулся к Брагинскому. Лицо Людвига осветили лучи заходящего солнца, так что было видно во всей красе многочисленные гематомы, синяки и шишки. Почти все цвета радуги. — Ох, поверь, ещё как бывают. — Ты чё, натворил чтоли чего? И они погнали, да? — Угу. — То есть ты хочешь вернуться туда? — Нет. Иван почувствовал, что дальше лучше не спрашивать и махнул рукой. Плевать. Главное, чтобы он завтра вернулся в город целым и невредимым. Подул прохладный ветерок. Брагинский слегка съёжился, представляя, как едет обратно в чемодане с собственными расчленёнными конечностями. Упаси Господь, как говорится. — Замёрз? — внезапно спросил Людвиг. — Н-нет. Слушай, я, наверное, пойду. — Ой не ври давай. Тебя озноб берёт уже несколько минут. Да я знаю, что здесь свежак к вечеру. Давай согреемся, чтоли. Тащи бутылку. Она вооон в том углу. Брагинский вновь повиновался хозяину этого шалаша и извлёк большую бутылку, которая стояла за тумбой без двери. Она была в земле, у неё почти оторвалась этикетка, но Иван всё же смог разобрать на ней слово «шнапс». Вскоре нашлась и замызганная, но ещё «живая» пластиковая чашка. — Ну чего, давай её сюда, — сказал Людвиг. — Посуды получше у меня нет, так что если больно брезгливый, пеняй на себя. — Я, наверное, всё же не буду, — прохрипел Брагинский. — После того раза как-то охота совсем пропала. Немец хмыкнул, понимая, о каком разе идёт речь. — Н-да. Я бы, наверное, тоже после такого не хотел. Но это питьё точно хорошее и не палёное. Давай сюда. Хорошее пойло поможет справиться с любыми проблемами, касательно дрянного пойла. Иван молча протянул чашку. Слова Людвига его не особо убедили, но он понял, что хочет пить, а ещё больше — избавиться от мерзкого озноба. Немец наполнил кружку да краёв и поставил бутылку рядом. — А ты так хлестать будешь? — осторожно спросил Брагинский. — Да. Сегодня можно. Иван лишь пожал плечами, наблюдая, как собутыльник поднял бутылку и чокнулся с его хиленькой чашкой. Они выпили. Питьё действительно оказалось неплохим. Горло и желудок Брагинского приятно согрелись после чашечки шнапса. Немец тоже отлепился от горлышка и отставил бутылку, вытирая рот. — Ну чего, говорил же, что хороший шнапс, — пробормотал он, потягиваясь. — Ооооох, как же хорошо! Они выпили ещё по порции, затем ещё, а на четвёртой Людвиг вспомнил, что у него остались другие припасы. — Ээээээ, слушай! Да у меня ж есть и еда под это. Что-то я забыл совсем. Видимо, те парни совсем последние мозги вышибли. Сходи-ка ты к озеру, Иван. Там около ивы, разлапистой такой, пакет плавает. Но это не мусор. Принеси его сюда. Брагинский уже не думал и не задавал лишних вопросов. Он лишь ещё раз промочил горло и нетвёрдой походкой отправился к кромке воды. Ветер уже не обдувал со всех сторон, а приятно освежал. Вот что с людьми алкоголь животворящий делает! Кое-как он отвязал пакет и вернулся в хижину. Ноша, кстати, была довольно внушительной. Что же там? — Что там, Людвиг? — икая и глупо улыбаясь, спросил он, поставив пакет около матраса. — Тяжёлое, мать его… Может там головы тех, у кого оказался недостаточно правильный череп, по твоему мнению? — Ой, да завали уже. Ну, был человек неонацистом, ну и что дальше-то? Крест, чтоли на нём ставить… Только вот шуточек про нацистский крест не надо сейчас. Говоря всё это, Людвиг, похрюкивая и сопя, разворачивал пакет. За ним последовал ещё пакет. Потом ещё несколько слоёв бумаги и фольги… Казалось, это будет продолжаться вечно. Но вот немец торжественно извлёк здоровый копчёный окорок, пару кусков сыра и какую-то ещё снедь. — Блядь. Не видно нихера. Ладно, щас. Где-то у меня тут был… Через пару минут возни и ругательств хижину залил холодный свет фонаря. Однако Брагинскому было уже всё равно, он просто наслаждался ароматами, которые исходили от вороха бумаг и пакетов. — Я страшно голоден. Готов поспорить, ты тоже, но нехорошо вместе есть и не знать, как полностью кого зовут. Людвиг Байльшмидт, — немец протянул руку. Довольно странно было слышать такие речи от человека, у которого лицо напоминало один большой сгусток красной материи. Иван хохотнул, но протянул руку в ответ и произнёс: — Иван Брагинский. — Знаешь, что я имею сказать тебе, Иван? Варить расово правильный супчик из тебя я не буду. Брагинский аж вздрогнул — это ведь та же самая формулировка, которую он использовал в своей голове. — Откуда ты..? — сощурился он, теребя бороду. — Что? Ты думал о том же самом? Не, я просто посмотрел на тебя, ну и… само как-то получилось, — хрипло рассмеялся Людвиг. — Ладно, давай ещё по одной, чтоли. Он налил в пластиковую кружку шнапс, они выпили ещё. Иван кашлянул и потянулся к кусочку сыра. — Я вот одного понять не могу. Как тебя угораздило на улице оказаться с такими-то замашками? — спросил он. — И с такими предпочтениями в еде? — Ох, Иван… Думаешь люди оказываются в таком положении, потому что хотят? — Не, ну нет, конечно. Просто есть люди, по которым, ну… сразу, короче видно, что улица в принципе для них. А есть такие как ты. На них посмотришь, и сразу ясно, что такой образ жизни вообще не их. — Это почему же? — Да взять даже хотя бы всю эту еду, что ты притащил. Бомжи такое не едят, им в голову даже не придёт такое брать, уж я то знаю. — А как же бомжи, которые ходят в кафе? Я и тебя, кстати, видел не так давно за одним из столиков, — хитро прищурился немец, отправляя в рот кусочек окорока. — Пф, так и обо мне тоже говорят, что я какой-то «не такой», — мрачно сказал Брагинский, тяжко вздохнув. — Только я им не верю. Врут, собаки. Немец слабо улыбнулся и глотнул ещё шнапса. — Ну так чего? Не расскажешь, как занесло-то сюда? — спросил Иван, внимательно глядя на него. — Один момент, — Людвиг смачно икнул и продолжил. — На самом деле всё просто. Несколько лет назад я убил человека. У Брагинского отвисла челюсть, из которой чуть не выкатился кусок сыра. — Подожди-подожди… То есть как убил? — Легко и просто. Об этом я, кстати, всё ещё не сожалею, потому что было за что. Я убил араба, который полез к девушке. Вообще-то я не хотел этого, всё получилось случайно. Ну, потом суд да дело, статья за непредумышленное, был в тюрьме (срок ещё скостили за хорошее поведение). Так и оказался здесь. Брагинский решил, что ему срочно нужно ещё шнапса. — Хочу вернуться к нормальной жизни, но не сейчас. Потом как-нибудь собираюсь. — Почему тянешь? — Брагинский почти просипел этот вопрос — напиток пошёл не в то горло. — Надо кое-что обдумать в спокойной обстановке. Они выпили ещё. — Знаешь, о чём я подумал? А ты ведь и правда не похож на обычного нищего. Замашки не те, да и видно, что такой образ жизни тебе не по нраву. И вообще, — Иван отпил ещё из кружки. — Я мог бы многое о тебе рассказать. Он уже чувствовал, как у него начинает заплетаться язык. — Да? И что ты можешь обо мне рассказать? В голосе Людвига звучал неподдельный интерес. — Ну, например, что у тебя довольно обеспеченная семья, ты наверняка закончил какой-то универ. Ну, или был близок к этому. А ещё есть ощущение, что родители не очень тебя любили. Возможно в семье был кто-то ещё из детей — брат или сестра. Вообще может быть даже, что ты с неонациками связался из-за семейных проблем. Ну, мне во всяком случае, так кажется. Он замолчал и выжидающе посмотрел на собутыльника. Людвиг какое-то время смотрел в одну точку и произнёс: — А ты знаешь, почти всё верно. Кроме последнего. Я связался с такой компанией не из-за семьи, а из-за собственных убеждений. Хотя, честно говоря, насчёт недолюбленности тоже не совсем верно. На самом деле у нас просто произошла трагедия. Мой старший брат погиб. Это было давно, но наложило отпечаток на моих родителей, а затем и на меня. Возможно, в какой-то момент я и думал о недолюбленности. Немного. В самые тёмные минуты. Но сейчас уже нет. Иван опешил от того, что немец так просто всё рассказал. Вероятно, дело было в том, что они хорошо сидели или в наполовину опустошённой бутылке. — Тогда чё тянешь с тем, чтобы вернуться в большой мир? — О-ох… Даже не знаю. Хотя нет, знаю, — немец натянуто улыбнулся. — Это похоже на молчаливый гнёт. Они не скажут ничего против, не будут обвинять. Я точно знаю, что они будут рады мне. Проблема в том, что… я всё ещё не могу полностью проанализировать свой поступок. Я всё ещё не чувствую за него вины, хотя должен. Хочу переварить и обдумать всё сам — что делать, куда дальше двигаться. Это место подходит для этого очень хорошо — никого нет, шум воды… Брагинского слегка передёрнуло. — Сколько времени ты провёл в тюрьме? — спросил Иван, наливая себе в кружку шнапс. — Пять лет. — И что, за это время до тебя ничего не снизошло? — Да как тебе сказать… Снизошло, просто… Словом, то, что снизошло — неправильно. Вот и всё. — Это кто тебе сказал? — Ну… все. — Сокамерники чтоли? — фыркнул Брагинский. — Нет. Вполне уважаемые люди. Некоторые даже являются моими родственниками. — И что? То, что они там какая-то седьмая вода на киселе даёт им право что-то диктовать? Казалось, от удивления, лицо немца ещё сильнее налилось красным. Теперь оно напоминало печенье, из которого чуть-чуть проступил клубничный джем. — Но ты даже не знаешь, к каким выводам я пришёл. — Да насрать. Самое главное, что это твои выводы, а не чьи-то. Твои. Наступила тишина, прерываемая лишь звуками леса снаружи убогого жилища. — Ты вообще кто по профессии? — внезапно спросил Иван. — Терапевт. — Нихрена себе! Шутишь? — Нет. С чего бы? — Ох, Господи, держите меня семеро! Этот немец ещё и врач! Слушай, типичнее тебя наверное не найти — белобрысый, со светлыми глазами, багажом психологических проблем, неонацист, да ещё и врач. Ебаааааать… Ты собрал в себе настолько типичные черты, что они даже как-то плохо сочетаются. И знаешь что? За это нужно выпить! Где бутылка? — Кончилась, — кашлянул Людвиг, лениво указывая на пустую ёмкость около лежбища. — Но у меня есть ещё. Возьми в углу напротив от того, где брал в прошлый раз. Брагинский неуклюже двинулся в направлении, которое ему показалось самым правильным. Перед глазами всё плыло, но чувство было приятное, словно он находился в тёплом одеяле. — Нашёл! — Отлично. Тащи сюда. Немец ткнул пальцем рядом с собой и Брагинский, довольно пыхтя, подтащил к нему не менее огромную бутылку… — Егермейстер, — Людвиг нежно погладил его. — Для особого случая держал. Брагинский вопросительно посмотрел на него, будто сомневался, что сегодняшний день достоин двух откупоренных бутылок (да ещё и не палёного) алкоголя. — Ну, скажи мне, чем сегодняшний случай не особенный? Меня впервые за пять лет избили, затем дотащил до дома едва знакомый русский, которому я сейчас изливаю свою душу. Иван растерянно пожал плечами. Для него в этом не было ничего особенного, кроме потрясающе вкусной еды. — Ну, а ты? Почему сам не вернёшься к нормальной жизни? Ты так кричал, когда я завёл эту тему. Наверняка есть что-то, что мешает тебе двигаться дальше. — Да мне и здесь неплохо. Хорошо не быть никому обязанным — Но у тебя же есть родители и родственники. Предполагаю, что из среднего слоя. Ты и сам оттуда, точно не из маргиналов. Брагинского передернуло от этих слов. — Есть-есть… а что дальше-то? Да и вообще, как ты об этом догадался? — Не похож ты на человека, который счастливо бомжует и рад этому. И говоришь ты не как бомж, потому что и мыслишь тоже иначе. Я сразу это заметил, как мы с тобой познакомились. — Э, мужик… Тебя чё вообще потянуло на всякое-такое? Вроде врач, а похож на полицейского. Может ты под прикрытием? Людвиг искренне рассмеялся, увидев, как вытянулось лицо с бородой напротив. — Господи. Вот всех вас, русских тянет строить теории заговора. Даже в этом случае. На самом деле нет ничего сложного угадать подробности жизненной ситуации человека, если чувствуешь, что вы похожи. — А мы чем-то похожи? Хоть убей, не вижу. — Сейчас всё увидишь. Давай я попробую угадать твою жизнь. Итак, — немец сел и уставился на него, подперев рукой подбородок. — ты — единственный ребенок, тебя очень любили, но однажды родители решили изменить свою и твою жизнь к лучшему. Они отправились сюда. Здесь ты столкнулся с какой-то проблемой (которую я не могу назвать, потому что не предполагаю, чем это может быть), она подкосила тебя. Тогда ты решил бросить всё, что у тебя было и предаваться грусти, пинать пыль и ничего не делать. Иван хотел было броситься на Людвига с кулаками, но вовремя сдержался. С недавних пор он научился держать себя в руках, если кто-то говорил неприятную правду о нём. — Ну, в общих чертах… — промямлил Брагинский. — Хотя всё же отличие между нами есть. Ты не хочешь возвращаться домой, потому что стыдно перед мамой с папой, а я не хочу возвращаться, потому что не хочу и всё. На меня никто не влияет. Может, живу я хреново и прожигаю свою жизнь, но это моё решение и никто не сможет меня ни в чём разубедить. Пока я сам не решу. Немец задумался и отпил ещё из бутылки. — Ну да, пожалуй, в этом вся разница и есть. — Как хорошо, что я не ты, — хмыкнул Брагинский, забрасывая в рот ещё мяса. — Не делать чего-то только из-за того что «так не принято» — ужасно. — Но с другой стороны это даст мне возможность опуститься только до определенной степени. Иван сначала улыбнулся, а затем в голос рассмеялся. — Дорогой мой Людвиг, — он хлопнул собутыльника по плечу. — «определённой степени» здесь нет. Вообще. Это, так сказать, необратимый процесс. Немец вскинул брови, но усмехнулся. Впрочем, это у него получилось не очень уверенно. — Ладно. Давай попробуем этот твой егермейстер. Брагинский спешно протянул ему пустую кружку — он не хотел больше обсуждать эту тему. Людвиг послушно налил ему, а дальше… А дальше Брагинский провалился в темноту. Но в ней было не страшно, а хорошо и спокойно, будто тёплое одеяло накрыло его с головой. Потрясающее ощущение невесомости и тишины. Тёплая темнота была прекрасна, но кратковременна.