Надлом
7 апреля 2020 г., 20:08
За свои пятнадцать лет Михаэль ещё ни разу не видел отца таким. От пронзительного взгляда, статной прямой спины не осталось и следа. Зимний ветер взъерошил ржавые волосы, снег залепил ресницы, привычная улыбка не виднелась сквозь клубы пара на выдохе. Его руки наскоро запахнули синий плащ.
– Садись, поехали, – нервно бросил Вальдемар Кёниг, практически выламывая дверь автомобиля.
Миха послушно выполнил указания – быстро прыгнул на пассажирское и не успел даже пристегнуться. Колёса уже заскрипели, и его вдавило в спинку сидения. Краем глаза заметил, что руки водителя вцепились в руль с такой силой, что побелели костяшки пальцев, стрелка спидометра на электронной панели истерически дрожа клонилась вправо.
– Пап… – Миша кое-как все-таки пристегнулся, живот свело от испуга.
Остекленевшие карие глаза, не моргая, прожигали белую даль.
– Пап! Дворники включи! – писк сына, кажется, подействовал.
Вальдемар щёлкнул панель управления и по лобовому стеклу запорхали две щётки, открывая обзор.
– Пап, что случилось? – не отставал Михаэль, в голосе явно слышалась тревога.
Сегодня, когда отец предложил заехать в Академию, а потом отправиться за шмотками, мальчику даже в голову не пришло, что «за шмотками» – это просто дополнение к основной фразе. Чтобы «заехать в Академию» прозвучало как можно более небрежно, чтобы это самое «заехать в Академию» не стало «поехать в Академию», и ни в коем случае не всплыло «поехать со мной в Академию, чтобы у меня был предлог оттуда смыться». Наверное, он никогда не научится слышать то, что имеет в виду его папа на самом деле. Тем более, что сама Академия не казалась Михаэлю каким-то страшным местом. Там учились его родители, их общие друзья, там же будет учиться и он, вот уже в сентябре поступит на первый курс… Что могло случиться там с Кёнигом старшим? Изначально всё выглядело так, будто Вальдемар решил в очередной раз поговорить со всеми своими знакомыми профессорами и убедиться, что его драгоценного сына примут с распростёртыми объятиями. Но, с другой стороны, как теперь казалось Мише, отец не мог это делать второй раз за месяц. Выходит, папа заехал в обитель знаний и старых знакомых по другой причине. Встреча выпускников? Вряд ли… он на них не ходит. Тогда остаётся только один и самый ужасный вариант. Собирали выпускников его факультета, деликатно названного «Факультетом Открытой Обороны». Но если так, то…
– Пап… у нас война начинается?! – в панике воскликнул мальчик, прижимая руки к лицу.
Вальд моментально вышел из ступора от такой внезапности, автомобиль чуть вильнул задом, затем вернулся в свою колею.
– Что?.. – растерянно моргнул, обеспокоенно глянув на свое не в меру эмоциональное чадо.
– Ну как! Что-то же случилось? Тебя в армию забирают, да? Что-то произошло особенно страшное, от чего ты не сможешь отвертеться, так?..
– О господи! Да нет же, – отец хохотнул, и атмосфера тут же стала разряжаться.
– А что тогда? У тебя вид, как будто ты покойника встретил.
– Да нет… – уклончиво начал Вальдемар. – Не покойника, к счастью… – он замялся. – Всего лишь старого знакомого, – с выдохом. - Ничего критичного.
Про себя Михаэль подумал, что отец откровенно пиздит, но вслух говорить об этом не стал. Потому что знакомых у их семейства было много, и пока ни один не был способен довести Мишиного папочку до истерики. А это была именно она, Миха в таких вещах разбирался как никто другой.
Тем временем автомобиль плавно притормозил у кофейни.
– Ты не сходишь нам за кофе? – неестественно бодро поинтересовался Вальд, выдавая одну из своих самых очаровательных улыбок, напрочь позабыв о том, что действуют они на всех, кроме его собственного сына.
– Перепады твоего настроения вгоняют меня в депрессию и склоняют к суициду, – скептически отозвался подросток, отчего у собеседника слегка скривился рот.
– Мне капучино возьми, – в тон сыну ответил Вальдемар Кёниг.
Михаэль отсутствовал минут десять. Всё это время он пытался рассмотреть отца через двойную преграду в виде окна кафе и стекла автомобиля, но ему никак не удавалось выцепить взглядом его силуэт. Может быть, это паранойя, но, кажется, папа его выгнал из машины не просто так, зачем-то ему понадобились эти крупицы уединения. И Миха убедился в своей правоте, когда вернулся с двумя картонными стаканчиками.
– Держи, твой кап… Ты куришь?! – удивлению не было предела. – Я что-то не понял, а мама в курсе?
Его дорогой папочка, местами ЗОЖник, но по большей части моралфаг, больной на всю голову со своими «правилами поведения в обществе», любовью ко всему так называемому «правильному», сейчас, прямо при своем сыне докуривал неведомо откуда взявшуюся сигарету.
– А что в этом, собственно, такого?
***
Вальдемар считал, что всё прошло. Что и ситуация, и отношение к ней давно изменились. Оба выросли. Пятнадцать лет не разговаривали, даже не виделись, за это время должен был бы повзрослеть и начать относиться проще. Ну и что, что ночами просыпался от гнетущего чувства чужого страха. Просыпался в холодном поту, выныривал с поля боя, летел в свой кабинет пить виски и включать компьютер, искать трансляции с горячих точек, где он, если выживет, то станет уже, наверное… а какое у него там предыдущее звание было? Чёрт ногу сломит в этих градациях вышколенных солдафонов. Смотреть, искать, затаив дыхание, списки выживших, хотя почти наверняка знал что если вдруг… сам узнает первым, это чувство будет просто не с чем перепутать. Молился никогда не узнать, как это. Спустя год, когда стало легче, уже мог сдерживать дрожь в пальцах, даже не приходилось врать, чтобы выйти в уборную и без палева наглотаться нейтрализующих колёс, решил, что можно расслабиться. Еще через два понял, что связь блокирует не он сам, что если бы даже захотел вернуть все назад, хотя бы помогать, изредка, присутствием, тайно, делить боль пополам, отдавать часть своей силы, уже не смог бы. Такого удушья от сдерживаемой боли не испытывал даже когда объявил, что не сможет работать по специальности по выпуску. Ему отказали. Впервые в жизни. Отказали ему, отказались от него. Через десять лет отсутствия смог найти смысл в сыне, убедить себя, что всё в порядке и, в конце концов, с самого начала знал, что поступил так, как должен был, поступил правильно. Не ребенок он, чтобы его опекать. И вообще, такая дружба всегда рано или поздно заканчивается, у всех его знакомых так было. Таким людям лучше пробиваться в одиночку, Вальд бы ему только мешал. Ещё через год после долгого затишья отключился прямо за рулем, оказался в больнице, где не обнаружили ни одного перелома, но вот эмоциональное истощение было страшным. Позже узнал, что уже генерал Блютштайн чуть не погиб в результате чего-то там, в подробности не вдавался. Да и зачем, и так ясно, что за кого-то подставился, такие как он просто так сами себя не взрывают. Выдохнул с облегчением и вернулся к обычной жизни. Продолжал развивать свое дело, баловал жену и сына, наслаждался своим влиянием и положением. Отремонтировал старый особняк. У отражения обнаружил первые морщинки – побочный эффект не в меру живой мимики, усмехнулся. Из-за работы забросил спортзал, прибавил пару кило. Когда вспоминал о нём, не сомневался, что всё в порядке. Да и вообще, надо бы уже на встречу выпускников съездить. Почему это у него никогда не выходило туда попасть? Что это за дурь детская была, из-за которой они общаться перестали? Бред – наверное, он тоже так считает; но ни с того ни с сего позвонить или приехать было бы странно. Да и потом, он теперь армией командует, не до посиделок наверняка. Может, сейчас они бы даже не нашли о чём поговорить, уже чужие люди. Спустя пятнадцать лет выяснил, что на самом деле-то ничего не произошло. Не мог даже вспомнить, почему так убивался. Когда забежал в Академию на пять минут (как надеялся), не ожидал его там увидеть. Знал, что он в городе и может зайти – всё-таки директор их общий друг, – но тот факт, что они могут встретиться представлялся маловероятным, но очень соблазнительным. Почему-то застыл на пороге кабинета в немом оцепенении, увидев знакомый профиль. – Привет. – Привет. – Ты как? – Все отлично, как сам? – Тоже ничего. Внезапно – спокойный диалог, ни радостный, ни грустный, какой-то мёртвый, как и их когда-то похороненная дружба. И ведь знал, что он правда уже давно простил. Вернее, отпустил, принял свою другую жизнь и научился без него обходиться. Но каждый шрам на лице, заменённые механическими части тела - глаза, которые потерял при том взрыве пять лет назад, левая рука в перчатке, наверное, оттяпанная по локоть... Все они нестройным хором выли – если бы ты был рядом, этого бы не было, если бы ты был рядом, ты был бы там, где действительно нужен. Чуть было вслух не стал оправдываться, но вовремя заткнулся. – Вальдемар, что с тобой? – голос директора вывел из ступора. Хотел бы он сказать что, но так не принято. Так просто нечестно, спустя целую вечность сообщать человеку, у которого уже всё «тоже ничего» и без твоего незаменимого величества, что все его, Вальда, хорошие правильные поступки, отцовский долг и верное решение разбиваются вдребезги о тупое «ТРУС.ДЕЗЕРТИР.ПРЕДАТЕЛЬ.» красными позорными буквами, вырезанными на лбу и груди, и ладно бы из уст человека напротив. Нет. Ведь сам себя клеймил. И да, ещё, выслушай, умоляю. Был не прав, прости меня пожалуйста, если сможешь, я последняя свинья, я бросил тебя, бросил, бросил, бросил. Бросил и теперь смотрю на тебя своей холеной рожей и думаю, что всё так и должно быть. Мне нет оправдания. Хочешь – убей, только прости, ты для меня больше, чем ты думаешь, чем я сам думал, мне так тебя не хватало… Скажи хоть что-нибудь, почему ты молчишь, почему я тебя больше не чувствую? И какую это на хер дружбу мы похоронили?! Я кретин, я вру сам себе, неужели ты сам не знаешь? Это была любовь. Хотя ты-то скорее всего и знал. Думал, что задохнётся еще в кабинете. Смог повернуться и спокойно дойти до двери. После порога перешёл на галоп. Очередной позорный побег, но это было выше его сил. На улице холод пробрал до костей и немного проветрил голову. Летел, превышая скорость, забыв о сыне. Когда остался один и смог закурить впервые за долгое время, смотрел перед собой, старался выжать из десяти минут одиночества максимум боли. Миша не должен страдать из-за его идиотизма, только не он. После второго затяга закрыл глаза, увидел его лицо, как будто живьем. И тут дошло, что он ещё большая свинья, чем думал. Помимо боли, раскаяния, стыда чувствовал то, что чувствовать права не имел. Это лицо со страшными стеклянными глазами, горящими изнутри, – оно почти не изменилось с их последней встречи. Ни одной морщинки, только шрамов больше, взгляд ясный, свежий, тело так и пышет силой. Сволочь, хоть бы старел ради приличия. Хотя нет, сволочь тут только Вальдемар Кёниг, который осмелился ему ещё и позавидовать. Сволочь тут только Вальдемар Кёниг, который сегодня ночью будет рыдать навзрыд, обдирая ногтями собственный рабочий стол.***
Он долго не мог уснуть. Жена улетела на виллу к своему обожаемому «папуле», Михаэль остался ночевать у друга. Огромный дом оказался непригодным для жизни в одиночестве. Хотя плюсы были. Например, можно курить прямо в постели. На четвертом часу бессонницы и половине пятнадцатой сигареты взял в руки телефон, затянулся. Забыл, зачем разблокировал экран. Выдохнул задумчиво. И действительно, чего же он хотел? Чем вообще можно хоть немного успокоить эту бурю в стакане? С самого утра не мог придумать ничего, что помогло бы отвлечься. Нужно было срочно что-то делать. Вот так. Решительно и не откладывая на завтра. Неважно что. Потушил сигарету, снова разблокировал экран. Пролистал список контактов, увидел знакомое имя онлайн, тут же набрал номер. – Доброй ночи, Блондиночка, – как всегда бодро и дружелюбно. – Да уже утро почти, – в ответ послышалась улыбка, все-таки с Тодресаром всегда было приятно иметь дело. – Чего не спишь? – Да так, – выдавил смешок. – Призраки прошлого мучают. Небольшая пауза, а за ней серьезный вопрос: – Виделся с Рихардом? – Да, – проскользнули нотки страха. – Я так и понял. Неужели… Сердце пропустило удар. Неужели, для Него это тоже что-то значило? Вернее, значило настолько много, что Рес что-то разглядел на Его каменной физиономии? – Я это… – хрипло. – Ты не дашь мне его номер? И снова нехорошая пауза. – Ты серьезно? – слышится своего рода возмущение. Или… осуждение? – Да… – голос позорно дрогнул. – Я не уверен, что это хорошая идея… - тяжело вздохнул. - Господи, Вальд… все только улеглось… – Я решил, – внезапная вспышка ярости придала уверенности. – Могу у Рея спросить, если ты не дашь. – Извини, просто… – вздох. – Ох, ладно, действительно, чего это я? Сейчас скину. – Спасибо. Встал с постели, дошёл до кухни, порыскал в холодильнике. Что пытался там найти неясно – наверное, кусок посеянного накануне мозга. Вздохнул, не найдя ничего аппетитного, открыл бар, налил в стакан виски, устроился за стойкой на высоком стуле, глотнул, поморщился. Что же теперь делать с этим чёртовым номером? Звонить среди ночи не вариант. Вдруг спит? Конечно, он не спит, идиот! Он никогда не спит в это время. Но лучше всё-таки сообщением. Так… удобнее, мало ли, я ему помешаю? Трус. Перевёл дух, написал текст. Что за пафосный сблев? Стёр. Написал снова. Снова бред. Нужно короче. И… – Привет. Не спишь? Отправил, зажмурился зачем-то. Потом вскочил с кухонного стула, принялся ходить из стороны в сторону. Спустя пять минут ожидания сердце сковала тяжесть и своего рода облегчение – ну нет, так нет. Глотнул ещё виски, понял, что замёрз, закрыл окно. От звука вибрации мобильника чуть под потолок не подпрыгнул, кончики пальцев закололо. Быстро прочитал. – Ночь добрая, а кто это? Тут почувствовал себя полнейшим кретином, хлопнул по лбу ладонью, шумно выдохнул. Точно, он же не один удалил все контакты. Ну да ладно, раз уж мы заварили эту кашу, надо продолжать. Решительно открыл клавиатуру и… а кто он? Вальдемар Кёниг? Для Рихарда он всегда был Бони. Сколько себя помнил. Но Бони больше нет. Вальд? Задумался на пару минут. – Кёниг. Вот так. Всё ясно и ни к чему не обязывает. Прошла целая вечность ожидания. Полминуты примерно. Почувствовал лёгкое головокружение и смутно знакомое чувство из юности, так называемое порхание бабочек в животе. Осёкся. На лбу выступил пот. Это точно не его чувства. Странно. Вибрация телефона, и: – Ого. Привет. В голове почему-то пронеслось Хардовское коронное «хуясе» на месте «ого», хихикнул. Дрожащими от волнения пальцами набрал: – Ты вообще надолго в городе? Нервно закурил новую сигарету, телефон так и остался в непогашенном состоянии. Ответ пришел неожиданно быстро: – Думаю, да. Подлататься надо капитально. Судорожно выдохнул дым в сторону, стряхнул пепел на пол. – Тогда, может, встретимся? – отправить. Сердце пропустило удар второй раз за ночь. Начал обкусывать пальцы. Рой сомнений в голове свёл с ума за три секунды тишины - «да зачем ты ему нужен, жирный урод с довеском», «объявился, блять», «пошлёт сейчас куда подальше и прав будет». А потом всплыло облачко сообщения: – Я не против. И все демоны сомнений сдохли, сгорая от собственной беспомощности. Правда, о сне можно забыть. Желудок свело. Теперь сомнений не оставалось, крылатые насекомые добрались и до его внутренностей. – Тогда напиши, как выспишься, я завтра целый день свободен, так что могу заехать. – Эй, Кёниг, у меня вообще-то теперь тоже есть машина. От души заржал. – Я всё забываю, что уже не первый парень на деревне. Показалось, что услышал чужой басистый гогот в ответ. – Ложись там спать, в своей деревне, а то утро уже, скоро петухи орать начнут, тогда точно не заснёшь. – Я бы вот прокомментировал, но не стану. И снова приступ смеха. Все так легко, как будто и не было ничего. Как будто только вчера вышли из Академии с дипломами. Как будто все это время молчали просто так. – Нет, серьезно, на меня Ресси через стенку матерится, что я тут ржу, а ему вставать скоро. – А, так ты про конкретного петуха говорил? – Ну всё, мне конец, ты его довел. Спокойной ночи. На сердце стало тепло как никогда. Наплевал на смутные ассоциации себя с главной героиней какого-нибудь подросткового фильма, ответил: – Хороших снов. Не подпалите друг другу перья. На кровать падал таким лёгким, что казалось, сейчас отпружинит от матраса и взлетит под потолок.
