Это был он

Укус в подбородок, и парень роняет томный вздох. Роняет на пиджак, что является простынёй для деревянной сцены. Здесь красиво. Пусть небольшая арена и зрительный зал пуст, им не нужны сейчас зрители. Ногти вцепляются в горло отнюдь не нежно, но от этого действия, Чонгук задыхается совершенно чудно. Слишком возбуждает. Слишком не даёт забыть, кто именно седлает его бёдра. В глубине души, пусть и где-то за фиолетовыми шторами, за дверьми в гримёрку и за сотнями колёс смерти, скрывается догадка, кто именно убийца. Чонгук высовывает язык, разрешая чужому оставить свой вкус. Толчок. Тэхён прерывает поцелуй и заводит руки парня за его же голову, лишая возможности касаться его. И пусть Чонгук превосходит его в силе, всё же он не хочет сопротивляться этому горькому, холодному, мрачному удовольствию. Он уверен – Тэхён убил Намджуна, убил Сокджина и, кажется, следующим, может быть Юнги. Почему нет; Чон считает, что это было бы чудно. Больше не придётся скрываться, прятаться и делать вид, что они едва знакомы, в то время, когда сейчас страсть льётся через края. Бешеный ритм и Тэхён не в праве сбиться, ошибиться. Он запрокидывает голову назад и широко открыв глаза, закатив зрачки, громко получает новые и новые волны оргазма, что словно электрические разряды, проходят через него вновь и вновь. Чонгук стискивает зубы и наращивает темп, ускоряясь до режима, способного привести к разрядке. Ещё. Ещё. Ещё. Тэхён наваливается всем телом на своего возлюбленного, меняет угол и выгибается в спине, из-за чего Чонгук ноги в коленях сгибает мгновенно, приподнимая бёдра, а то так и член в лёгкую сломать можно. Тэхён мычит что-то неразборчивое на ухо, когда от толчков его член трётся между их животов. Сладкая, сладкая нега, словно послевкусие от элитного вина. Чонгук справился с миссией по удовлетворению желаний своего любовника. Тэхён какое-то время наслаждается чувством заполненности, а после, когда опавший член выскальзывает наружу, переворачивается на спину, кладя голову на чужое плечо. Чонгук его поперёк живота обнимает, пока тот самостоятельно доводит себя до разрядки, прижимаясь позвоночником к тёплому торсу. Минута, две, и всё закончилось таким несдержанным и глухим стоном в пустоту зала. — Я восхищаюсь тобой, Тэхён, — шепчет Чонгук, целуя в ухо слишком жадно. Хотелось ещё много всего перечислить, чем он восхищается; от убийства обидчиков до искусного секса, но он решает объединить все грани в одно единственное имя. — Так редко слышу от тебя что-то подобное. Это безумие длится уже третий день, я, правда, хочу уехать отсюда как можно скорее. Чонгука ведёт в самом истинном смысле от того, как Тэхён не решается признавать свою полную причастность к этому самому безумию.

***

Юнги слишком много нервничает, почти что не спит и слишком часто поглядывает в сторону Хосока. Чон же, в свою очередь, делает вид, что Мин Юнги спятил и что-то по типу того, ибо игнор железный. — Во сколько завтра автобус? — Чимин снова выглядывает на улицу, и в который раз его лицо мрачнеет от лицезрения отвратительной погоды. Льёт как из ведра и через раз слышен гром. Сейчас, если размышлять оптимистично, мало какой маньяк захочет выходить из дома ради каких-то там злых деяний. — Не уверен, но, кажется, в пять вечера, — отзывается Тэхён, отрывая наконец взгляд от Хосока. Парень всё утро лежит укутанный с головой в плед, обнимает подушку и совершенно не реагирует на слова и попытки поднять. Чимин выдыхает шумно и даёт себе ещё один шанс. Прижимается со спины, обнимая тепло. — Друг, всё хорошо. Уже завтра вечером мы будем дома. Веришь? Чон убирает край одеяла с головы, но поворачивается к компании лицом, кажется, совсем не горит желанием. — Что, хорошо? Чимин, ты не испытываешь этого чувства, название которому, я ещё не придумал. Даже так, ты, наверняка, понимаешь, о чём я. Чувства, будто всё так и должно быть. Все вы, слышите? Сейчас ваши сердца качают кровь, заняты делом, так сказать, а через несколько часов, механизм работы высшего организма прекратит существовать по чьей-то воле. Понимаете, вы, блять, девять месяцев формировались из набора клеток в человека, были овощем, не способным самостоятельно жить лет так шесть, потом как-то докарабкались до двадцатки. Детский сад, прогулки за ручку и обмен игрушками, потом школа, неловкие признания, портфель вместо санок зимой, секреты на ухо. Университет, наконец, серьезные отношения, самостоятельная жизнь отдельно от родителей, вечеринки, сессии и первое путешествие в УДО. Нам всего по двадцать, но ощущение, будто половину века прожили, не правда ли? И, блять, это так стрёмно, на самом деле, осознавать, что из-за чьей-то прихоти, обычной скуки, ты перестанешь существовать. Зачем копились воспоминания? Зачем я получал чёртово образование, корчился на практиках, умирал на сессиях, когда это всё в конце не будет иметь смысл? Знаете, если ещё вчера утром я хотел как можно скорее покинуть это место, то сейчас я вообще ничего не хочу. Я перегорел за эти выходные. Я видел, как двое парней с моего потока стали совершенно никому теперь не нужными кусками мяса. Я наблюдаю за тем, как мы потихоньку сходим с ума, боясь собственной тени, набрасывается друг на друга без особых на то причин. И знаете что? Мы не лучше того психопата, что убил Намджуна и Сокджина. — Ничем, — тихо подтверждает чужие слова Чонгук, пока глаза слезиться начинают. — Отдай ножи мне. Я, в отличии от некоторых, особенно слабохарактерных, ни черта не перегорел и хочу жить. Мне абсолютно по барабану, что вы будете обо мне думать, просто если эта тварь подойдёт слишком близко, пожалеет, ибо я боец. Боец с оружием, в отличии от тех, что ради «всеобщего спокойствия» и чистой репутации, ждут убийцу с пустыми руками. Отдай их мне, Чонгук. Младший какое-то время медлит и переживает новую бурю эмоций внутри; Тэхён удивленный. Руки сами тянутся к матрасу, и из продырявленного места в нём, вскоре, показываются блестящие лезвия. Юнги бесится, очень сильно, рычит гортанно и сбегает. Там дождь устроил почти что потом, но парень, горящий в этот момент от злости и ревности, наверное, не так сильно обращает внимание на погоду. Он давно заметил, что Чонгук смотрит на Тэхёна не так. Он когда-то такие взгляды на свою девушку кидал, потом они разбежались и тот смотрел так на девчонку из театрального. Юнги сразу понял, что всё потеряно, когда эти взгляды начал замечать на своём парне. Чонгук всегда добивается своего, да? Были конечно грёзы и надежды, что уж Ким Тэхён совсем не такой, как другие и несмотря на всяких там чёртовых соблазнителей, останется с ним. Им же так уютно было вместе. Настольные игры и объятия крепкие, долгие. Детективы по телеку, пока поцелуи неторопливые на кухне. Юнги вкусно готовит – Тэхён так говорил. Прогулки по вечерам за руку и тихое, тёплое счастье на двоих. Ким, кажется, променял всё это на страсть, огонь и извечный адреналин в крови. Устал от спокойствия и связался с Чонгуком. Секс на всех возможных поверхностях, танцы до утра. Грязные шутки и пиво холодное в парке. У Чонгука дома мини-бар и колонки дают вибрацию в пол. Стоило ли оно свечей? Как знать. Юнги не хочет этого знать вообще. Эти масляные взгляды в сторону друг друга, парень просто не может выносить и ждёт так верно, словно пёс, когда у этих двоих хватит совести признаться. Когда совести хватит хотя бы разорвать с ним отношения. Так смешно на самом деле. Тэхён позволяет ему касания, поцелуи и объятия, даже на минет не поскупился перед отъездом сюда. Юнги знает, у его лучшего друга на парня ровно такие же права, может даже чуть больше. Отвратительно.

***

К вечеру спокойнее не стало, холоднее лишь, и ветер поднялся жуткий. Чонгук снова ведёт языком вдоль челюсти, сжимая в руке запястье. Пальцы переплетаются и Тэхён ведёт его медленно, но верно, на то место, где они развлекались ещё утром. Если опасная ситуация немного заводит осознанием того, что это может быть их последний секс в жизни, то Чонгук возбуждает совсем не немного. Щелчок, и загораются огни оранжевые там, вверху, где канат и ленты с обручами висят мёртвыми, никому не нужными декорациями. Чон снова нетерпелив, и такую привилегию, как пиджак на деревянную сцену в этот раз не предлагает. Валит на спину и впивается, словно самый голодный на земле вампир в шею. Багровые метки вскоре расцветают розами похоти на коже. Чонгук опускается ниже, борется с ремнём на чужих джинсах, а после, резко голову поднимает на шум. Суматоху создал Тэхён, что увидел плетёный канат, весь будто из позолоченных нитей, на конце которого кисточка пышная была. Почему бы не дёрнуть. Занавес медленно, осыпая вниз пыль, поднимается, открывая взору свою пугающую, до невозможности жуткую и заставляющую снова замереть кровь в жилах картину. Чонгук закрывает рот рукой и жмурится слишком сильно, наверное, до боли и белых мушек в глазах. Возбуждение улетучивается, освобождая место животному страху. Тэхён поднимается на ноги и сначала попятившись назад, чуть ли не падает, запутавшись в ногах, а после, срывается на бег. Вскоре, вместе с ним, приходят Чимин, что сразу же не смог подавить вскрик, словно резаная свинья, в самом деле, и Хосок, сразу отвернувшийся от Юнги. Юнги, что милой, будто фарфоровой куклой, предстал перед пустым залом в качестве диковинки на шоу. Почти прозрачные нити, скорее леска, аккуратно обвязывают всё тело. Где-то верёвочки короче, где-то длиннее, он, словно марионетка, готов сейчас исполнить танец, если чья-то заботливая рука соизволит взяться за нити. Не единой капли крови и можно было бы решить, что парень жив, но пустой взгляд и широко открытые веки говорят об обратном. К тому же хорошо видна причина того, что марионетка не может двигаться без посторонней помощи – наиболее толстая и прочная, наверняка, нить, обвивает шею, приходясь удавкой, петлёй для Юнги. Если представить его последние минуты, вероятно, он был схож с мотыльком попавшимся в паучью сеть. Слабо подрагивали конечности, заключённые в вечную ловушку нитей. Ну да ладно. — И зачем только тебе кинжалы вернули! — голосит Чимин, указывая дрожащей, словно от холода рукой, на Тэхёна. — Ты себя слышишь? Он был моим... — Кем? Спал ты со мной. Он, блять, мне как брат был, — выкрикивает Чонгук, размазывая слёзы по щекам. — Повтори ещё раз. Ты спал с парнем своего почти брата? — прикрывает глаза Тэхён. — Вы все тут молодцы, как я посмотрю, — шепчет Хосок, подходя к марионетке. Касание пальцами щеки, некое движением, как от небольшого ветра. — Нож дай, не могу смотреть на это. Издевательство над его телом, не более. Нити рвутся с таким трудом, даже под натиском лезвия ножа. И снова размытая дождём земля, опять лопаты, снова минута молчания и вот уже третья безымянная могила. Много-много мыслей и так катастрофически мало из них озвучено. Чонгук с ужасом вспоминает свои мысли насчёт того, что смерть друга была бы чудной. Он проклинает свою бренную голову, проклинает чёртового любовника и весь мир, что видимо, медленно, но верно сходит с ума. «Блять, он будто хотел похвастаться своим произведением искусства, открыв занавес и ошарашив меня этим полностью» — содрогается в гневной потерянности Чонгук, прижимая подушку к себе, в попытке успокоиться. Тэхён обещает, что будет на страже и до половины четвертого завтрашнего дня никто не выйдет и не войдёт в палатку. Ему слабо верят, а после, тема сменяется разом. У Чимина кровь на рукаве рубашки, Чонгук заметил и разбудил парня, требуя объяснений. Тот не мог ничего сказать и к его полному «разоблачению» присоединяется ещё и Тэхён. Хосок наблюдает молча, кажется, размышления на тему жизни и смерти всё ещё не покидают его буйную голову. Так вообще и рассудок потерять можно, но что делать, выживать нужно уметь в любой ситуации, а оставаться спокойным – тем более. В то время, как орудует маньяк во всю, трое из них мертвы, а рядом с собой, кажется, уже двое подозреваемых, быть спокойным трудно, но возможно, если ты всё же поедешь этой самой крышей. Хосок в выигрыше, как показывает практика. — Ты убил его! И почему я раньше на тебя не думал, ты же, блять, фрик. Ты странный до невозможности, я, думаешь, почему с тобой прекратил общение? Да ясное дело, что я стеснялся рядом то идти, не то что там... Завязывается драка. Хосок, видимо, спустился, наконец, на землю и осознал всю дерьмовость ситуации. Вспоминаются вдруг старые времена, когда парень разбивал лица за лучшего друга. Сейчас то же самое, вот только раньше Чимина просто фриком называли, а теперь убийцей. Масштаб виден, даже слишком. Тэхён идёт разнимать, а Чимин, кажется, сбегает. Мотивы неизвестны, но слёзы на щеках, кажется, шепчут о том, что ему чисто морально сложно выносить всё то, что там творится. Раз. Два. Три. Механизм запущен. Одышка кружит голову, но Хосок, кажется, уже меньше жаждет крови, а после, замечает отсутствие виновника «торжества» и выбегает на улицу. Крики в пустоту, Чимин не отзывается. Это что же получается, им вскоре снова предстоит найти новый труп? Хосок хватается за голову, это ни в коем случае не должно произойти. — Нет, если ты уйдёшь, то... — То я просто уйду, Тэхён, и вернусь уже с Чимин-и. Я не буду сидеть здесь, перегрызаясь с вами двумя, ибо вы, кроме друг друга никого и ничего не замечаете. Это будто игра для вас, ребят. Чимин сейчас в опасности и я не успокоюсь, пока он не будет рядом со мной. — Кровь на его рукаве. Не думаешь, что в опасности тут как раз мы, а не он? Убийца почувствовал, что пахнет жареным и слинял в удобный для себя момент, — на слова Тэхёна, Хосок оборачивается, уже готовый идти на поиски. — Тэхён, включи мозг хоть раз в своей блядской жизни. Юнги задушили и на его теле не было ни одной капли крови. Вообще, понимаешь? Он помогал вытащить Сокджина из гримёрки, что весь был залит кровью. А сейчас я пойду для предотвращения ещё одного убийства. Тэхён нервничает слишком сильно. Настолько сильно, что на губах кровавые трещинки появляются, а пальцы хрустят очень часто. Чонгук обнимает со спины, скрепляя пальцы на чужом животе замком. — Я знаю, что это был ты. Тэхён медленно касается пальцами чужих рук, раскрепляя замочек. Тихое дыхание, и Чонгук пятится назад.

***

Хосок чувствует себя губкой или жителем океана, ибо нет ни одного участка одежды и тела, что не потревожил бы дождь. Он летний, тёплый, ладно. Совершенно не ладно то, что уже битый час он не видит Чимина. Он побывал у остановки на безлюдной дороге и сейчас, возвращаясь обратно, адреналин, почему-то, ударил по рёбрам. Ботинки совершенно расклеились, начался насморк и, вообще, ноги путаются в траве мокрой. Он слышит лай собак с левой стороны и ускоряет шаг. Он с детства ненавидит зубастых, громких до невозможности, слюнявых существ. Слух улавливает рычание совсем близко, в метрах пяти, и парень срывается на бег. Вспоминаются жуткие укусы на ногах, что сейчас, спустя лет семь, остались лишь уродливыми, рваными шрамами, отдающими глухой болью во время смены погоды. Если соседские собаки его так сильно невзлюбили, вряд ли эти совершенно незнакомые псы будут питать неисчерпаемую любовь к трясущемуся от страха и холода куску потенциальной пищи. Он слышит, чувствует, как несколько бродяг преследуют его. Возможно, это просто паранойя и «у страха глаза велики», но он, блять, чувствует чуть ли не затылком их горячее дыхание и инстинкт самосохранения заставляет уставшие ноги шевелиться. И о мой бог! Вот оно, спасение. Тот самый деревянный вагон с жутким клоуном, у него в красном носу ещё нож Тэхёна до сих пор торчит. Он запрыгивает туда, словно ещё секунда и этот самый вагон тронется с места. Пальцы онемели от холода, но всё равно крепко держат железную ручку двери. Лай прекращается очень скоро, видимо, псины позабавились вдоволь, полакомившись чужим страхом и сбежали прочь. Хосок медленно опускается на корточки, прижимаясь спиной к дереву. Сердце разрывается на тысячу мелких кусков от адреналина, что всё ещё гоняет кровь с бешеной скоростью. Он хочет смеяться и плакать одновременно, ибо он жив сейчас и невредим. Его не пригвоздили к колесу смерти, не забили до смерти и не превратили в куклу на ниточках, ограничив поток крови к мозгу. Он сейчас не на месте Чимина, что, наверное, в полном одиночестве, боится вернуться назад. Хосок уверен, сейчас он дыхалку немного успокоит и открыв дверь в шапито, увидит друга, пьющего чай из термоса. Завтра вечером они все будут в безопасности, пытаясь забыть все ужасы, что обязательно останутся позади. Иначе быть не может.

***

Было страшно? – возможно. Возможно, бил пот по спине, и стук сердца разрывал барабанные перепонки в клочья. Возможно, был снег, там, снаружи, а может холодный дождь на фоне тёмного неба. Возможно, парень слишком громко дышал и мысли были настолько очевидно звонкими, что Он услышал и пошёл на запах страха. Возможно, именно стеклянные слёзы на глазах, заставили Его пересмотреть своё решение. Хосок ощущает холодные пальцы на своём запястье слишком ясно, слишком, чтобы не реагировать мурашками. Тёплый свет, что греет сцену. Парень в зрительном зале один. Кто-то второй, чьи пальцы были столь бесконечно холодными, будто мёртвыми, собирается показать фокус... С распиливанием. Получается не эффектно и это к лучшему, в какой-то степени – Хосок не смог бы этого вынести. Он аккуратно приводит неестественно большой ящик тёмно-синего цвета в вертикальное положение. Хосок видит, для кого именно сундук стал своеобразным гробом. Ему кажется, что слёзы просто закончились в его организме, не иначе, ведь лицо искажается гримасой плача, но солёная вода перестала вытекать из глаз. Тихо играет цирковая музыка на фоне, фокусник улыбается широко, поправляя шляпу с фиолетовой летной на голове. Кажется, у него получилось убить пятерых зайцев почти одним ударом. ...