Сердца Гинкго.

В расцветающее время года гулял весь южный район Троста. Ольга родила первенца.   818 год принято называть годом «черной птицы». Смертность новорожденных тогда вскочила небывало. Мало этого ужаса, погибали и сами роженицы. Больницы не могли отчитаться, акушерок гнали в церковь. Об этом времени не говорят, но берут во внимание. Люди верят, что это было предзнаменование, божий посыл, ведь смертность исчезла так же необоснованно и внезапно, как и появилась. Всего за 360 дней было похоронено 324 девушки и в два раза больше новорожденных. При том, что за год в Тросте рождается около четырех тысяч детей, удар был больше моральным. «Женщина плакала впервые в жизни», говорили соседи, передавая этого ребенка друг друга и молясь ему. Девочка тогда была одной из первых выживших детей. Посему, её нарекли той, кому помогает сам Бог — Елесой. Она оставалось любимой родней дочкой, но всегда немного грустной от того, что в южном районе у неё почти не было ровесников.   Каждую весну семья Гинкго разворачивала пышный праздник в честь её дня рождения, пытаясь смыть ужас времени, пока ее вынашивали. Девчонка бегала по двору, копалась в земле, смотря на жучков, и жила ребенком. По утрам просыпалась от запаха свежеиспеченного хлеба, сладко пропахла и сама матушка, навсегда сохраняя этот аромат.  Вечером прибегала к Ольге в пекарню и сливалась с юными ученицами, мучающими тесто. А днём она старалась отвлечься от всех мыслей, ведь в детской памяти отпечатался образ теплых мужских рук, заботливо ее держащих. Отец умер в 821, но Елеса успела его запомнить. Не было никаких: «Папа уехал в командировку», только звон бокалов с первого этажа и слегка пристыженный смех златозубой бабки. Кем он работал — девочка не знала. Комкалась перед сном у окна в косой крыше и читала его записки, со всякими травами диковинными. Через пару лет ее забрали в школу, она сама побежала, лишь бы наконец друзей завести. Её комната в двухэтажном подкосившемся доме, вскоре начала пустовать, пожилая пара, с которой они делили жилье, (никто не намекал и даже не давал повода думать, что они могли быть её прародителями, поэтому она считала их сожителями) вечно докучали матери о ее загульной жизни. Елеса же друзей так и не завела. Стала для всех хорошей девочкой, но дети к ней не тянулись. Уважали, любили — а сидела она всегда одна. Вот и стала она по городу гулять. Но и там, даже шишек не набила, а потом и вовсе спряталась в библиотеке. Там хоть какое-то взаимодействие, по-крайней мере, с голосами прошлого. Любви с чтением не случилось, отношение было иным, взаимовыгодным. Книги ей — информацию, она им — внимание.  Она не испытывала тех же ярких чувств, что и учитель литературы, на которого накатывал жар, при разборе книги «Звёзды стен», великой классики. Не хваталась и за ярую идеологию Мафа Терни — историка, с весьма высоким статусом. За стеной Сина ему одобрительно кивают приближенные короля. Она только принимала факты, раскладывала по полочкам, и сортировала дальше. Как-то раз она уснула на нижней полочке, откуда книги вытащили и не разобрали. День был душным, холодный цвет стен успокаивал, она в полудрёме на секунду подумала, что сидит под лавочкой в церкви, её нутро переполняла божественная радость. Постепенно темнело, Елеса куда-то падала и становилось все холоднее, но легче и легче. Пока перед глазами не замельтешило рыжеватое пятно. — Дурочка штоль! Выкатившись кошкой с полки, она упала в молитвенной позе перед мальчишкой с невинными серыми глазками. — Там Терни рвёт и мечет, ты чего прогуливаешь! Спотыкаясь коленями, заминая под себя белую юбку, Елеса подскочила и после секунды бега остепенилась. « Ну правда дурочка! В школе бегать нельзя. Тьфу. Больше я в руки новые учебники истории не возьму!» Она была единственной из двенадцати человек математического класса, кто заметил явную пропаганду религии в новых изданиях. Правда, тогда она ещё не знала как это называется, только не понимала — чего это они от темы уходят? Что там про Синаризацию Троста, отстаньте со своими стенами!   Она приходила домой надутая, и отрезала маме что-то недовольное про опечатки в учебниках. Ольга же всегда подсовывала ей маковую плюшку и вытирая руки убегала в пекарню. До рождения дочки, до совершеннолетия, женщина была там ученицей, а как оказалось, хозяйка завещала все ей, поскольку та Ольгу малышкой себе в дочки забрала. Вот и получилось, что Елеса бедно не жила, в отличие от нее. И Ольга делала всё, чтобы дочь никогда не узнала, как это, работать день и ночь без устали. Одна только была в семье беда — отсутствие сильных рук. Дом был свой, участок хороший, но только мистер Гинко за ним мог уследить. Вот и пришлось переползти к родителям покойной пекарши. Они как дед с бабкой для Ольги, но она для них совсем чужая. Зато Елесу они обожали, та была послушной во всём, в детстве проблем не создавала, полезными делами занималась. Но матери эта услужливость наоборот не нравилась. Боялась, что вырастет как отец, «рабом рояльным» она его называла. Без своего мнения и в глупые дворянки подасться. Всего ей приговаривала: — Не в мужчинах счастье! Вот только зря боялась. Елеса не любила всю субординацию и схематичность. Но следовала этому, пока другого варианта не найдет. И к школьным годам мать уже была уверена, что её дочь будет похожа на неё саму, и больше не хмурилась, укладывая девочку спать.