Сердца Гинкго.

Смотря на новые туфельки, улыбчиво присвистывая, первоклассница неторопливо шла по ещё непривычному маршруту. Она радовалась всему в жизни, особенно, той погоде, что окутывала Трост всю неделю. Облака иногда милостиво создавали тень, не давая земле раскалиться, а ветер только делал вид присутствия. Но резко прогремел гром — Ольга сгорбилась на табуреточке, грязным рукавом вытирая слезы. Мир Елесы дрогнул, это был первый раз, когда она осознала любовь между родителем и дочкой, когда она увидела мать в не лучшем положении духа. Заводная, сильная, и непоколебимая! ну не как не та, кто тоже может проявить слабость. — Прости. — С улыбкой вздрогнула женщина, торопливо успокаиваясь. — Нам придется потесниться в доме… Девочка ужаснулась, придумывая в голове худшие сюжеты. Выгоняют? Или сожители злятся? Что матушка могла натворить? — Братик у тебя будет… Да… Точно братик. С Елесы спала паника. Она вздохнула и покачала головой. «Взрослые такие глупые порой, чего извиняться? Разве не счастье, что бог послал ребенка?». Но она не могла этой мыслью утешиться, мать продолжала плакать. Елеса ещё не знала, откуда берутся дети, она думала, что это божье благословение. Господь посылает тем, кто хорошо себя ведёт, кто свят и верует. После этого она не видела, чтобы мистер и миссис Джаджес, сожители, разговаривали с Ольгой. Даже взглядом ее не удостаивали. Елеса не сразу это заметила, а после не придала значения, они всегда были равнодушны к ней, ну и правильно, они же всего-то лишь делят одну крышу. На следующий день матушка снова была в своем виде. Улыбалась, припеваючи готовила, и дочь сразу забыла о случившемся. Но по пути в школу, случился странный момент, заставивший её задуматься о чем-то ускользающем: на песчаной тропинке в тени меж каменных домов лежала ворона. Черная птица из последних сил пыталась хотя бы подняться, она была на волоске от смерти, но не переставала смотреть в небо. Елеса испугалась птицы, ведь в школе рассказывали — она символ худшего года в истории Троста. Но она смотрела заколдованно, внутри что-то взвешивалось. Протянув к птице розовые ручонки, она словно обожглась о решимость вороны. Птица не далась, но не злобно, а словно крича: «Я справлюсь!». Елеса сняла с себя коричневую жилетку, оставшись в школьной белой юбке и в цвет жилетки блузочке с заботливо вышитыми узорами и рюшами, завязала уголки и нацепила на край дома, который ветками обнимал молодой дуб, посадив кое-как птицу. Она не знала как помочь, поэтому сделала единственное, что могла — уберегла от телег и детей, а также прочих живодеров. Желеточку было жалко, но птицу ещё больше. — Скажу маме, что потеряла, извинюсь. — сняв с торчащего в доме камня паука, она протянула его вороне, надеясь на что-то. — Она поймет, бог тоже посчитает это правильным. У всех детей в детстве бывает такой момент, но у нее не было этой мимолётной жалости, только восхищение. Она верила в эту ворону, она справится, как иначе? И она твердо убедилась в этом, увидев крыло этой птицы на плаще какого-то крупного мужчины. Она сидела и ела маковую булочку у белой школы, и смотрела на лошадей, в таком количестве, впервые видные на улицах города. — Чего тут разведчики забыли? — Мафа прощался с учениками, каждому вслед вставляя слово о стенах и короле. — Экспедиция на юг. Давно не проводили. — директор школы, о котором дети слагают интересные легенды фэнтезийного жанра, впервые показался вне своего кабинета. — здравствуй,  Гинкго. Домой не торопишься? — Нет, господин Бо́ринлиз. — она подметила его безразличность и хитрыми глазками провожала каждое его движение. Он разглаживал всю густую растительность на лице и словно без слов пытался что-то сказать мистеру Терни. — Хорошая девочка…— всё, что она уловила из удаляющейся речи историка. Оба мужчины вернулись в здание, а Елеса, рассматривала эмблемы солдат и думала: «Крыло вороны! Крыло вороны!» — Это — крылья свободы. — понимая, что скорее всего класс видел разведчиков впервые, учитель провел урок о военном строе государства на следующий день. Рассказывая только поверхностно, понятно детям — Постарше вы ещё изучите это на моих уроках. Но вижу ваш интерес в глазах — расскажу немного. И без того тихий класс, стал ещё тише. Мальчишки приподнимались, тянулись к учителю, девочки наоборот вжимались, навостряя уши. — Это легион разведки. Они выходят за стены, пытаясь понять природу гигантов. Они рискуют жизнью, чтобы найти спасение для человечества. — Но мы ведь и так спасены.— Елеса перебила учителя и сразу извинилась. — Стены же есть — Да, они стоят, и будут стоять еще сотни лет, уберегая нас. Но это не значит, что мы должны забыть о внешнем мире. Ведь существуют девиантные титаны. Девианты — те, кто ведут себя неподобающе нормам, как ты иногда, Тартаба! — он показал на курносого мальчишку, что опять сидел измазанный крошками. — Нам лучше знать, что всё-таки нам угрожает. Немного отклонившись от темы, учитель разбавил забавными примерами историю. — Девиантные гиганты порой творят немыслимые вещи, поэтому, важно изучать природу титанов. Вы тоже будете её изучать в старших классах, у вас будут один год преподавать титанологию. Возможно, это буду я. Но не будем забегать в будущее. На данный момент, вам важно знать историю — науку всех наук. История важнейший предмет, поэтому ей уделяется больше всего внимания. Не смотря на то, что вы класс с математическим упором, вы могли заметить, что история проводится каждый день. В кадетском военном корпусе делают также. К слову о кадетском корпусе. Возможно, кто-то из вас захочет стать полицейским или пойти в гарнизон, поэтому, лучше быть готовым сейчас! — А если захотим стать разведчиками? — Елеса активно взаимодействовала с учителем, чем его смущала, ведь он не очень поощерял детскую индивидуальность. — Земля вам пухом. — он сказал это строго и мрачно, отрезав, как приговор. После этого настала короткая тишина и Мафа, как ни в чем не бывало продолжил рассказывать о полиции и гарнизоне. После урока его снова можно было застать за разговором с директором. — Кончил, свободен. — словно ученик уставший от занятий, он радостно вышел на улицу, где все так же было тепло и зелено. — Ну эту инициативность. Я не умею с детьми. — В кадетском проще? — Седой мужчина сложил руки и прощался с учениками, — мне тоже это дело не по нраву. Но король знает, что лучше. Будем следовать программам… — с каждым годом все жёстче и жёстче. Страшный урок был. Могут и голову завтра снести. — Ну, лишнего не болтай. Только по учебнику. И проходишь дольше. — директор кивнул Мафе и удалился. Они завели привычку вести такие двухминутные разговоры после занятий. Историк стал ещё менее сговорчивым человеком, лысеть заметно и глаза у него впадали, словно ничто их не держало и они скатывались внутрь черепа. Директор же никогда не менялся, всегда держался обособленно, но доброжелательно. Детей любил, правда, но в глаза никому не смотрел, только один раз такое было, когда поступили ребятишки, только что попавшие в новую семью. Никто из учителей не был так же апатичен, как эти двое. Все проявляли открытую любовь к ученикам и любили свой предмет. Один Мафа день за днём приговаривал: «Снесут мне голову, ой снесут.» А директор ему всё время: «По учебнику. По королевскому.» Так и проучились весь год. Воспитание тех времён не позволяло терять уважение к учителям, но уж больно Терни от себя всех отдалял, что видеть его уже неприятно стало. Дети в конце года с ним не прощались, и здороваться стали реже, только перед администрацией. Елеса этого от других не переняла, со всеми одинаково, с директором чуть услужливей, от его важности у неё ёкало сердце. Он излучал нечто строгое, огораживающее от неприятностей. От одного его вида хотелось быть самым послушным ребенком в мире, казалось, он всегда был прав и все знал. Через несколько месяцев Ольга начала носить платья, с высоко нашитой резинкой, и с утра уже не давала Елесе булочку, а готовила с вечера, чтобы меньше туда-сюда ходить. Дочка стала к зиме сама топить, чтобы мама приходила в тепло. Хоть и выдалась зима не холодная, а сыро было, пасмурно все три месяца. Снег как грибной дождик пару раз проходил, фермеры сновали туда сюда в апатии. Джаджесы совсем скрючились и почти не вставали с кресел в главной комнате. Сидели и расспрашивали Елесу о школе и только, Как стервятники цеплялись за малейшую её ошибку и весь день смаковали в своих беззубых ртах, ибо ошибалась она редко, и даже им это надоело. В гости часто стала приходить женщина лет 30-ти, черноволосая и сама смуглая. На голове у нее всегда был белый платок и передник такого же цвета с кармашком, из которого она доставала свертывающийся пенал, с маленькими склянками, едко пахнущими. Она всегда низко кланялась и казалось, всего боялась. Увидит, что Ольга посуду моет — давай охать, увидит, что та табуретку подняла — давай ахать. Женщина недавно в акушерки подалась, а после 818 требования к ним стали строгими, вот она и металась как веник. Вцепилась в Ольгу, чуть ли не угрожая: «Не вздумай не родиться!», говорила врачиха и осматривала матушку Елесы. Представлялась она каждый раз заходя в дом, ибо знала, что такую фамилию запомнить трудно: — Драстье, я Мартя Квисквалистайн. Мне бы Ольгу, старшу́ю, осмотреть. И давала Елесе листочек интересный, из своих трав. Та их складывала к запискам отца, находя похожие по описанию записи, а те, что не получалось сопоставить, складывала на задних страницах. Мартя женщина скромная, но неуклюжая. Когда она приходила, дома вечно был грохот или топот, она роняла вещи и сильно этому удивлялась. Одним вечером 824, Елеса была в пекарне после матушки, по чьей просьбе убирала забытый сахар, так как это самое ценное, что там было. В дверь постучали, видимо, кто-то не знал, что пекарня теперь закрывается раньше, да и постучали не в главную дверь, видимо, за мукой пришли. Без опаски подскочив к скрипучей двери, Елеса строго попросила назваться. — А, девочка. Я это, хотел бы взять чего-нибудь, но вижу, что закрыто. Но я не могу уйти с пустыми руками. Осталось у вас чего? Голос был дружелюбным и немного смущённым, мужчина за дверью явно не хотел докучать. Елеса открыла, подражая маме, которая после закрытия все равно пускала неуспевших. — Здравствуй. Ой, ты что, тут одна? — словно это он, а не она должен бояться, он положил руку на грудь белой рубашки. Девочка отметила его странный вид, на нем было много ремней, на ногах, торсе, груди. — Ты что, не боишься открывать незнакомым? — Плохие люди в дверь не стучаться.— мужчина усмехнулся и сделал робкий шаг внутрь.— что вам так срочно понадобилось? — У меня тут дочка в Тросте! Я хотел повидаться, перед тем как отъехать в штаб… Ну, на работу. И повидать ее улыбку… Вспомнил пекарню Ольгину, решил вот, взять чего-нибудь, у нее ж руки золотые… — Вы от мамы? — А ты ее дочка? Думал ученица. Да. Я ее с подросткового возраста знаю, когда ещё мисс Апроди́т жива была… Ой, а есть у вас маковая булка? — Да, осталось, принести? Она ни разу не взглянула на мужчину, только заметила краем, что он удивлённо все рассматривает, будто домой вернулся. Он был высоким, крупным и русым, как Елеса, только с проглядывавшей сединой. Она никак не могла понять, то ли ему двадцать, то ли тридцать. Морщины с толку сбивали. — Спасибо. Как звать-то? — Елеса. — Под богом ходишь… А я Кинд. — Девочка в свои семь лет оставалась миниатюрной и он протянул ей палец, для рукопожатия. — Добрый значит? — гость посмеялся и стыдливо улыбнулся, что-то его тревожило и видно было, как он прячет за улыбкой безразмерную скорбь. Даже ребенку это было понятно. — Ну все. Не оставайся тут надолго одна. Беги домой, и больше не открывай всяким. Вдруг я из королевской полиции? — Елеса не поняла, почему он назвал полицию, только поморщилась: «Глупенькие взрослые…» Но уходить он не спешил. Пытался говорить об Ольге. Девочка с ним неохотно контактировала и наконец, закрыла пекарню. — Провожу тебя. Не могу я, на душе гадко будет. У меня же дочка твоего возраста. Вот, пять исполнилось. — Мне семь. — Ну… Пойдем. Он не спрашивал дороги, знал куда идти, и только теперь девочка напряглась. Она в последнее время была отрешенной, раздумывала о весне, как хочется самой начать вести блокнот, как у отца. Кинд остановился перед домом Елесы и прошипел. — Да когда ж ети Джаджесы подохнут…– натянув улыбку он постучал и дверь открыла Ольга. — Здравствуйте, — она поклонилась. — что-то натворила моя девочка? Разведчика к нам принесло. — Ха-ха, Ольга, да ты что! — он тепло улыбнулся и попрощавшись с убежавшей Елесой остался за порогом.— Ольга… Это ж я, ну, который тебя ещё в муке извозил. — Ах ты паразит! — она мгновенно вспомнила своего соседа и начала бить тряпкой по старой месте, но потом, они обнялись, смеясь. — Ты что… — Да… — Скоро? — Весной. Мальчик. Он немного помолчал и Ольга закрыла за собой дверь, выходя на разбитое каменное крыльцо. — Как же так, Мистер Гинко погиб, я слышал. И раз ты всё ещё в этом доме со старыми маразматиками, значит что? — Послушай… Все сложилось не очень удачно, но поверь — лучше так. — Тьфу ты дура! — он больше не улыбался, а как старший брат, начал сильно упрекать за беременность. — давай, прославься в Тросте шлюхой. Да тебя тут на иконах скоро рисовать будут, вместо Розы будет Ольга. Что же ты творишь. — Я пошла по этому пути жизни. — она строго закрыла тему. — А батька то знает? — Нет… Он не местный. — Ба… Кого же ты из-за Сины заворажила? Ну явно не из-за Марии, и надеюсь нет. — Ой… — она помычала и покачала головой, — Это меня заворожили. Поверила этому бандиту рояльному. Пропади пропадом полиция. — Ну… Ты такие вещи не кричи! Ох, дура-дура. Ладно. Нормально все будет. Я собираюсь в отставку, в штаб и обратно. Может имя скажешь, я ему там… Ух! — он показал кулак и взял женщину за плечи, та стыдливо отворачивала взгляд. — Да что ты сделаешь, балбес? Тебя мука и та сразила.— она ещё раз стукнула его тряпкой. — Да я не помню уже. Так рьяно забыть об этом старалась… Поль. Не знаю по фамилии. — Тц, даже фамилии не знает! Они ещё немного поговорили, пока женщина не начала мёрзнуть. Скромно попрощавшись, она вернулась в прогретый дом и постаралась улыбнуться, засыпая у печи. Зима углублялась, но не гневалась. Весна догоняла быстро, скоро зацветёт Трост, скоро, закричит жизнь.