Карма-бабочка

Сеул, 1980-е. У Ким Юхён появился таинственный ухажёр, который приходит по вторникам, залезая на третий этаж через окно. Юхённи не любит вставать рано, но выбора у неё нет: настенное радио начинает шипеть ровно в шесть тридцать, а всего через каких-то пятнадцать минут комната обычно наполняется запахом яичницы, щедро сдобренной перцем и залитой соевым соусом. — Эй, Ли Гахё-ё-ён, — ворчит Юхён и скатывается с кровати прямо в одеяле. Из коридора ей громко вторит Юбин. — Ли Гахён! — кричит она, а спустя полминуты Гахён забегает в комнату, за ней — в модном шёлковом халате — Юбин. Волосы растрепаны, глаза заспанные: в этом часу все в общежитии ещё нежатся в своих кроватях. Все, кроме бесстыжей малышки Гахён, она прячется за спиной Юхён и сосредоточенно что-то жуёт. — Я тебя сейчас вот этим накормлю, — грозится Юбин, показывая кулак. — Юхён-а, может усмиришь уже свою соседку? Она опять на всю кухню навоняла. Чего ж тебе не спится, малахольная? У Гахён рот набит, ответить не может. Юхён приходится вступиться: всё-таки, она за младшую была ответственна по распоряжению коменданта общежития. Юбин-то повезло, с ней тихую китаянку заселили, которая ободранную и слепую на один глаз кошку прятала в коробке из-под рассады. — Я с ней поговорю, — обещает Юхён, а как только Юбин, качая головой, закрывает за собой дверь, хватает Гахён за густую косу и тянет, пока та не мычит громко. — Онни, отцепись! — говорит она наконец. — Злюка-то какая! Юхён закатывает глаза. — Ты, — говорит, — перестань всё общежитие тревожить, и я от тебя отстану. — Я голодная, — говорит Гахён. — Сама же жаловалась, что у меня живот громко урчит. Юхён вздыхает: ничего не поделаешь. Она сама на первом курсе сметала всё с прилавков, как цунами, а потом еще банановым молоком запивала. При мысли о банановом молоке рот наполняется слюной. — Онни, ты опять отключилась, — обиженно протягивает Гахён. Вот что с ней поделаешь, обижается, что её ругать перестали! — Ты разве не в библиотеку сегодня собиралась? — Юхён бросает взгляд на большие настенные часы и прикусывает нижнюю губу. Через два часа Гахён в комнате быть не должно и точка. — А к тебе что, твой опять придёт? — Гахён дразнится, Юхён гонится за ней, и закутывает в одеяло, и валит на пол. — Эй, онни! Будешь драться, я всё коменданту расскажу, — тянет маленький одеяльный монстр и неуклюже поднимается с пола, чтобы догнать Юхён, но куда уж ей угнаться за длинноногой чемпионкой Сеула по спринту среди студенток? Через полчаса Гахён уже сидит на кровати, а Юхён переплетает её волосы во французскую косу. Гахён вертится и постоянно глядится в маленькое зеркало, недовольно фыркает. — Я на воробья зимнего похожа, — жалуется она, когда всё готово. Юхён грозится больше её никогда не заплетать, Гахён пугается и забирает свои слова назад. У двери она просит своё обязательное объятие перед уходом: никто на свете не обнимает лучше, чем Юхён, когда она обхватывает своими длинными руками, и прижимает острый подбородок к плечу, и легонько целует в щёчку. Гахён никогда не пропускает этот ритуал. В этот раз она озорно улыбается, привстаёт на цыпочки и шепчет Юхён на ухо: — Я тебе так завидую, онни. Уже бойфренда себе нашла… Я тоже хочу! Юхён качает головой. — Сколько раз тебе говорить, нет у меня никакого бойфренда. — Ага, а верёвку с балкона ты для доставки еды сбрасываешь, — Гахён уклоняется от щелбана и выскакивает в коридор. — Поцелуй его хорошенько и скажи ему, что я хочу его встретить! Юхён немножко краснеет. Она-то в свои двадцать два никогда ещё не целовалась. Когда Гахён уходит, Юхён решает вздремнуть ещё немного: под глазами тёмные круги от недосыпа, и ей не хочется, чтобы её такой видели. Едва она касается головой подушки, сон крепко её обнимает, а просыпается она только когда слышит тихий стук по стеклу. Она вскакивает с постели в панике: зубы не чищены, всё ещё в пижаме… Юхён выбегает на балкон, видит родное и любимое лицо внизу, ей машут рукой. — Я сейчас! Две минутки! — кричит она и бежит в ванную, а там катастрофа. Очередь из пяти девчонок, все заспанные, все злые. Юхён пытается пробиться через очередь, расталкивает всех локтями, но её быстро отбрасывают в конец. — Я тороплюсь! — кричит она. — Мы все торопимся! — хором отвечают ей остальные. Юхён почти плачет, но делать нечего, эту войну ей точно не выиграть. Кому-то придётся подождать. Она вычищает зубы тщательно, хотя и торопится. Зачем — не знает, а может и знает, да только признаваться самой себе не собирается. А может, втайне надеется на то, что кто-то уйдёт? Каждый раз перед встречей у Юхён дрожат коленки… …Она выходит на балкон в пижаме и ёжится от холода: ранняя весна в Сеуле хорошей погодой никогда не радует. — Чего так долго? — кричат ей снизу, и она вздрагивает. От волнения и предвкушения. — Тише там, — отвечает она и сбрасывает веревочную лестницу. Через каких-то несколько секунд (и как только люди могут карабкаться так быстро?) она уже стоит на балконе. Юхён отступает на один шаг, чтобы бросить взгляд на своего «бойфренда». Минджи улыбается уголком губ, её волосы, начёсанные по последней моде, развеваются на ветру. На плечах — потёртая джинсовка (папа привёз из Штатов), под ней водолазка не по размеру, джинсы тоже большие — стащила у брата, перетянула ремнём. Ботинки тяжёлые, солдатские — Юхён бы в таких и шага не прошла. Одну руку прячет за спиной, вены на шее напряглись: что-то тяжёлое? На переносице у Минджи огромная царапина, а на скуле — свежий синяк. — Внутрь пойдём? — спрашивает она и расплывается в своей фирменной расслабленной улыбке. Нахмурившаяся Юхён не может удержаться и улыбается тоже. — Милая пижама, — говорит Минджи, следуя за Юхён в комнату. Юхён немного краснеет, про пижаму-то она совсем забыла, стыдно… — И чего это с твоим лицом? — спрашивает она, когда Минджи усаживается на её кровать без приглашения. Руку всё ещё держит за спиной. — На протесте вчера подрались, — гордо заявляет Минджи и показывает кулак с ободранными костяшками, а у Юхён от этого сердце обрывается. Драки, протесты и аресты — вот из чего сделана Минджи. А Юхён сделана из хороших оценок, соревнований и заботы о близких. Совсем ничего общего. — Тебя ведь так когда-нибудь…- она не договаривает, а Минджи наконец показывает, что прячет за спиной: целый ящик. — С ума сошла? — шепчет Юхён. — Это же целое состояние! Сама открывает ящик и достаёт заветную упаковку, снимает крышечку из фольги и делает глоток.  — Ты пролила немножко, — смеётся Минджи и пальцем касается губ Юхён. Юхён невольно подвигается ближе и жмурится, как котёнок. Банановое молоко! О чём ещё можно мечтать? — Мы с братом новое дело открыли, — говорит Минджи, а лицо Юхён не отпускает, гладит его своими мозолистыми пальцами. — Завтра тебе джинсы принесу, хочешь? Новые, ливайс. — Юбку, — Юхён смущается, над голосом контроля нет, так что звучит он высоко-высоко. — Юбку хочу… Минджи смеётся во все лёгкие, глаза-полумесяцы смотрят на Юхён с обожанием. — Значит, будет тебе юбка, — заявляет она, чешет переносицу, забыв о царапине, и морщится от боли. — Очень больно? — спрашивает Юхён с сочувствием и тянется к лицу Минджи, но потрогать не решается. Минджи перехватывает её пальцы своими. Подносит к ним лицо, теперь-то Юхён не отвертеться. Кожа у Минджи сухая, горячая. Юхён спускается к тонким губам, но в последний момент трусит. — Хочешь? — она протягивает Минджи баночку молока. — Хочу, — Минджи спешит сделать глоток и, конечно, половину проливает мимо рта. Юхён смеётся, а Минджи дуется. Не любит она выглядеть смешно в глазах той, которую всегда пытается впечатлить. — Ты такая красивая, — вдруг говорит Юхён. — Не ходи больше на протесты, а то я расстроюсь. — А страну кто спасать будет? — Минджи сверкает белыми зубами, а потом напрягает бицепс на правой руке. — Ким Юхён, ты заслуживаешь жить в лучшей Корее. Юхён так больше не может. Хоть и коленки дрожат, и в низу живота тянет, она наклоняется над Минджи и целует её в губы со вкусом бананового молока. Для Минджи поцелуй не первый, она Юхён за собой на кровать утягивает. Юхён смеётся и сперва отбивается, а потом вдруг сдаётся и покорно следует за Минджи. Её волосы пахнут гелем для укладки, кожа — дешёвым мужским одеколоном и сигаретами. А поцелуй её на вкус как свобода. Как ветер, бьющий в лицо, когда Юхён бежит стометровку. Как банановое молоко. Когда Минджи собирается вылезти через балкон, Юхён вдруг просит её задержаться. — Хочу познакомить тебя со своими друзьями, — стеснительно говорит она, и Минджи широко улыбается.