Горечь

В детстве Му Цин холил свои волосы, с того самого времени, когда ещё был только слугой, заплетал их и всегда держал в чистоте. Даже, как бы забавно это ни выглядело, доставал дешёвое масло, пахнущее травами, и душил их. Самым страшным для него оскорблением было дёрнуть за прядь, и Фэн Синь с удовольствием трепал их в драке, внутренне содрогаясь от осознания того, что это так просто — оскорбить несносного слугу. У того в уголках глаз вспыхивали обиженные, злые слезы и удары становились беспощаднее и яростнее, а потом Се Лянь разнимал своих приближенных, журил и отправлял по разным комнатам выполнять дела. А ещё Му Цин был темноволосым — это Фэн Синь помнил даже слишком хорошо. Может, из-за того, что щипал себя за запястье, в очередной раз заглядевшись на черный водопад, струящийся из-под скромной заколки по неестественно ровной спине. Может потому, что Му Цину удивительно шли любые прически, и неоправданно хотелось самому заплетать его, а после этой мысли — ударить себя. Смешно, но впервые встретившись после предательства, после падения Сянь Лэ, после вознесения, в конце-концов, Фэн Синь заорал на все Небеса: "Что ты, мать его, сделал с собой?". Он хотел спросить, куда делся смоляной шелк волос, хотел узнать, почему с этим жидким серебром на голове Му Цин похож на истинного бога, но его поняли превратно. Если честно, они тогда не подрались. Яшмовый Генерал...удрал. И ещё долго не попадался на глаза, словно сторонясь. Это злило, это выворачивали мышцы и сухожилия и что-то ещё, оставшееся от прошлого, где все было хорошо. Поэтому, однажды всё-таки догнав среброволосого генерала, Фэн Синь влепил ему звонкую затрещину и, ощущая удушье от обиды — на то, что ушел, оставил; на то, что не помог уберечь Наследного принца; на то, что оказался мудрее и не пережил ломку всех идеалов, не видел, как самый божественный человек на земле пал ниже демонов и прочей нежити — прижал к себе на какие-то жалкие мгновения. Они...были семьёй, пусть даже и насильно связанной, они единственные, кто остались друг у друга. Му Цин дернулся, вырвался из крепких объятий и ушел, на прощанье странно сверкнув глазами и хлестко мотнув своей шикарной шевелюрой. Генерал Сюань Чжэнь пах горьким медом, мятным маслом и прошлым, никому не нужным прошлым, где вишнёвые сады храма и терпкая пыль тренировочного поля; ласковая старуха — мать Му Цина — обнимающая Фэн Синя и Се Ляня как родных сыновей; тихий многовековой мрамор храмов и прохлада молитв. Детство. Юность. Безмятежность. Как хорошо, что другой генерал поклялся никогда не плакать. Му Цин сожалеет. О многом, но больше — о матери. О том, что не дал ей сытую старость, внуков, полный дом. Не смог. Даже если бы захотел. Люди привязаны к более сильным людям, а те, в свою очередь, к ещё более сильным или богам. Эту нить не разорвать, не спалить, хорошо, что другая сторона о ней не подозревает. Глупо конечно, но Му Цин все это выдумал, не специально, так было проще: они все были семьёй. Той ее недостающей частью, которую всегда хотелось видеть рядом с собой, хотелось защищать. Может, научись он чуть лучше взаимодействовать с людьми, все было бы иначе. А теперь остаётся только жить, не оглядываясь в прошлое. А оно все равно приходит, слишком сильное в своей полноправности и скребётся с другой стороны зеркала. Рука слишком часто тянется к сабле, а потом — к волосам. Нет, он не позволит себе такую слабость. Не отрежет. Ни за что. Му Цин дёргает заколку и шипит от боли: некоторые пряди запутались. Берет гребень и медленно, словно приговоренный, режет серебро зубьями. Спустя столько лет иногда возникает вопрос: а точно ли в зеркале именно он? Может, это божок-подменыш, а сам Яшмовый Генерал давно уже мертв? Несомненно. Большая часть — да, давно почила, а оставшееся половинно, и держится лишь на божественной силе. Солнце врывается в огромные узкие окна дворца и лучами перебирает пряди на голове, заставляет щуриться, отражаясь от всевозможных баночек и скляночек, заколок и лент. Единственную роскошь, позволительную для слуги, можно найти только на столике перед зеркалом: Му Цин не жалеет сил и времени, когда ухаживает за своей изумительной шевелюрой. А как ее не холить, если это – самое большое напоминание о своей никчемности, связь с самыми дорогими людьми?