Горечь

Если вечным врагом Наследного Принца было Белое Бедствие, Фэн Синя – древняя, иссохшая любовь, то Яшмовый Генерал страдал от воспоминаний. В них было слишком много хорошего, чтоб просто взять и забыть, и слишком много плохого, чтоб жить спокойно. Оставалось только почаще перемешивать эту похлёбку и временами выливать на себя. Потом отплевываться и обещать никогда так не делать; нарушать обещание. Иногда Му Цин добивал себя окончательно — как жаль, что небожители почти бессмертны — спускался на землю и шел в Ту Самую Пещеру. Мир внизу встречал размеренной жизнью людей, тихой ленивой шумихой в городах и пейзажами, подверженными лишь временам года. Давно оказалось примеченно: природа статична и постоянна, хотя поверхностные изменения в ней повсюду, а человек, пытающийся поменять суть вещей, исчезает быстро. Пыльная лента тропы известна как дорога до собственного небесного дворца, но людей и тем более богов, на ней не встретить. Чем ближе к цели, тем холоднее ладони, а солнце разгорячило воздух до невозможности. Этот путь пройден тысячу раз и Му Цин не уверен, что не пройдет его в две тысячи первый — слишком велико искушение. Зев пещеры поглощает свет, звуки живой природы, оставляя только собственные шаги. Тени двигаются. Искажение началось. С каждым шагом возвращение в прошлое становится неотвратимым и давит на плечи сухой рукой. Мелькает свет впереди, и Яшмовый Генерал проваливается в чистую, незамутненную боль, в белый липкий туман. Никто никогда не спрашивал, почему он вдруг поседел. Никто. Наверное, даже не обратили внимания на такую мелочь. А все слишком просто. Плечи начинают подрагивать, пальцы привычно вцепляются в родную саблю. Обычное состояние, спокойствие перед...перед тем, что выплывает из молочного тумана. Мать молча, не моргая смотрит на сына. Тот, наоборот, прячет взгляд и почти шепчет: — Мама, я..я на самом деле верю, что это поможет нам, тебе поможет: денег хватит на выкуп дома. И на лекарства. Му Цин не боится матери, этой строгой, но временами ласковой женщины. Ему стыдно за то, что он почти бросает ее — обучение вместе с Наследным Принцем требует постоянного присутствия в монастыре. Но так и правда будет лучше! Он станет хорошим воином, пойдет в армию, а на солдатское жалование можно позволить себе неплохую жизнь. Мама и сейчас пытается отговорить от этого — не чета ты им, разобьешь свою яшмовую душу о богачовы замашки, но сын непреклонен. Однажды Му Цин приводит — жутко стесняясь своей бедности и от того препираясь ещё сильнее с Фэн Синем — своих товарищей к себе. Мама очень много и долго говорит с ними, а в конце крепко обнимает каждого. И что-то шепчет им на ухо. Что конкретно – не рассказывают. Видение падает в туман и разбивается, формируя из осколков новые картины. Все слишком реально: и запах крови, и шум в ушах, и боль в мышцах, и тяжесть отполированной долгими тренировками сабельной рукояти. И крики. Война – это мерзко и отвратительно, кому, как не её покровителям знать об этом. Му Цин механически считает махи оружием, чтобы не отвлекаться, не видеть, не запоминать предсмертные маски падающих. Небожитель отбивает удары и перенаправляет их, но почти пропускает тот момент, когда фэнсиневская стрела отводит замах силача. Богу рана не страшна – не умрет, но вот замедлить и опрокинуть победу на вражескую сторону – легко. Полет стрелы растягивается в тягучую патоку времени, и Му Цин ломается. В голову бьёт: они не победят. Люди умирают зря, люди убивают других зря. Нет ничего, за что можно было бы бороться: королевство падет если не сегодня, то послезавтра, а поветрие ликов все равно заберёт жизни оставшихся. Все это ясно, как белый день, и ясно то, что такие мысли ни Фэн Синь ни Се Лянь не поймут. О, благородство этих двоих невыносимо, они считают, что поступают правильно, но забывают о себе и близких. Они отступают беспорядочно и быстро. В который раз? Уже невозможно подсчитать. В лагере Му Цин долго слушает речи солдат, скрываясь в тени и все больше негодует. Да, боги ошиблись, но отчего люди все беды взваливают на их плечи? Полгода назад они готовы были глотки рвать за своего Наследного Принца, а теперь мажут его словесной грязью. Ближе к королевскому шатру подобные беседы стихают — стыд мешает выказать недовольство прямо. Фэн Синь стоит на вахте, нетерпеливо дёргая пальцем тетиву. Та тихо тинькает, отсчитывая минуты. — Долго ты, – устало бросает лучник. Совсем без претензий. По-человечески так, словно волновался. И Му Цин решается. Начинает тихо: — Знаешь, о чем говорят в лагере? То, каким взглядом одаривает его Фэн Синь, говорит за него. Однако, стрела спущена — больная тема задета. — А ты, значит, тоже решил к ним присоединиться? И сейчас будешь повторять трусливые слова слабаков? А я говорил, что.. — Я сейчас не хочу с тобой ссориться. Надо только найти другой выход, но сначала — поговорить с Его Величеством, – Му Цин на самом деле не хочет ругаться. Устал. Слишком многое осмыслил. Дальше они переругиваются вяло, злоба, вырвавшаяся в начале, опадает на землю ночным туманом, воцаряя молчание. Фэн Синь неожиданно хмыкает и в один прыжок оказывается рядом, щурится и бросает в лицо: — А все равно Се Лянь сейчас больше похож на бога, чем ты в свои лучшие дни, Бог-Подметающий-Пол. Му Цин даже замахивается. Даже представляет, как прыснет красным с рассеченной губы, а потом замечает, что губы и так в запекшейся крови, мелкие ссадины и одна большая — над бровью — сеткой покрывают чужое лицо. Божественной силы Фэн Синя не хватает уже и на эти мелочи, какая речь о сражении. Уходит. Отвел удар в сторону, надломив молодое деревце. Не думает, почему. С этого вечера крепнет и зудит за спиной решение. К сожалению, он знает реакцию на него. Яшмовый Генерал уходит позже, намного, но душой отстраняется именно в тот вечер. Туман всегда показывает самое лёгкое сначала, приберегая на потом рассыпанное зерно, слова Се Ляня и грустно-виноватую королевскую чету. Му Цин чувствует подступающую дурноту и опускается на камни, прикрыв глаза. Все тело тончайшей дрожью трясет. Подумать только: он настолько жалок, что даже не может устоять на ногах из-за какой-то иллюзии! В тумане, слева, слышится движение. Шаг размашистый, тяжелый. Привычный — слух трудно обмануть. Му Цин распахивает глаза в тот момент, когда мозолистые пальцы приподнимают подбородок. Фэн Синь спрашивает задушенно так, будто после изнурительной бойни: — Зачем? И руку не убирает.