Горечь

Прядь выбивается из-под косынки, Му Цин недовольно смахивает ее за ухо — обрубил неровно, вот и мучайся. Уже вечер: постояльцы прибывают, рассаживаются в зале, разносчики с подносами снуют между рядами. Суета, помогающая отвлечься. Кажется, даже слишком — его недовольно окликает хозяин постоялого двора и отправляет таскать воду. Этого ещё не хватало. Му Цин суетливо носит ведра с водой, а когда набирает из колодца, смотрит куда угодно, только не на отражение. Ведро с противными брызгами падает в источник. Замечтался. Равнодушно и несмело разглядывает купающиеся звезды, пока пытается достать его; цепляется за постороннее движение и — прямиком в бассейн источника. Становится совсем плохо. Очень-очень плохо. Он кусает себя за ладонь. До крови, чтоб потом самому же себе сказать: "Слезы из-за колючей боли в руке, нет, ничего больше не мучает". Му Цин выбирается из бассейна, по привычке хочет выжать воду из волос — пальцы цапают воздух. Как он мог забыть. Плохим было даже не то, что Фэн Синь целовал в ответ; поднял на руки и прижал, почти как свой любимый лук; хватал везде до мурашек. И не то, что потом опомнился и опустил на землю своей фразой. Его слова всегда били в цель, в самое яблочко, в этот раз – тоже. Му Цин совсем больной, прописная истина: как можно смотреть на почти врага и хотеть вот эту мешающуюся прядь волос заправить; или проверить, крепко ли доспех сидит; а в бою быть рядом, иногда забывая о своих силах, но постоянно замечая состояние другого? Ночами напоминать себе, какой Фэн Синь мерзкий и как отвратительно ведёт себя (потому что принимает все близко к сердцу и от того детонирует на любую несправедливость), и все равно целовать-целовать-целовать его во снах. Когда первые серебряные волосинки лунной паутинкой опадали на пол дворца, рука дрожала. Посыпались пряди толще, длиннее — стало проще вырезать по живому. Когда голова стала легкой-легкой, а пространство вокруг — выстлано мертвыми волосами, стало совсем спокойно и хорошо. У Фэн Синя была почти невеста. Даже ребенок был...есть — демон, но есть же. Ожидать изменения вкусов генерала Наньяна было безумством, но Му Цин тогда вернулся от Наследного Принца, зацелованного Хуа Чэном. Наверное, этот демон специально издевался, мол, а у тебя такого не будет, и делал это слишком умело. Потому что Му Цин даже не испугался. Потому что сделал то, из-за чего сейчас батрачит в мире людей. Посмел предложить — на, я тут полностью — никому не нужное, надломанное. Себя. Не подумал, надо ли оно вообще кому-то, кроме матери. Вернее, нужно ли вообще когда-нибудь было. Нельзя позволять лишнего своим желаниям, трактовать действия других, как хочется — а он сделал это. Честно, если бы не чуточку смягчившееся поведение Фэн Синя и слова Се Ляня о том, что он — Му Цин, вечный слуга — всё-таки ему друг, генерал Сюань Чжэнь никогда бы не выпустил свои мечты наружу. Не стал бы прокручивать в голове невозможные сценарии. Не дошел бы до точки схлопывания миров. Все это полощется в голове на протяжении ночной смены, руки ловко хватают подносы и разносят заказы, а Му Цину кажется, что весь он промерз, заледенел. Брань и оскорбления пьяного господина не заставляют сжать кулаки или закатить глаза, только вздохнуть — безразличие ко всему приходит постепенно, в мутировавшей форме отрешённости от мира. Наверное, скоро заглотит с головой. В руки прилетает метла. Подмести пол? Пожалуйста, ничего сложного. Бог-Подметающий-Пол с этим справится как нельзя лучше. Тем более, в одиночестве работать приятнее. Скрипит дверь. — Мы закрыты, – он поворачивается к вошедшему и замирает. Фэн Синь больше терпеть не может. Му Цин! С метлой в руках, спокойный, живой, целый стоит напротив. В косынке. В простой рубахе, застегнутой до ворота. Вот здесь — дотянись, генерал Наньян. Если сможешь. Надо, нужно, нельзя, ещё рано – все отбрасывает, делая шаг навстречу. Кладет ладонь на щеку среброволосого бога. Му Цин тонко изламывает брови на неожиданные действия. Не останавливает, не спрашивает. Ждёт? Кожа прохладная, нежная – яшмовая. Весь генерал такой: стройный, острый плавными линиями движения, почти искрится. Вот бы увидеть его улыбку — для себя, только для себя. И чтоб почаще. Фэн Синь рукой – по щеке, смотрит вопросительно – глаза в глаза, сталь к стали, вопрос не к ответу. Совсем... отстраняться не хочется. Дальше – страшно. Назад – ни в жизни. Так и замирают, вытянутые, встревоженные, ожидающие. Стрела не срывается, опережает сабля: Му Цин губами касается, руки, мозолистой и в шрамах, невообразимо нежно касается. Как ветер. Серебряной молнией щелкнул бы по носу его хвост – развернулся, но не нет, этому не бывать. — Что не так, – не надо, не ломай, – Му Цин, что не так? — О..отвянь, – тихо, нерешительно, приглашением к.. Крепко-крепко обнять эти узкие плечи, руки перехватить – и чтоб по лицу не получить, и чтоб каждый тонкий палец расцеловать; и в ладошки, и с другой стороны, и запястья, а потом – вверх. Метла падает, даже что-то сносит со стола. Му Цин камнем, Му Цин – камень. Металл, закалённый в холодном горьком одиночестве, порода, показавшаяся пустой. И у него горячие сухие губы. Хочется, чтоб они шептали, кричали, ругались – говорили всё, что есть в глубинах, объясняли. Хочется понять его. И чтоб целовал ярко, мокро, на выдохе кусал и лез сам в чужой рот. Серебряный генерал, тоненькая тростинка, лесть в сердце, сладость с горечью в три четверти. Отталкивает. — Не надо, не нужно, уже поздно, не получится – на хрип срывается, на мольбу. — Хорошо, – Фэн Синь не будет. Их не будет, ничего уже не будет, он опоздал – прости, если захочешь. Му Цин поднимает метлу, идёт в дальний угол. Нарочито безразличный. Время топчется на месте. —Я, – Фэн Синь присаживается на корточки и подбирает первый осколок с пола, – если бы был на твоём месте, взял бы вон тот крепкий стол и разбил бы его об мою голову. Му Цин на слова только ведёт плечом. Генерал Наньян крутит фарфоровый осколок в пальцах и продолжает: — А потом что-нибудь бы ещё. Хотя, меня стоило бы сразу закинуть в ту пещеру и оставить на недели две как минимум. Но я не выдержал бы, я там за пять минут загнулся, а ты почти живёшь этим. Осколок ломаетсяя на две половинки, метла прекращает шуршать в углу. — Засунь свои слова подальше, – Му Цин чуть поворачивает голову, а потом снова тает в тени, – свое гадское благородство тоже не забудь. Думаешь, мне нужно вот это... всё? Считаешь, что всем нужно твое покровительство? Треск. Это метла. — Я, может, и не то сделал, когда засосал тебя на глазах у Пэй Мина, но от себя не отказываюсь. А ты, – в голосе горечи и отчаяния больше, чем у больных поветрием ликов, – со своими благими порывами...Зачем делать то, что неприятно? Зачем надо было врываться сюда и так унижаться? Да перед кем? Передо мной! Му Цин оказывается совсем рядом и вырывает из рук черепок, быстро подбирает лежащие рядом: — Не твое дело. И совсем тихо, больше для себя: — Порежешься еще. Фэн Синь выдергивает у него из рук фарфор и специально давит большим пальцем на острый скол, так, чтоб кровь пустить. Позволяет увидеть это. — Я должен склеить то, что разбил. Тебя, Му Цин. И пусть порежусь — ты важнее. Кажется, Генерал Сюань Чжэнь пытается рассмеяться и нахмуриться одновременно. А потом в них летит окрик хозяина постоялого двора вместе с чем-то тяжёлым. Фэн Синь делает три вещи. Первое: уворачивается от гнева мужчины. Третье: обессиленно падает в ночные травы и — в объятья Яшмового Генерала. Между этим успевает подхватить его на руки и удрать из гостиницы. Неизвестно, сколько они лежат вот так — хочется верить, что Му Цин сейчас хоть чуточку улыбается — но серебряный генерал не отталкивает, наоборот прижимает крепче к себе. Будет страшно, если теперь он спросит, не больной ли на голову Фэн Синь. Нельзя этого допустить. Шепот, горький и горячий, пропахший рассветом и немного просроченный — это утро должно было произойти давно — тихо колышется, размывается ветром от утра до полудня. "Я хочу драться с тобой до конца жизни." "Или не драться." "Но точно до конца." "Не выдержишь." "Спорим?" "Только если скажешь, зачем обрезал волосы." "Не сегодня. Не хочу." "А что хочешь?" "Лежать вот так".