И небеса падут к нашим ногам

Я приду к тебе звездопадом

      Древняя, передающаяся из уст в уста долгие тысячелетия, забываемая людьми, но хранящаяся в старых письменах легенда гласит о том, что небо над нами — другой мир, чистый, нерушимый, старый, как сама вселенная. Увидеть этот мир дано не каждому, а тем, кому дано, можно лишь тихой, звёздной ночью, когда воздух чист и наполнен лунным сиянием, а сердце смотрящего ввысь исполнено искренностью, будь то боль утраты или счастье приобретенного.       Этот мир, безупречный, безграничный, появляется в багряном свете заката, когда облака окрашиваются в цвет крови упавших на Землю и разбившихся о камни звёзд, а на смену рождающему и прячущему недостатки дню приходит ночь, очищающая силой своей бесконечности. Там, в свете закатного Солнца, под серебряным сиянием Луны скрыты и живут звезды — полулюди, полуживотные, полубоги, духи, существа, которым нет определения, существа, которых не довелось увидеть ни одному человеку из обычного мира. Существа прекрасные, и, как гласят легенды, чистые, идеальные в своём начале. Существа, которых трудно увидеть, но, увидев, не дано забыть. Как и их мир, невидимый, но существующий так же, как существует человеческий, удалось узреть лишь избранным из людей, рождённым под знаком ярчайшей звезды.       Мир этот, идеальный, не имеющий изъянов, чистый, окрашенный в золото Солнца и серебро Луны, скрывает в себе множество тайн. Считается, что обычному человеку, ограниченному, не поднимающему головы вверх, не имеющему никакой власти над вселенной, являющемуся лишь малой его крупицей, никогда не постичь его высоты, никогда не узреть его мерцания в свете ночи. И все, что могут люди — лишь наблюдать за мерцанием высоких, недостижимых, спрятанных в глубинах небес звёзд в ночной тишине, когда их чувства и мысли полностью открыты для чтения, когда они искренни перед самими собой.       Ночь — невидимая граница, разделяющая два мира, которым никогда не суждено встретиться.       Никто и никогда из мира людей не пересекал границу миров — это выше сил и возможностей, имеющихся у них. Обычному человеку нельзя пересечь границу миров, и даже если он найдёт щелочку между мирами, остаться после этого самим собой невозможно, точно так же как и вернуться обратно — ему навсегда придётся остаться там, наверху, испытывая тоску по дому и лишения, так как тот, высший мир не предназначен для таких, как обычные люди с их обычными, слабыми духом душами и закрытыми чувствам сердцами. Обычному человеку неизвестны силы, которые помогли бы пересечь границу миров, и прежде всего увидеть ее, найти на Земле.       Те, кто о мире знал, хранители, рождённые под ярчайшей звездой императора небес, держали все в тайне, в строжайшем секрете от обычных людей, свято охраняли имеющиеся бесценные знания. Обычные же зачастую вовсе не видели скрытый от человеческих глаз мир, лишь передавая легенду о высоком и недостижимом из уст в уста, постепенно теряя некогда ясные знания, забывая установленные правила и забывая смотреть на звезды.       Жители же неба, самые простые, могли увидеть Земной мир всего раз в жизни, когда прощаются с ней, в августе падая на Землю звездопадом и разбиваясь о твёрдые камни, перед этим осветив небо над Землёй ярким светом. Они имеют эту возможность всего раз, умирая, и потому обычные жители небес не знают о жизни людей ничего — все письмена хранятся в тайне от них во избежание ошибок прошлого.       Пересекать границу могут лишь высшие, самые яркие на небосклоне звезды — императорская семья небес. Но их возможности не бескрайни — им неподвластен обычный мир, и, приходя в него, они выделяются так, что их трудно не заметить. Они необычные, яркие, светящиеся изнутри, чистые, и поэтому им нет места в обычном мире. Даже император за тысячелетия своего правления спускается с небес на землю всего несколько раз, при этом ослабевая. Поэтому запрет пересечения границ так охраняется — все во избежание жертв и великий мучений. Запрет пересечения границ призван сохранить, защитить и сберечь тонкий баланс между двумя мирами.       И доныне, с момента создания запрета, никто, ни обычные люди, населяющие Землю, ни существа, населяющие Небеса, не смел его ослушаться. Первые за неимением сил, вторые из-за всепоглощающего перед бездной, которой караются преступники, страха.       Но что, если найдётся человек, любовь которого будет столь сильна, что затмит страх, а скрытый до сих пор мир откроется для него?

***

      Императорский дворец, именуемый Кёнбоккун, после долгого, суетливого дня коронации с его роскошными празднествами и обрядами накрывают уже прохладные августовские, свежие, тихие, наполненные густым ненавязчивым шелестом листьев на ветру, пением птиц и цикад в саду сумерки. На синеющем глубоком небосклоне уже показываются первые, одни из самых ярких, звезды, когда молодой альфа, облаченный в шелка после принятия ванн в отдельно обустроенном для этого дворце, ступает в новые, более величественные, говорящие о его высоком статусе покои. Вокруг золото, щедро украшенное красной, означающей его принадлежность к голубым кровям вуалью, что изредка колышет лёгкий ветер, вокруг яркие цветы, одни из самых дорогих и редких, вокруг благовония, опьяняющие и призванные, чтобы император мог отдохнуть и на время забыться. В золоте отражаются огни зажженных свечей, подсвечников и факелов, и свет этот тёплый, но меркнущий в углах, блистающее золото и праздничное красное заставляют молодого императора острее ощутить боль утраты, впервые за день позволить себе подумать об открытой червоточине, скрытой и ноющей глубоко в груди.       Альфа холодным взглядом оглядывает ждущих его для увеселения на роскошной, богато украшенной постели шелком и цветами омег, развязно улыбающихся и зазывающих плавными движениями к себе — так принято. Ещё один обряд, за исполнением которого неукоснительно следят, и он соблюдался всегда, из века в век, позволяя императору в последний раз вкусить запретное до свадьбы, и это считается верным, но Чонгук находит в себе отвращение к украшенным золотом омегам, плавные движения которых не говорят ни о чем, кроме как о грехе и грязи, окутывающих их мир. Они смотрят на него с выученным за долгие годы обучения обожанием, зазывающе улыбаются, и при этом остаются невинными — те, кто должен разделить первую ночь императора в его новом обличии должны быть чисты, и Чонгук находит это забавным. Как они, испорченные, могут быть чистыми? Как те, кто останется во дворце для его увеселения, как те, с кем он обязан будет делить ложе, могут быть невинными? Он с отвращением наблюдает за прячущимися за вуалью и не имеющими ни грамма смущения омегами, пробуя из бокала бордового цвета вино, прежде, чем все же решает окунуться в забытье в надежде, что это поможет отвлечься и забыть ещё хотя бы на миг все случившееся, забыть о пронзающей душу насквозь боли. Не думать о том ужасном, что произошло, представляется наилучшим из имеющихся вариантов — эти мысли делают его слабее, чего допустить никак нельзя. С этого дня он не имеет права быть слабым.       Чонгук откидывается на кровать, ощущая, как нежные, ухоженные и умелые руки омег ласкают его тело, дразня и осторожно снимая с широких мощных плеч шёлк и оголяя его торс. Ярко-алого цвета губами они оставляют на его теле поцелуи, спускаясь все ниже, но даже это и окружающая его обстановка, даже удушающий и не позволяющий мыслить глубоко аромат благовоний не помогает альфе забыть. Наоборот, все это действует на него отрезвляюще, словно яд, ранит его, и все его естество говорит о том, что это неправильно — так не должно быть.       И, желая забыть, желая не думать о том, что верно, а что заслуживает презрения, желая заглушить душераздирающую боль внутри, желая создать видимость, словно бы он не одинок, он притягивает одну из девушек омег вверх, оставляя юношу ласкать его тело и дальше. Врывается в её рот поцелуем, кусает, рычит и грубо мнет юное тело, пока она податливо выгибается, постанывает и задыхается в удушливом аромате, оказавшаяся не готовой к подобному напору и не знающая, как поступить в этом случае. Она хватается за его плечи, поддаётся, пока юноша внизу уже осторожно стягивает с него последнюю оставшуюся одежду, но Чонгук, отрезвлённый собственным сознанием и испытывающий отвращение к самому себе, отталкивает обоих омег, которые тут же склоняют головы, и альфа чует их страх.        — Убирайтесь, — рычит мужчина, тяжело выдыхая и зачесывая тёмные густые волосы назад, пока омеги, испуганные, покидают его покои. В комнате сразу же оказываются слуги и старший из евнухов, с беспокойством и некоторым страхом глядя на альфу и не зная, чего можно от него ожидать — во дворце его знают, как одного из младших сыновей покинувшего мир живых императора Чон Сухо и ушедшей вместе с ним Чон Минхи, никто не знал, что он, Чон Чонгук, всегда бывший идеальным во всем, стремившийся к победам во всех спорах и играх с братьями, но не стремившийся сесть на трон, станет тем, кто будет править, станет тем, кто займёт место отца, и никто не знает, каким образом себя вести рядом с подобным альфой. Они не знают его привычек, не знают, чем угодить, не уверены в том, что имеют право говорить. Ощущают себя рядом с императором не так, как Чонгук хотел бы, чтобы ощущали. Он ощущает клокочущее в воздухе напряжение и выдыхает — ему не стоит горячиться, кроме того, ему и самому сложно принять происходящее, так как он никогда не готовился стать императором, не считал себя даже достойным этого, не говоря о дворцовых жителях, которые никогда не готовились стать его подданными. Жителях, которые так же, как и он, переживают великую утрату и боль потери.       Однако, ничего не изменить. Империя в его руках, а мёртвых из царства усопших не вернуть. Празднество по случаю его вступления на престол уже теряет свои краски, призванные отвлечь его, и в тишине замершего от незнания, каким будет следующий день, дворца, в тишине наступающей ночи он снова слышит свои мысли, днем заглушаемые музыкой и шумом. Мысли тёмные, непроглядные, сжимающиеся и взрывающиеся, разрывающие его душу в клочья. Они сидят глубоко в груди, пускают корни, и их уже не вырвать, как не изменить и произошедшего. Эти мысли и воспроизводящиеся воспоминания поглощают его, а зияющая в груди бездна слишком кровоточит. Из-за неё он не улыбнулся ни разу за весь вечер — помнится, предание гласит, если новоиспеченный император не улыбнётся до окончания церемонии хоть раз, если улыбка не коснётся его лица, то империю ждут нескончаемые страх, боль, смерть, слезы и великое горе. Чонгука они накрыли раньше времени.        — Оставьте меня, — вспоминая предание, альфа опускает взор, прося прислугу оставить его одного, тяжело вставая к открытому окну и опираясь на него руками. Закрывает глаза. Темно. Всегда было темно. Но сегодня иначе. Раньше эта темнота всегда дарила покой, но сегодня она душит.       В послании отец, предугадавший все, что должно было случиться передал ему, что со временем станет легче, что люди вокруг помогут, главное — правильно понять, кто из них достоин доверия. Однако, отец не сказал, как именно понять, и теперь Чонгук, впервые ощущающий себя одиноким и как никогда слабым, теряется, не представляя, есть ли вокруг него люди, которым он может довериться. Одиночество, о котором предостерегала его мать, накрывает волной, а осознание безнадёжности и неготовности взять на себя ответственность за сотни тысяч людей душат.       Альфа в отчаянии поднимает взор к постепенно темнеющему небу — от прошлого осталось лишь оно. Бездонное, тёмное, сверкающее звездами, что указывают морякам путь в кромешной тьме, небо, всегда дарящее покой, всегда слушавшее его и понимавшее, казавшееся близким и всегда бывшее рядом, сегодня кажется бесконечно далёким и холодным, слишком высоким и одновременно давящим своей силой, могуществом и недосягаемостью. Оно все то же, что раньше. Что небу, необъятному, глубокому и бесконечному до горестей и раздирающей душу боли?       Тяжесть утраты оседает глубоко в сердце и снова, в миллионный раз разрывает его грудь, пробивая стремящимися вырваться наружу воспоминаниями. Молодой император, не в силах вынести говорящей о празднике обстановки вокруг, накидывает на плечи шёлк, покидает покои, а на немые вопросы испуганных евнухов и прислуги отвечает коротким «Хочу пройтись по саду в одиночестве», и не успевает старший, приставленный к альфе евнух запротестовать, сказав о том, что императору не следует проводить время ночью в одиночестве в саду, что это противоречит всем устоявшимся с древних времен обычаям, что он до сих пор находится в опасности и должен заботиться о том, чтобы быть как можно более защищённым, находясь рядом со стражей, как альфа оставляет их, не желая слушать и морщась от созданной суматохи. Он уверен, что находиться в одиночестве для него по безопасности равносильно нахождения рядом с солдатами — никто не может точно сказать о том, кто действительно остался на его стороне.       Свою излишнюю для должного всегда оставаться беспристрастным, для должного игнорировать собственные чувства и желания императора импульсивность он осознает уже позже, когда спускается по каменным дорожкам через пышные цветники и старые яблони, когда вдыхает сладкий, дурманящий аромат тайного сада — в него позволено входить лишь императору и единственному садовнику. Аромат, хранящий в себе прошлые воспоминания, как и весь дворец, не позволяет отпустить тяжёлые мысли, но дышать становится чуть легче, и Чонгук выдыхает, прикрывая глаза и прислушиваясь к ночи. Полная тишина. Тишина, окутывающая громкостью собственных скорбных мыслей. Тишина, говорящая громче грозы, тишина, возрождающая воспоминания о былых временах.       Они являются Чонгуку сами собой: их счастливые улыбки, когда дурачились с братьями и сестрой, их проказы, счастливые сияющие глаза, ещё не познавшие боли, совместная охота с отцом, когда тот поучал и смеялся совсем не как император, сохраняя в себе прежнюю душевную мягкость, живость и искренность, которые, нужно полагать, и стали не главными, но важными причинами произошедшего. Их с матерью прогулки по саду и её легенды о возвышенном, о том, чего дано коснуться не каждому, о том, чего нельзя увидеть. Чонгук сквозь боль в сердце улыбается, вспоминая прошлую жизнь, когда все были счастливы, на мгновение окунаясь в неё и закрывая глаза, чтобы чётче увидеть улыбки отца, матери и братьев с сестрой, всегда нежной и ласковой. Там, в воспоминаниях он прежний, счастливый Чонгук, не заботящийся о будущем, живущий одним днем, не задумывающийся о том, какое бремя на себе несёт отец, не предполагающий, что когда-то эта ответственность ляжет и на него.       Но боль старых воспоминаний сильнее режет по сердцу осознанием его отдалённости и тем, что прежнее, то, что не казалось ему ценным, пока не потерял, не вернуть. Со слезами на глазах он взирает на небо, а воспоминания ускользают — улыбки родных, дорогих сердцу людей погасают в глубине. На сухую каменную садовую дорожку капают слезы невыносимой боли утраты тех, кто был для него всем. Альфа стискивает кулаки и в бессилии от боли в груди тяжело падает коленями на твёрдый камень, закрывая лицо ладонями, сдаваясь в плен отчаянию. Крик в пустоту от собственной слабости вырывается сам и взрывается в ночи и тьме, накрывшей его сердце. Сил бороться с убийцами, окружающими его повсюду, мечтающими о свержения власти, отнявшими у него всю семью, прошлую жизнь и счастливые воспоминания, оставившими его одного, нет.       Он поднимает голову к небу, пытается найти ту самую звезду, за которой так часто наблюдал раньше, которая мерцала всеми цветами, будучи уникальной и находясь ближе всего к самой яркой. Он смотрел на неё с отцом, любившим астрономию, с матерью, знавшей многие тайны и рассказывающей ему легенды о другом мире, и сейчас эта звезда кажется Чону единственным его спасением. Альфа пытается уцепиться за остатки былого, за то, что всегда должно было быть здесь, рядом, что не могло его покинуть, за яркий звёздный свет, пока по его щекам стекают горькие слезы злости, а брови сводятся к переносице от желания отомстить тем, кто убил родителей, которые пожертвовали всем, своими жизнями ради того, чтобы он дышал. Но звезды нет.       Миллионы звёзд сияют над ним, уходя в далёкое, неизвестное никому пространство. Миллионы. Но нет одной, единственной, мерцающей ярче всех для него. И от проснувшейся внутри злости, от того, что остался один, он снова кричит, разбивает кулаки о камень в кровь и проливает горячие слезы отчаяния. Позволяет себе слабость в последний раз перед тем, как стать непоколебимым. Отец говорил, что проявление слабости, умение принимать её и использовать — сила, и сейчас эти слова как никогда жгут императорское сердце. Он будет таким, каким понадобится, даже жестоким, для того, чтобы память родных не была осквернена. Но сейчас позволяет себе открыться, выпускает чувства, неконтролируемо сбивая руки в кровь и ощущая себя закованным. И даже когда разум кричит остановиться, не перестаёт, пытаясь заглушить душевную боль потери, болью осязаемой, физической, теряя счёт времени. В голове тысяча вопросов о том, почему отец, зная об угрозе, не предотвратили случившееся, откуда отец, никогда не ходивший к ведьмам, знал обо всем, что должно было произойти, почему именно на Чонгука решили возложить бремя императора. И все без ответов.       И вдруг что-то яркое, мерцающее и освещающее кровь на его руках на мгновение разрывает небо и исчезает, вынуждая альфу резко поднять голову и осмотреться. Сердце бешено колотится в поиске опасности. Но на уже тёмном ночном глубоко синем небе ничего — лишь по прежнему равнодушно и безучастно мерцают звезды. Все, кроме одной. Чонгук опускает голову, тяжело дыша: сил в нем все меньше и меньше. Ему нужно быть сильнее, и он знает, что может быть таким, но где найти необходимую для того, чтобы выжить, мощь, где найти опору, как оттолкнуться от дна и найти свет? Теперь все серьёзнее, ему до сих пор угрожает опасность быть убитым, и он должен выжить ради отданных за его дыхание жизней родителей. Ему должно взять на себя всю ответственность, найти того, кто сделал это и покарать, лишить его всего, что тот имеет, доставить такую же боль, какую Чонгук испытывает сейчас.       Кровь на его руках и слезы на его щеках высыхают, кисти рук с запекшейся кровью сжимается в кулаки, а брови сходятся вместе когда он вновь обращает взор к небу, а его лицо внезапно, в кромешной августовской тьме озаряется светом сотен тысяч падающих на Землю звёзд.       Чистые и совершенные, они, падая, сгорают, успев напоследок зажечься ярче. Они освещают сад своим последним, серебряно-фиолетовым мерцанием, отражаясь в глубоко тёмных, прячущих в себе демонов мести глазах мужчины, взрываясь в них огнями решимости, и возвращаются силой. Император, завороженный, смотрит ввысь и наконец на мгновение забывает обо всех томившихся в нем мыслях и спрятанной глубоко боли. И он внезапно перестаёт чувствовать что-то кроме своей ничтожности перед лицом вселенной, и ощущения эти, восторгом взрывающиеся на кончиках пальцев, шепчущие бежать туда, куда падают звезды, безумно похожи на те, что он испытывал, будучи ещё ребёнком, чистым и незапятнанным. Он внезапно ощущает себя как никогда раньше живым, и сердце его, кажется, готово взорваться, а воздуха в лёгких не хватает, как это бывает в детстве, когда мир и его движение захватывают тебя и влекут за собой. Теперь, когда небо, высокое, необъятное и бескрайнее, возвышается над ним звездопадом, он ощущает себя ничтожно маленьким, но сильным настолько, чтобы взлететь.        — Звездопад в этом году много ярче, чем в прошлые три десятилетия, не находите, Ваше Императорское Величество? — бархатный, глубокий, не громкий, обволакивающий невесомостью и спокойствием и теплом голос раздаётся внезапно и совсем рядом, и этого быть не должно, так как в сад может войти лишь он, но от чего-то альфа не пугается, лишь отвлекаясь от наблюдения за падением звёзд и находя в себе ощущения, которые не сходятся с событиями последних дней: тепло и умиротворение разливается по его телу, словно бы он уже слышал голос, принадлежащий стоящему рядом с ним юноше. Что-то внутри подсказывает Чонгуку, что стоящему рядом юноше можно доверять, и он не уверен в том, что это так, но не прогоняет, заинтересованный ночным гостем.       Его лицо освещается искрами звёзд, и первое, что приходит императору на ум — юноша по-королевски, маняще красив, и его внешность кричит об аристократизме, текущему по венам, а сладкий, но ещё неуловимый аромат говорит о том, что перед ним омега. Черты его лица нежные, тонкие и притягивающие взгляд: густые ресницы, правильный нос, высокий лоб, пухлые губы и румянец на щеках, видимый даже в темноте. На первый взгляд самый обычный, наделенный красотой с рождения молодой омега, но что-то есть в нем такое, что кружит голову, что не поддаётся описанию, что заставляет мужчину потерять дар речи и забыть все слова. Омега красив, но красив не как те омеги, которых он выгнал из своих покоев. Он красив естественностью, чистотой и невинностью, и, всматриваясь в его профиль все дольше, альфа ощущает, словно бы не только слышал его голос, но уже видел этого юношу. Единственное, что Чон может сказать точно — в присутствии этого юноши ему стало легче, словно не было всех этих дней, наполненные страданиями, мучениями, страхами и скорбью. Словно он впитал в себя его боль, забрал ее, предоставляя возможность альфе выдохнуть впервые с того момента, когда родных не стало.       Вглядываясь во внешность омеги глубже и, что странно, до сих пор не находя в себе удивления его нахождению здесь, словно так и должно быть, альфа отмечает, что кожа у юноши не такая, как у тех, кто живёт во дворце или за его пределами. Она словно светится изнутри раскаленным серебром Луны, отдавая свое тепло Чону и освещая все вокруг. Волосы же юноши, серебристые, мягкие, отражающие блеск падающих звёзд, слегка вьются. Он необычен для их мира, и внезапно мужчина вспоминает легенды, рассказываемые некогда ему и его братьям с сестрой матерью, о существах, живущих над облаками и имеющих не принятый на Земле облик. От чего-то этот молодой омега с сияющими словно изнутри глазами напоминает ему легенды о звездах. И его слова о трех десятилетиях вдруг врезаются в разум Чона. Быть не может, чтобы этот юноша видел звездопады трех десятилетий — омеге можно дать около семнадцати лет, не больше. И альфа уже хочет задать сами собой возникающие один за другим вопросы, но юноша, словно знает обо всем наперёд, обращает на него взгляд необычайно чистых, цвета моря глаз, и говорит:        — Не думайте обо мне слишком много, Ваше Императорское Величество, — ласково улыбается юноша, и от одной лишь его улыбки у альфа замирает сердце, а при встрече с взглядом светлых глаз ухает вниз. Звездопад отражается в бездонных омежьих глазах, и император не может оторвать своего взгляда от них и их мерцания. — Это, нужно полагать, наша первая и последняя встреча. Мне не позволят спуститься на Землю вновь, — юноша огорченно опускает взгляд, и Чонгук ощущает его печаль в глубине души, не желая расставаться, находя его самого, его слова и собственную на них реакцию странными. — Мне не за чем говорить, кто я. Это пустая трата нашего времени, — «нашего» пускает по альфьему телу неконтролируемую дрожь. — Дайте свои руки, — и альфа с лёгкостью подчиняется, поднимая окровавленные кисти и не понимая, откуда в нем подобная покорность и уверенность в безопасности, когда вокруг остались одни враги. Разум кричит, что он поступает неправильно, но сердце говорит о том, что все так, как должно быть, и он подчиняется, однако не ускользающие вопросы норовят вновь прорваться через хрупкое доверие, как бы он ни сопротивлялся этому.        — Я ведь сказал вам не думать об этом слишком много, — омега опускает «Ваше Величество», разговаривая с ним на равных, и это удивляет Чонгука, порождая все новые вопросы, в частности о том, может ли этот юноша читать мысли или всему виной его проницательность. Внезапно, прерывая поток мыслей, омега кладёт ладонь на скулу Чона и оглаживает — никто и никогда не прикасается к императорскому телу просто так, и делать это без разрешения могут лишь самые близкие люди. И пусть Чонгук видит юношу, сияющего в ночи, впервые, но он ощущает близкую связь между ними и то, что ему можно позволить делать все, что вздумается. Влияние омеги несколько пугает, но наполненный нежностью, покорностью и верностью чистый взгляд полностью разбивает этот страх, а лёгкие, еле ощутимые прикосновения успокаивают и утешают. — Доверьтесь мне, — и альфа, ощущая, как тонет в чужих очах, подчиняется, отпуская все мысли и находя в себе некоторое неудовольствие, когда юноша отрывает ладонь от его щеки, легко прикасаясь к ранам на сбитых руках и оглаживая их. — Насколько это больно? — омежий взор снова возвращается к альфьему, побуждая к откровенности. И в нем столько искреннего сочувствия, что Чонгук сдаётся перед его проницательностью.        — Невероятно больно, — шепчет, пока юноша продолжает ласкать его руки прикосновениями, позволяя себе вольности. — Словно сердце вырывают из груди, а возвращают тлеющий уголек, — мужчина замечает блеснувшую в тусклом мерцании последних падающих на Землю звёзд слезу и внезапно переживает за омегу, желая притянуть к себе и остановить слезы. — Не стоит так огорчаться, прошу вас. Говорят, время лечит, — Чонгук улыбается впервые за долгое время, хочет сказать что-то ещё, лишь бы не видеть приносящих сердцу боль слез, когда омега внезапно поднимает его руки к своему лицу и целует, осторожно прикасаясь к ранам мягкими, пухлыми губами.        — Не хочу, чтобы вы испытывали это, — по его лицу стекают светящиеся слезы, и он безостановочно целует императорские руки, и поцелуи, горячие, жгут кожу, словно растапливают кровь, а когда выпускает их и кладёт одну из них на свою щеку, Чон замечает, что раны вместе с кровью исчезли. Он, опьяненный происходящим, оглаживает нежную кожу на лице омеги, внезапно находит в себе столько необъятной нежности, что кажется, словно она взорвётся. Нет ни одного здравого объяснения его поведению, но ему думается, оно и не нужно — все так, как нужно, все так, как должно быть, и нет ничего странного в чувствах, вызываемых в нем ночным незнакомцем, пришедшим так вовремя, так вовремя оказавшимся рядом и дав ему необходимое тепло. Он спасает его из пропасти, спасает от падения в бездну. — Не спрашивайте об этом, прошу. Я хочу помочь, и сделаю все, чтобы вам было легче, потому что ваши страдания приносят мне боль, — чонгуковой ладони касается горячая слеза, и он не может смотреть на то, как этот незнакомый ему омега плачет, не имея возможности найти причину того, почему так реагирует. — Скажите, вы хотите, чтобы вам стало легче? — встречаясь с тёмными глазами мужчины, спрашивает юноша, и Чон не может не заметить надежду в его голосе и искры в глазах. — Я не могу забрать всю скорбь и боль, но заберу столько, сколько смогу. Скажите, вы хотите этого? — глаза омеги загораются, и Чонгук не может остаться равнодушным.        — Безумно, — отвечает. Он не знает, как омега сделает это, но если это возможно, он пойдёт на все. Доверится тому, кого знает всего ничего, но с которым ощущает крепкую, нерушимую душевную связь. Если можно вырвать хотя бы крупицу боли, если можно облегчить её, он пойдёт на что угодно, потому что боль делает его слабым, слишком слабым для того, чтобы назавтра продолжить борьбу за жизнь и род.       И когда омега, получивший ответ, приближается, все так же смотря в его глаза и медленно, робко прикрывая свои, альфа не двигается, ожидая чего угодно. Он ощущает, как внутри все сжимается от предвкушении того, о чем он ещё не знает, а его сердце бьётся бешено, так, что он уверен — омега ощущает это, знает о том, что он ощущает сейчас. Несколько смущенный собственными же действиями юноша, поднимаясь на носочки, оказывается так близко, что император видит лишь его закрытые глаза и трепещущие ресницы, и альфа уже ощущает дурманящий сладкий аромат, ощущает чужое тёплое дыхание на своих губах, когда мягкие, пухлые губы кажущегося знакомым незнакомца трепетно, робко касаются его в первом поцелуе, призванном забрать боль и облегчить страдания. Величайшая дерзость — прикоснуться губами к губам императора, и альфа оказывается поверженным такой смелостью и нежностью, настолько искренним желанием помочь ему. Запретно и сладко, и так бесстыдно поддаваться инстинктам и следовать теплу крайне глупо и безрассудно, но Чон поддаётся, не смея противостоять и кладя ладони на тонкую омежью талию, спрятанную под тонким, расшитым серебром шелком, а омега осторожно, словно неуверенно, кладёт ладони на его плечи и обвивает мощную шею, неумело целуя и плача в поцелуе, когда ощущает передающуюся через него чужую острую боль.        — Так все же, кто ты? — альфа отстраняется, тяжело дыша и вдыхая ещё неустоявшийся омежий аромат как можно глубже — хочется окружить себя им, хочется, чтобы он всегда был рядом. Он замечает на чужих покрасневших щеках слезы и спешит сцеловать их, не задумываясь о том, откуда в нем рождается желание оберегать и защищать. Омега в ответ на вопрос усмехается, но от императора не уходит его смущение, когда он опускает взгляд после того, как горячие, просящие продолжения, влажные и налившиеся кровью губы вновь соприкасаются с его, но не целуют. — Я ни разу не видел тебя во дворце, и ты не мог войти в этот сад без особых сложностей. И все же, мне кажется, я уже видел тебя где-то, — Чонгук, желая получить ответы, хмурится в непонимании, желая ощутить сладость чужих губ, Чонгук, влекомый к омеге, Чонгук, теряющий разум, почти целует, но терпеливо ждёт ответа.        — Я ваша звезда, — шепчет юноша, вновь касаясь губами чужих и забирая себе боль альфы, но на этот раз смелее — его душу при этом разрывает и кромсает на мелкие кусочки, а сердце болит, но одна лишь мысль о том, что императору легче, даёт силы вобрать в себя столько боли, сколько сможет. Однако, напор, жажда, страсть и сила императора так велики, что он подчиняется, сдаваясь и поддаваясь в плен чужих ласк и сильных рук, жмётся ближе и желает ухватить от момента все, желая вобрать в себя столько нежности, сколько Чон готов отдать. Он цепляется за свою первоначальную цель забрать себе чужую боль, но тонет в ласке мужчины, сгорая от его прикосновений и умелых действий. Не то, чего он ожидал, но много лучше. — Но вы можете звать меня Тэхён, — юноша откидывает голову назад, когда распаленный император целует его шею, порыкивая. — Ким Тэхён, — шепчет последнее и оказывается вновь затянутым в поцелуй, уже более страстный, чем прежде, пальцами зарываясь в чужие тёмные волосы, ощущая крепкую, надёжную хватку на талии и тяжесть чужого мощного тела и стараясь отвечать на поцелуй, чтобы забрать ещё хотя бы крупицу чужой боли прежде, чем утонуть в накрывающей волной страсти окончательно.       Чонгук же, ощущая чужую неумелость, ощущая долгожданное обещанное облегчение в сердце и душе, ощущая связь с юношей и желание взять свое себе, быть рядом с омегой и одарить его тело теплом, нежностью и лаской, крепче сжимает юношу и позволяет себе зайти дальше, не отдавая отчёта в происходящем и не задумываясь о последствиях. Нежно сминает чужие губы, облизывает и толкается горячим языком, порыкивая от яркости ощущений и тепла, разливающегося по телу, когда омега, использовавший первый поцелуй ради покоя дорогого сердцу человека неуверенно сдаётся под напором и забывает о первой цели, о том, что должен был забрать боль возлюбленного. Он покорно подчиняется и сжимает чужие плечи, жмётся к сильному телу и тяжело выдыхает, когда альфа ненадолго отстраняется, а после снова тает под напором чужой силы, сметающей его волной. Позволяет альфе взять над собой вверх, позволяет сдаться в плен собственных зашкаливающих чувств страсти, позволяет себе взять все от момента, языкам сплестись, жмурит глаза и задыхается от чувства привязанности и физического контакта с тем, в кого влюблен так долго, с тем, кто никогда не узнает о его чувствах.       А небо, высокое, безграничное, необъятное, небо все видит.