И небеса падут к нашим ногам

Обретённые

      Втайне от всех, под покровом ночи покидая Небесный дворец, пересекая границу и нарушая древний запрет во время звездопада с расчётом, что среди умирающих звёзд его исчезновение не заметят, он не знал, но догадывался о том, что будет нестерпимо больно. Иначе и быть не могло. И дело не в пересечении границы — в ясную ночь это не доставляет и капли боли в отличие от ночей, затянутых облаками. И дело далеко не в том, что он переступает границы дозволенного и предаёт собственного отца — его совесть молчала, а убеждённость в правильности собственных решений и действий осталась с ним до конца. И даже не в том, что он собрался забрать чужую боль. Причина, по которой его душа и сердце уже разрывались на мелкие кусочки, когда он только-только спускался, спрятана намного глубже. Он знал, что ему станет больно, и всё равно спустился. Однако Тэхён не думал, что больно будет настолько, что, один лишь раз позволив себе спуститься на Землю, позволив себе слабость одной лишь ночью, захочется остаться на Земле рядом с любимым человеком навсегда, настолько, что захочется отречься от самого себя и семьи, лишь бы иметь возможность видеть блеск тёмных альфьих очей, слышать давно ставший родным голос, иметь возможность прикоснуться и подарить ласку и собственное тепло. Иметь возможность быть опорой, когда держаться и цепляться больше не за что, стать его светом в беспроглядной, окутавшей его тьме. То, что он испытывал до этого и считал сильными чувствами - не имеет теперь никакого смысла, ему будет мало, если альфы не будет рядом.       Джин, посвящённый в тайну давних нежных чувств брата к земному императору и знающий об этом больше всех, узнав о том, что тот собирается покинуть небо втайне от всех, был возмущён и предупреждал его о грозящей опасности, назвал это глупостью и сумасбродством, сказал, что Тэхён ведёт себя необдуманно, а все его действия продиктованы одними лишь порывами сердца, что разум его спит, чего допускать никогда нельзя — горящее сердце грозит быть сожженным, и, когда настанет время возвращаться, Тэхён обязательно ощутит внутри себя никогда ранее не испытанную боль от того, что не может спуститься вновь — он обещал брату, и самому себе в первую очередь, что пересечёт границу один лишь раз, дабы помочь Чону. Один лишь раз, когда он может остаться незамеченным — во время звездопада, что бывает раз в год.       У него есть лишь одна ночь, несколько самых темных часов до рассвета, чтобы побыть с любимым, прежде чем уйти навсегда и не вернуться, прожив оставшееся тысячелетие с воспоминаниями о одной лишь проведённой вместе с тем, кого любит, ночи. Чтобы вернуться обратно и оставить чувства, пылающие ярким пламенем, не позволяющие остаться в стороне, забыть о них, растоптать и развеять по ветру, прожив жизнь в непрекращающейся боли и тоске.       Но Тэхён, желающий помочь потерявшему семью возлюбленному, готовый отдать за спокойствие его души все, что имеет, никогда не слушал. Не слушал, когда Джин советовал не наблюдать за взрослеющим Чоном, не слушал, когда он предупреждал не являться Чону во снах, укрепляя тем самым чувства и связь, обречённые быть скрытыми, а потому неразделенными до конца его дней, чувства, обреченные сгинуть вместе с ним и навсегда остаться величайшей из его тайн. Брат предупреждал, что Тэхён заходит слишком далеко, следуя за своим сердцем, но он никогда не слушал. Не слушал и на этот раз, когда старший омега в последние моменты пытался остановить его доводами о том, что Чонгук о нем даже не знает, он не помнит его, что ему эта помощь не нужна, что взамен Тэхён не получит ничего, кроме сломанного навсегда и кровоточащего сердца, потому что его глубокие чувства для Чона останутся вечной тайной, и даже если нет, даже если Тэхён признается, откроется, они не созданы друг для друга — Тэхён живёт на Небесах, Чонгук — на Земле, а это значит, что им никогда не быть вместе. Тэхён, боялся Джин, позволив себе спуститься один лишь раз, может сделать себе больно на всю жизнь, так как больше спуститься не сможет и вынужден будет лишь наблюдать за жизнью Чонгука с небес. Один раз вкусив, распробовав и поняв, насколько это сладко, Тэ не сможет забыть этого, а душа его будет метаться меж Небом и Землёй. Этого ли недостаточно для того, чтобы понять, что усилия Тэхёна, его жертва — бессмысленны? Однако юноша, горящий сердцем, не слушал.       Знал, что ему дан лишь один раз, знал, что более он не сможет быть рядом с Чонгуком, знал, что это первый и последний раз, знал, что альфа его забудет однажды, решит, будто он был его сном, сотрёт из своей памяти, и где-то в глубине души понимал, что расставаться будет больно, что покидать мужчину, на миг обретя его и почувствовав, будет подобно боли, вызванной вырванным сердцем. Однако юноша решил, если это поможет альфе, значит, все не зря. Даже если ему будет больно. И он, собираясь отдать Чонгуку кусочек собственного сердца, исцелить им кровоточащие внутри альфы раны, не думал о том, что хочет получить взамен — достаточно будет и того, что душе мужчины станет чуть легче. Он готов отдать всего себя и обречь себя на вечное одиночество, главное — вновь увидеть на устах уже императора улыбку.       И он, не имеющий более сил ждать и терпеть, не имеющий сил оставаться в стороне и закрывать глаза на происходящее, не имеющий желания ничего не предпринимать, когда повлиять может, не имеющий сил наблюдать за страданиями любимого, вопреки беспокойству старшего брата спустился с Небес ради Чонгука, ради нового императора, ради того, чтобы дать его неспокойной душе необходимый покой, который позволил бы ему не только справиться с болью, но и двигаться вперед. И Тэхён, если верить суждениям брата, зашёл слишком далеко в своей готовности жертвовать ради любимого человека, но он не жалеет, что совершил содеянное. И он не считает, что зашёл слишком далеко, потому что уверен — ради любви, горящей в его сердце, можно пожертвовать чем угодно, а то, что он сделал — заменил часть покалеченного сердца Чонгука на свою, чистую — малое из того, что он мог сделать ради того, кого любит всем сердцем. Он сделал бы ради Чона все, что может, и, если бы это было возможно, отдал бы ему свое сердце и принял бы его страдания, лишь бы знать, что альфа в порядке.       Он преодолеет любую боль, если это поможет императору справиться с тоской по родным людям, если это поможет ему встать на ноги и стать более сильным. Именно за этим Тэхён спустился — дать нуждающемуся в поддержке альфе ласку и заботу, сочувствие, утешить его, но, в первую очередь, забрать чужую боль через древний обряд первого поцелуя, о котором ему поведала ведьма на небесах. Обряд, призванный забрать боль человека и связывающий людей, участвующих в нем, нерушимой связью. Обряд, словно бы заменяющий часть сердца одного на часть сердца другого, обряд, призванный для обмена половинок сердец, призванный связать и объединить их души так крепко, что никто и никогда не сможет разорвать — он издавна проводится во время свадьбы, но бывают и исключения. Случай Тэхёна — исключение из давно устоявшихся правил, и омега, даже под угрозой связать свою судьбу с судьбой Чонгука навсегда, понимающий, что однажды это приведёт к никому не известным последствиям, но осознающий, что, подарив ему часть своего сердца, облегчит чужую боль, забрав её себе, был готов пойти на это, зная, что, отдав кусочек своего сердца альфе и связавшись с ним узами, которые никому разрушить не под силу, установив между ними крепкую связь, никогда не сможет обрести счастья ни с кем, кроме него, а, значит, обрекает себя на одиночество. Но Тэхён готов отдать все, даже больше — самого себя, свой первый поцелуй.       И все шло как нужно — альфа, сломленный болью, отчаявшийся и ищущий любой поддержки, готовый принять любую помощь, легко подчинялся, не задавал слишком много ненужных вопросов, получение ответов на которые отняло бы у них много времени и отвлекло бы юношу, и Тэхён провел обряд успешно, о чем свидетельствовала образовавшаяся в его груди лёгкая, ещё еле ощутимая, но разрастающаяся тяжесть. Однако что-то пошло не так, и омега не понимает, в какой момент поцелуй из обрядового превратился в нечто большее, когда альфа, уже привязанный к нему, позволяет себе касаться губами уже его шеи, пьяно вдыхает сладкий жасминовый аромат чистого тела, тычась носом и удовлетворённо урча, пока юноша, стараясь уцепиться за остатки сознания и не позволить себе утонуть в этом слишком глубоко, оттягивает его длинные смольные волосы и запрокидывает голову, тяжело дыша, прикрывая глаза от блаженства и теряя связь с сознанием. Его тело, никогда и никем до сих пор не тронутое, сгорает от страсти, просит больше, но император не заходит дальше глубоких влажных поцелуев и россыпи комплиментов в омежьи губы, пока юноша неловко и робко ввиду своей неопытности и лёгкой застенчивости подаётся навстречу манящим ласкам.       Их притягивает друг к другу неведомыми силами, и они не смеют противостоять, даже не задумываются о том, откуда в душах столь крепкая уверенность в другом, незнакомом человеке. Даже Тэхён, знающий намного больше, чем Чонгук, не может противостоять нитям, связывающим их, не может противостоять внутренним желаниям, не может обуздать самого себя. Даже для него внезапное притяжение и ощущение правильности, когда они совершают запретное, остаётся загадкой.       Их губы вновь сливаются в ласковом поцелуе, а альфьи захватывают в плен омежьи, проникая в чужой рот языком и сплетаясь с чужим, податливым, и когда омега, прижатый спиной к толстому стволу садового, с раскидистыми ветвями и резными листьями дерева, сдавленно стонет в поцелуй и цепляется за крепкие плечи тонкими пальцами, император отстраняется, тяжело дыша, с трудом не возобновляя поцелуй и не понимая, откуда внутри него появилась привязанность к юноше, которого он знает не более получаса, которого никогда ранее не видел, но который кажется странно знакомым. Откуда в нем слепая уверенность, что юнцу с необычайно светлыми чистыми глазами и длинными, серебристыми волосами можно доверять?        — Вы снова задаётесь вопросами, Ваше Императорское Величество, — омега, распаленный, краснощекий, с трепещущими ресницами и до сих пор хватающийся за плечи альфы, робко улыбается, осознавая, что все его планы рушатся — он хочет рассказать альфе обо всем, хочет, чтобы тот не отпустил его, не позволил бы вернуться на небо, не отдал бы отцу и присвоил бы себе. Желание остаться рядом, пленительные темные омуты опьяненного императора, распаленное тело, тянущееся к альфе, душа, связанная с ним навечно, не позволяют юноше исчезнуть так же внезапно, как он появился. Он не знал, что узы, которые их связали, будут столь мощными и крепкими. Однако он знает, что после пожалеет об этом, и не раз, но все же решает остаться ещё ненадолго, краем сознания припоминая слова брата о том, что, испробовав, он не сможет более отказать себе в удовольствии, и все же соглашаясь с Джином. — Думаю, я все же смогу дать вам некоторые ответы, — омега, пленяя взглядом глубоких небесного цвета глаз, берет легко поддающегося ему императора за руку и уводит вглубь сада, ближе к скрытому пруду — знает, что это одно из любимых мест альфы.       Место, где ивы, посаженные вокруг, словно поклоняются воде, склоняя свои ветви к ней, место, где Чонгук проводил так много времени, что каждый камень, каждое дерево, каждый цветок впитал в себя его мысли, мечты, желания. Место, которое Тэхён любит так же, как альфа. Место, которое, Тэхён чувствует, принимает его безропотно, словно доверяет. Он усаживается прямо на траву, спиной опираясь на ствол ивы и вдыхая свежий аромат трав, его окружающих, и воды, а после жестом зовёт альфу к себе, нежно улыбаясь и позволяя себе те вольности, которые бы никто не позволил себе рядом с ним: когда Чон усаживается рядом, омега тянет его на себя и укладывает чужую голову на свои колени, позволяя пальцам забраться в длинные тёмные волосы, дабы расслабить после долгого и, Тэхён знает как никто, напряжённого дня. — Что бы вы хотели узнать? Спрашивайте всё, что угодно, Ваше Императорское Величество.        — Почему мне кажется, что мы уже встречались раньше? — это первое, что спрашивает альфа, глядя в его глаза, и Тэхён только теперь осознает, что будет труднее, чем он предполагал, и что Чонгук и правда не так прост — он не стал спрашивать очевидное. Но как объяснить необъяснимое? Омега, вглядываясь в глубокую темноту мужского взгляда, задерживает дыхание, осознавая, что Джин был все же прав. Ему никогда не выбраться из чужих омутов, никогда не забыть Чона, никогда не забыть этой ночи, сладкой и горькой, и от осознания сердце обливается кровью, а сам омега старается вобрать в себя каждый вдох альфы, запомнить каждую морщинку, запомнить всё, пытается насладиться так, чтобы хватило на всю жизнь, при этом зная, что не хватит, всегда будет мало. — Вы кажетесь мне знакомым, но я никак не могу вспомнить, где мы могли видеться ранее, — Чон, словно вновь пытаясь вспомнить, хмурит брови, вглядываясь в лицо юноши ещё глубже и пытаясь понять, где мог видеть светящуюся изнутри серебристым кожу и глаза. Где он уже испытывал ощущение полного покоя и уверенности в том, что находящемуся напротив можно доверять? Такое ощущение, что они с омегой очень близки, словно связаны, как бы странно это ни было.        — Мы и правда виделись с вами ранее. В ваших снах. Я не позволял себе приходить к вам часто, так как это запрещено, и обычно это случалось очень редко, поэтому удивлён, что вы помните меня, — омега, не скрывая радости, улыбается. То, что Чон помнит его и время, которое они проводили вместе в снах, заставляет тэхёново сердце трепетать и сжиматься слишком часто, и он задыхается от накрывающего тепла. Он всегда был уверен, что они с альфой предназначены друг другу, и то, что он помнит его, не является ли доказательством? Если бы их души не были связаны, помнил бы он? Говорят, что связь между целующимися не может образоваться, если между ними не были предопределены связующие нити, если души не были соединены ранее самой Вселенной, и Тэхён не знает, как возможно случившееся. Каким образом стоящие выше них силы Вселенной связали его с Чонгуком против всех существующих запретов?        — Значит, то, что происходит сейчас — очередной сон? Я снова забуду вас? — Тэхён, не спешит отвечать, сплетает пальцы с чонгуковыми и медленно играет с ними, стараясь запомнить тепло чужой кожи и прикосновений надолго, чтобы сохранить в памяти и помнить всю жизнь. Где-то в глубине души что-то снова ломается, когда он осознает, что это единственный раз, когда он может почувствовать альфу, единственное их общее воспоминание, которое со временем потускнеет и превратится в пыль для них обоих. И лучше бы это был сон, фантазия или мечта, чем реальность, потому что хочется больше. Так, как юноша ощущает себя рядом с альфой, он не ощущал себя ещё ни с кем. Никто не прикасался к нему так, никто не смотрел на него так, словно он — центр жизни. Чонгук — единственный, чья ласка вынуждает его испытывать одновременно и наслаждение и боль от того, что они ограничены одной лишь ночью.        — На самом деле это не всё, и есть ещё кое-что, о чём я, возможно, когда-то расскажу вам, — он словно сам себе даёт надежду на то, что вернётся. — Возможно, что вы вспомните и сами, но, полагаю, этого не произойдёт, так как вы были ещё слишком юны, — альфа хмурится. — Одно я могу сказать точно. На этот раз все происходит по-настоящему, — отвечает юноша. — Более, чем по-настоящему, — омега сплетает пальцы с чужими, находя, что Чонгук следует за каждым его движением, словно на уровне подсознания движется навстречу. — И это невероятно. Я до сих пор не верю, что вы сейчас передо мной, что мы можем чувствовать друг друга… Вам стоит запомнить сегодняшнюю ночь точно так же, как запомню её я, так как это единственный раз, когда я смог спуститься.        — Значит ли, что это единственный раз, когда я могу увидеть вас? — юноша кивает в ответ, наблюдая за мерцающими над прудом и отражающимися в нем светлячками. — Что, если я не хочу, чтобы это был первый и единственный раз? — омега удивлённо опускает взгляд на альфу. Он не ожидал услышать такое, и его сердце замирает на секунду, когда взгляд находит в чужом то, что никогда и не надеялся увидеть — тепло и нежность. Они не яркие, словно свет звездопада, не пылающие, словно солнце в закате, но ещё только зарождающиеся в уже соединенной с тэхёновой душе альфы. Зарождающиеся, но обещающие гореть. — Что, если я хочу, чтобы это повторилось, и не раз? — в тёмных омутах императора загораются огни, и Тэхён готов утонуть и сгореть в них, лишь бы не думать о мучающемся от острой боли в груди сердце, о том, что это единственный раз, когда он может почувствовать Чонгука телом.       Он знает, что в словах альфы нет и капли здравого смысла, что он и сам не понимает, что говорит, что все это — результат их соединённых душ, но так же юноша знает, что без настоящих чувств связь бы не состоялась, что одного лишь ритуала для полной привязанности мало. Чувства после совершения ритуала проявляются лишь в том случае, если связанные были соединены ранее, если они были предназначены друг другу намного раньше, чем состоялся союз, намного раньше, чем они были рождены. Чувства никогда не зарождаются из пустоты, и на небесах знают, что каждому человеку, каждому существу суждено найти предназначенного, связь с которым настолько сильна, что люди ощущают её, встретившись лишь единожды. Тэхён все это знает, и это ранит его давно соединенное с чонгуковым и тянущееся к его вопреки всем запретам сердце. Как так вышло, что Вселенная соединила несоединимое? Быть может, старушка решила поиграть и повеселиться, посмотрев на их страдания? Может быть, их соединенные души — результат неудачи или случайности? Ошибка? Эксперимент?        — Я бы тоже хотел увидеть вас вновь, — Тэхён тяжело вздыхает и смотрит ввысь, туда, где мерцают бесконечные звезды. Сейчас ему кажется, что он не знает ровным счётом ничего, и он не уверен ни в одном из своих знаний. — Однако наши желания бессильны перед глубинами Неба, Ваше Императорское Величество, и, увы, не нам решать, встретимся ли мы вновь. Это не в наших силах и возможностях, и как бы наше желание встретиться вновь ни было сильно, мы не можем. Спустившись к вам, я уже нарушил давний запрет, и, быть может, поплачусь за это, — Тэхён знает, что его исчезновение вряд ли могло остаться незамеченным, и это лишь вопрос времени, когда отец сочтет необходимым пресечь его желания и капризы. Даже если он и из императорской семьи Небес, даже если у него есть силы покинуть небо, спуститься на землю, ему никогда не позволят делать это вечно. Отец не позволяет спускаться на землю никому, объясняя это скрывающейся в союзе людей с небесными жителями опасностью, и за сто семьдесят девять лет, прожитых Тэхёном, он сам ни разу не спускался на Землю, при этом имея на то силы, не говоря уже о других его братьях.        — Тогда, в следующий раз могу прийти я, разве нет? Если нельзя вам, то приду я, — Тэхён нежно улыбается на пыл альфы и даже посмеивается, прежде, чем сказать, что не в его силах будет подняться на Небеса. Увы, Чону никогда не будет под силу подняться — люди слишком слабы для того, чтобы узреть их мир, для того, чтобы найти в пространстве прореху, позволяющую перейти из одного мира в другой. Разум обычного, земного человека слишком ограничен для того, чтобы понять глубину неба. Так было всегда, и это нерушимо — людей не изменить, и об этом знают все.        — Обычные люди, такие, как вы, не имеющие тех сил, которые имею я, не могут подняться туда, где я живу, даже если вы император, — Тэхён вновь поднимает взор к Небу, тёмному, глубоко синему, вглядывается в его бесконечность и указывает пальцем туда, ввысь, недостижимую для Чонгука, как бы он ни пытался достичь её. — Вы, я знаю, давно слушали рассказы вашей матери об ином мире, и, должно быть, многое знаете о нем. Посмотрите туда, где светят далёкие для вас звезды. Я пришёл оттуда, где все несколько иначе, чем в вашем мире, оттуда, куда вам никогда не подняться, из того места, которое никому из людей никогда не суждено увидеть. Увы, вам не под силу подняться на Небеса.        — Так значит, вы пришли с Неба, — альфа внезапно поднимает руку и накрывает ей щеку юноши, ласково оглаживая и наконец-то понимая, откуда в омеге его неземное очарование и исходящий изнутри свет. Удивительно, но ничто внутри альфы, который с самого детства единственный из братьев верил в рассказы матери, не опровергает тот факт, что Тэхён пришёл не из его мира. Наоборот, все встаёт на свои места, и теперь он понимает больше, чем понимал до этого. Тэхён же в ответ на прикосновения ластится, стараясь вобрать в себя всю чонову нежность, чтобы хватило навсегда. Ему хочется взять от ночи всё, что может, хочет почувствовать всё так глубоко, чтобы ощущения прикоснулись к самым глубоким закоулкам его души. И знает, что не хватит, знает, что будет безумно скучать, знает, что сердце, связанное ритуалом с альфьим, тянущимся к его, всегда будет несчастно. — Но зачем вы спустились? Я знаю мало, но мать некогда рассказывала мне о запрете, о том, что вам, жителям неба, запрещено связываться с людьми.        — Вам было больно, — по омежьей щеке стекает слеза, когда он вспоминает о том, как мучился Чон, и мужчина, желающий облегчить чужую грусть, тут же ласково подхватывает её большим пальцем, стирая. Его сердце становится тяжелее, а душу словно прокалывают тысячью кинжалов — он отзываются на установившуюся связь, и Чонгук не знает, почему, но ему тяжело видеть чужие слёзы. — Я не мог оставаться в стороне, и потому спустился. Это было выше моих сил — наблюдать за тем, как вы мучаетесь. И я решил, что приду лишь раз, один раз, чтобы помочь вам, а после вновь уйду, чтобы никогда не вернуться. Но теперь… Мне кажется, я не вынесу разлуки и спущусь вновь. И ещё, и ещё раз. Это невыносимо — осознавать, что я не увижу вас более, Ваше Императорское Величество, — шепчет юноша, а его светлые глаза блестят в ночи. — Мне бы хотелось быть рядом всегда, и если бы я мог, если бы отец разрешил мне… — альфа стирает слезы с чужих щёк, а когда они не прекращаются, встаёт с чужих колен и, поддаваясь внутренним желаниям, нависает над юношей и сцеловывает солёные слезы, обнимает и прижимается ближе к дрожащему от слез омежьему телу.       Тэхён же цепляется за альфьи крепкие плечи, позволяя себе побыть слабым ещё немного — мгновенье перед тем, как снова станет сильным. Он, в порыве чувств и обострившихся ощущений накрытый слезами и испепеляющей, разрывающей душу болью, не замечает, как Чонгук меняет их местами и как усаживает его, вздрагивающего от непрекращающихся слёз, на свои бёдра, обнимая и позволяя намочить шёлковую одежду, позволяя цепляться за свои плечи и искать опоры, пока сам поглаживает омегу по спине. Тэхён же, забывающийся в своей боли, накрываемый мыслями о будущем без альфы, понимает, что не сможет без него. Не сможет более без его аромата, не сможет без бездонных очей, ласковых взглядов, прикосновений, жарких поцелуев. Не сможет без него. Он необходим ему как воздух. Чонгук в его сердце надолго, Чонгуку от него даже ключ не нужен — он сам им является, и двери тэхёновой души всегда открыты для него одного.        — Поцелуйте меня, — юноша внезапно привстает, его глаза до сих пор полны слёз, а губы распухли и раскраснелись от того, что он вечно их кусает, пытаясь боль душевную заменить на физическую. Чонгук вглядывается в светлые очи омеги, находя в них отчаяние и непреодолимую тоску, накрывает щёку юноши ладонью и гладит, не может понять, почему сердце кровоточит, почему ему так невыносимо тяжело от чужой боли, но перед страхом чужих слёз забывает об этом, потому что первостепенной целью становится успокоить важного сердцу человека, и медленно тянется вперёд, накрывая чужие влажные и солёные губы своими. Кто он такой, чтобы противостоять желаниям этого омеги? Всё нутро его шепчет о том, что он должен сделать всё для его счастья, всё, что он попросит. И он ласкает, прижимает к себе, целует медленно, нежно, растягивает удовольствие и дарит необходимое Тэхёну тепло, стараясь вложить в поцелуй все свои вспыхнувшие чувства, а юноша подчиняется, ластится, тянется навстречу жару, позволяя альфе больше положенного, и больше просит до тех пор, пока обессиленный слезами и спуском на Землю не засыпает на альфьей груди, цепляясь за красный шёлк его одежды.       Чонгук же, за месяц после смерти семьи ставший ожесточённым и грубым, Чонгук, забывший о тепле, ласке и нежности, которую некогда получал от матери, Чонгук, вставший против всего мира после того, как остался в полном одиночестве, Чонгук, всегда ценивший семью, но осиротевший, потерявший всех, кого любил у себя на глазах, Чонгук, которого во дворце боятся, как грома, Чонгук, на которого глаза поднять не осмеливаются, Чонгук, вынужденный быть холодным императором, вынужденный забыть себя прошлого и стать другим, тем, от которого у самого холодок по спине пробегает и кровь в жилах стынет, утешает вздрагивающего во сне омегу, поглаживает по спине, пока юноша жмётся к нему и всё крепче ухватывается за шёлк, словно боится, что он пропадёт. Альфа, душу которого во дворце считают потерянной, в клочья растерзанной смертью, почерневшей, не способной на нежность, с осторожностью обнимает омегу, укладываясь на бок и с улыбкой, которая касается его губ впервые с момента потер близких, отмечая, что юноша тычется носом в его шею, ладошки укладывая на его крепкую грудь. Чонгук, подчиняясь порыву и инстинктам, осторожно прижимает хрупкое тело к себе, ощущая, как тёплый уголёк в груди согревает всё тело. Он, как ему самому казалось, разучившийся чувствовать, оставляет ласковый поцелуй на макушке Тэхёна, чтобы после самому провалиться в впервые за месяц спокойный и безмятежный сон, охраняемый присутствием юноши.       Тэхён открывает лучшее в нём, возрождает душу, загнанную в угол, изуродованную и искалеченную болью потери, помогает вспомнить самого себя, прошлые, выброшенные в пропасть отчаяния мечты. Чонгук, сам того не сознавая, ощущает привязанность и ответственность за судьбу незнакомца, и он, этой ночью став прежним собой, облегчивший ношу, сбросивший оковы с рук, ощутивший себя более свободным, вспомнивший о главном, ощущает, как сердце в его груди, встревоженное, вырванное из глубин его сознания, где он его закопал от самого себя, колотится слишком бешено. Одиночество, переполнявшее его душу, теперь не ощущается так остро, а душа не бьётся в охватывающей её жажде свободы, единственным объяснением становится юноша, столь чистый, невинный, чья душа приняла на себя слишком много. Чонгук с трепетом в сердце наблюдает за трепещущими во сне густыми ресницами, веером спадающими на щёки, покрытые румянцем, рассматривает каждую мелочь небесного жителя, которого видит в первый, но почему-то, даже вопреки словам самого юноши, как ему кажется, не в последний раз, стараясь вспомнить все легенды, рассказываемые его матерью на ночь.

Твой нежный поцелуй, что забрал мою боль, связал твою душу с моей Я пройду сквозь боль и звёзды, что так ярко светят, чтобы вновь увидеться с тобой

***

      Ночные сумерки, накрывшие сад вечером, уже расступаются, уступая место раннему утру, которое окутывает спящих густым влажным туманом. Воздух из глубоко синего постепенно окрашивается в мягкий сиреневый, а звёзды на небе медленно гаснут одна за другой, прячутся за покрывшими небо перистыми, легкими, высокими облаками. Рыба чуть слышно плещется в пруду, трава, окутывающая их, слегка колыхается, ласкаемая свежим ветерком, птицы в императорском саду уже заводят свою песню, равно как и цикады, шуршащие и стрекочущие в траве, когда Тэхён, до сих пор спавший, уткнувшись в изгиб жилистой альфьей шеи, сонно разлепляет глаза и некоторое время почти не двигается, не позволяет себе нарушить утреннюю тишину и покой в душе, лишь жмётся к Чонгуку, вдыхая древесно-мускусный аромат с закрытыми глазами и позволяя себе прикасаться губами к коже альфы на шее. Он не замечает, когда губы касаются уже чонового лица: острых скул, придающих альфе суровости, прикрытых век, густых бровей, высокого лба, носа с горбинкой, и в самую последнюю очередь сухих губ.       Омега упивается горечью и сладостью момента, бесконечно целует спящего глубоким сном альфу и надеется, что он не проснётся ещё долго — так у него, у Тэхёна, ещё будет некоторое время для того, чтобы быть рядом, потому что после пробуждения Чона он должен будет исчезнуть из его жизни раз и навсегда, потому что иначе не позволит себе уйти — слишком велик соблазн быть рядом с альфой, который, Тэхён уверен, не отпустит его. Но как найти силы покинуть того, к чьему сердце тянется своё собственное, дрожащее в груди от одного лишь взгляда на альфу, от одной лишь мысли, что он, волнующий его душу, так близко, от мысли о том, что их связь укрепилась, и это не могло произойти без причины на то. Тэхён, когда спускался с целью провести на Земле лишь ночь, даже предположить не мог, что покидать любимого человека будет так трудно, не думал, что грудь будет разрывать от боли, а где-то на задворках сознания совесть будет шептать о том, что это предательство собственных чувств. Это намного сложнее, чем он думал, и только теперь юноша в полной мере осознаёт, что имел ввиду Джин, когда говорил о том, что, однажды попробовав, оказаться уже не получится.       Он только теперь осознаёт серьёзность совершённого, ощущает себя неправильным, но при этом что-то шепчет ему о том, что это нормально, случившееся в порядке вещей и должно было однажды произойти — это был лишь вопрос времени. Тэхён, вопреки осознанию того, что его поступок не будет понят, что, если не сейчас, то однажды узнав, родители, у которых он не спросил разрешения на преступление запрета, будут в нём разочарованы, ощущает себя по-настоящему счастливым. Ему кажется теперь, что он доселе не был счастливым и не знал, что такое счастье. Лишь теперь, познав боль расставания с родным сердцу человеком, он в полной мере ощущает себя счастливым от того, что смог почувствовать тепло Чонгука наяву, чувствует, словно ему добавили сил, словно он способен на что угодно, и теперь, когда всё свершилось, он не боится ничего, ни гнева отца, ни ожидающей боли, когда наглядеться на спящего альфу, обнимающего его за талию, не может. И вместе с этим только теперь омега понимает весь груз ответственности, который взвалил на себя и должен будет понести, когда вернётся, тяжести, которая будет с ним до конца, которая будет напоминать о себе болью в сердце от невозможности быть рядом с тем, кто отныне связан с ним душой.       Связанные невидимыми нитями, должные рука об руку идти вместе, быть друг другу опорой и поддержкой, но не имеющие возможности быть вместе, если верить легендам, умирают со временем от боли, и когда умирает один, более слабый, умирает второй, потому что каким бы сильным духом он ни был, его мир рушится, когда во Вселенной исчезает тот, кому было подарено его сердце.       Тэхён, вспоминая об этой легенде, достоверность которой никому не удалось доказать, которой никто давно не верит, о которой все забыли, но о достоверности которой рассказывают старейшины, думает о том, что если она и отражает правду, то первому суждено умереть ему — он не выживет без Чонгука. Его чувства более крепки, пустили корни и разрослись по всему телу цветущим деревом, когда как альфа лишь привязан к нему, но ещё не осознаёт связи, ещё не осознаёт случившегося, а потому его чувства лишь зарождаются, и укорениться они смогут лишь в том случае, если Тэхён будет рядом. Но его не будет. Чонгук забудет, решит, будто это был сон, даже не вспомнит об их ночи счастья, когда души нашли друг друга, когда давнее предсказание о том, что предназначенные всегда, так или иначе, будут находить друг друга, сбылось. Для него эта ночь станет ничем, окутанной туманом и волшебством, которое ему не суждено понять. Однако же Тэхён надеется, что если связь в душе императора не укоренится, это будет значить, что, если он и покинет жизнь, то Чон останется живым, будет дышать и видеть как прежде. Его душа останется не потревоженной до конца, он никогда не почувствует тревоги за Тэхёна — так омеге сказали, и он верит.       Тэхён со слезами на глазах оглаживает ничем не обеспокоенное лицо Чона — его присутствие рядом с Чонгуком отогнало все кошмары, которые снились альфе с того самого дня, когда всю его семью лишили жизни, и омега хотел бы всегда контролировать сны императора, отдал бы всё за обретение подобной силы, потому что как никто другой знает, что это очень тревожит мужчину и мешает принять случившееся и найти силы жить новой жизнью, а не цепляться за старые, тяготящие воспоминания, но, увы, не может. Когда бы он являлся Чону во снах, все они заканчивались ужасным, все дороги вели к одному — встрече со смертью, от которой альфе чудом удалось сбежать. Что бы Тэхён ни делал, как бы ни менял сны Чона, в конце концов смерть находила его везде, продиралась через тонкую, восстановленную омегой, оболочку сознания и напоминала о себе страшными воспоминаниями, из-за которых альфа ни разу за месяц не отпустил клинка во сне, из-за которых душа его почернела, из-за которых он, вынужденный с этого момента быть сильным, непоколебимым, кричал от страха, просыпаясь со слезами, пока Тэхён, выбравшийся из его сна, молча, обессиленно проливал слёзы в свою подушку там, на небесах, наблюдая за происходящим и не зная, как помочь императору — это не в его силах, и это душило его. Теперь, зная, что он подарил императору хотя бы одну спокойную ночь, не побеспокоившую его появлением воспоминаний, его душа находит успокоение. Возможно, их связь позволит Тэхёну отгонять кошмары — омега слышал, что связанные души и последствия связи намного глубже понимания даже жителей неба.       Юноша вновь касается губами чоновых в ласковом, робком поцелуе, пока его слёзы омывают чужое лицо, а руки вкладывают в чужую подвеску в виде серпа месяца — оберега от плохих сновидений. Он не уверен, поможет ли, не уверен, оставит ли альфа его себе, но если есть хоть малейший шанс на то, что он, заговорённый против кошмаров, оберег, в который вложена часть сил Тэхёна, оберег, всегда бывший рядом с самим омегой, поможет, сбережёт спокойный сон Чонгука, он обязан попробовать воспользоваться им. Обязан предпринять всё ради того, чтобы помочь императору, даже будучи на небе. Тэхён оглядывается на расступающийся туман, легонько прикасается кончиками пальцев к высокой траве, скрывающей их с императором, вдыхает сладкий аромат свежего утра, прикрывает веки, вслушивается и старается сохранить ощущения в памяти надолго, если не навсегда, чтобы тешить себя воспоминанием и возвращаться к нему, когда станет тяжело, чтобы воссоздавать картинку такой, какой она была: сонный, просыпающийся сад, Чонгук рядом, полная тишина, дарующая умиротворение в отличие от той, которая окутывает Тэхёна по ночам на небесах. Та тишина другая, она держит в вечном напряжении и не даёт расслабиться ни секунды. Здесь же Тэхёну легко, и, быть может, это от того, что рядом находится тот, одно лишь существование которого дарует силы ничего не бояться и быть верным лишь самому себе, быть самим собой.       Но время неумолимо идёт, бежит, скачет, словно спешит разлучить их, как будто создано было для этого, а Солнце, Тэхён знает, ощущает это, встанет совсем скоро, и до того, как его первые лучи коснутся Земли, он должен исчезнуть из жизни Чонгука и вернуться обратно, наверх, туда, в скрытый от ненужных, непосвящённых глаз мир. Мир, за разгадку тайны которого многие из тех, кто знает о нём на Земле, отдал бы всё. Мир, который Тэхёну, всегда ощущавшему отдалённость от места, в котором родился, теперь, после пребывания его на Земле, живой, шумно дышащей, вечно меняющейся, на Земле, по которой ходит тот, в чьи руки омега собственноручно вложил сердце этой ночью, кажется чуждым и немилым. И так больно, что сердце разрывается, и омеге кажется, словно кто-то раздирает его изнутри, словно боль, окутывающая его, душит, от чего ему становится трудно дышать, когда он в последний раз целует императора шепчет «Я люблю вас» со слезами на глазах прежде, чем раствориться в рассеивающемся тумане и взлететь ввысь невидимой человеческим глазом пылью.

И я думаю, вы должны это знать, Что я не позволю этому случиться Я думал, что мне этого достаточно, Но я не хочу прощаться с вами

***

      Ласковые лучи утреннего, окрашивающего все в золото солнца пробираются сквозь прозрачный, почти невесомый тюль, колышимый свежим ветром и скрывающий кровать просыпающегося, только-только открывающего глаза после возвращения, ослабленного путешествием омеги. Юноша сонно моргает, воспроизводя в голове все то, что произошло ночью, и вспоминая, как сбежал от императора ранним утром, прежде, чем над землёй взойдёт солнце — днем возвращение на небеса невозможно. Омега вспоминает, как прошептал спящему альфа не ухо о горящих в сердце и душе чувствах, и застенчиво улыбается сквозь стоящие в глазах слезы, кончиками пальцев проходясь по губам, до сих пор алым от поцелуев, помнящим каждое, полное ласки и нежности прикосновение альфы, каждое его слово, в запале сказанное. Взгляд тёмных, отражающих небо и скорбь, затуманенных желанием очей, острые скулы, оглаживаемые тэхёновыми пальцами всю ночь, мягкие, тёмные волосы, в которые он самозабвенно позволял себе закрываться каждый раз, когда альфа, ища ласки, обращался к нему с поцелуями, голос, томный, ласковый, шепчущий ему комплименты — Тэхён помнит все. Каждый миг, проведённый рядом с тем, кого он любит так давно, с кем он впервые испытал всю глубину эмоций, когда тот, кого любишь, прикасается и доверяет, каждое сказанное альфой слово, каждый его вздох и эмоцию.       Он помнит каждую частичку боли, которую смог вырвать из груди альфы прикосновениями губ к чужим губам, помнит, насколько это было больно, и теперь, прислушиваясь к себе, ощущает за сто семьдесят девять лет ни разу не испытанную тяжесть, вызванную чужой скорбью и болью. В сердце покалывает и, если отдаться ощущениям, болит так, словно у Тэхёна вырвали его, чистое, невинное, а на его место поместили чужое, покалеченное и израненное. Чонгуково сердце. Мучающееся сердце человека, который стал для Тэхёна всем. Юноша вспоминает слова колдуна о том, что легко после поцелуя, призванного забрать чужую боль, не будет, и только сейчас осознает ответственность, которую так легко, сгоряча, когда сердце пылало от жажды помочь, согласился взять на себя, движимый отчаянием и желанием ослабить, забрать хоть каплю чужой боли, чтобы облегчить страдания любимого человека.       А больно было, и, когда омега покидал Землю, в последний раз позволяя себе рассмотреть лицо спящего императора, он, чувствующий необратимую связь между ними из-за проведённого через поцелуй древнего обряда, не смог сдержать пыл собственных чувств — поцеловал мужчину ещё раз, в последний, пока с щёк текли слезы. Расставаться навсегда, зная, что он однажды забудет, зная, что возможности одарить лаской больше не будет, зная, что заглянуть в глубокие очи будет невозможным, оказалось для Тэхёна слишком тяжёлым испытанием. Бросить того, с кем хочется быть рядом, чей аромат запомнился навсегда, кто раз и навсегда занял в его сердце место, с кем образовалась нерушимая, невидимая, но всесильная связь, равно предательству. Хуже, чем если бы он предал себя. Непростительно. И, когда он возвращался, слезы его не прекращались, падая на Землю дождём.       И сейчас, в мягком утреннем свете, омега прячет лицо в ладонях, проливая слезы и не имея шанса забыть нежность и ласку императора. Тэхён был готов ко всему, но не знал, что альфа почувствует родство их душ, не учёл, что, подарив частичку своего сердца, свяжет себя с альфой навсегда, передаст ему искру чувств, не учёл, что Чонгук будет цепляться за него так, словно он — самое дорогое, что у него осталось. Он не был готов к тому, что произошло, и сейчас, ощущая себя ещё более нужным для императора, жалеет о том, что вернулся домой.       И дом теперь для него перестал быть местом радости. Его дом теперь ниже, там, где чувства взлетают. Его дом там, где он.