И небеса падут к нашим ногам

       — Ваш язык такой интересный, — Тэхён с неподдельным интересом рассматривает иероглифы, написанные императором тушью и кистью, кончиками пальцев прослеживает движение, пока сидит у альфы на коленях за его низким рабочим столом. Ночь, уже глубокая, тёмная, укрывающая их мерцанием звёзд, врывается сквозь открытое настежь окно в сад сладостью, прохладной и свежестью, и там, в её темноте, если приглядеться, можно увидеть очертания огромной, спящей горы-великана, охраняющей покой императорского дворца. Чонгук, умостив подбородок на плече юноши, тычется носом в его шею, вдыхая сладкий аромат и изредка оставляя еле ощутимые поцелуи, пока принц Небес с интересом рассматривает картины, нарисованные Чоном. Всё на них лёгкое, воздушное, словно одним лишь взмахом кисти нарисованное, и омега с восхищением рассматривает каждый рисунок, нежно улыбаясь, когда альфа прижимает его к себе сильнее, глубоко вдыхая аромат. Они с каждой встречей узнают друг друга глубже, и с каждой встречей альфа ощущает, как его привязанность лишь растёт. Он скучает, безумно скучает, а когда юношу видит, ощущает, как всё самое светлое внутри него, что, казалось бы, угасло с потерей семьи, трепещет счастливо и просыпается, даруя надежду на лучшее.        — Мне казалось, мы говорим на одном языке, и я даже не предполагал, что вас так удивит то, как выглядит наша письменность, — Чонгук, слегка обескураженный и не понимающий, как омега может так удивляться, если они говорят на одном языке, хмурится. Так много вопросов кроется в Тэхён, и каждая, абсолютно каждая их встреча не проходит без того, что альфа узнаёт от омеги что-то новое, и это лишь привлекает альфу, который перебирает светящиеся золотым в свете зажжённых факелов волосы юноши и выдыхает его жасминовый, нежный аромат.        — Верно, мы говорим на одном языке, — кивает принц. — Языки Неба и Земли на самом деле одинаковы, но со временем, когда связь между мирами быда утеряна, так вышло, что в письменном виде они немного различаются… Наш язык более сложный в написании, и не один месяц уходит на то лишь, чтобы научиться писать на нём. Но ваш… Он другой. Словно упрощённая версия нашего, но при этом имеющая свои особенности и выглядящая необычно, даже привлекательнее, чем наш, — рассказывает юноша, слегка откидывая голову, когда Чонгук ведёт носом по его шее и еле ощутимо целует — устоять, когда омега так близко, невозможно, и он бесперестанно окутывает его нежностью, замечая, как загораются чужие щёки и как юноша, ни разу до сих пор подобное не испытывавший, никогда не чувствовавший тепла чужого тела, жмётся ближе. — Что здесь написано? — любопытство так и распирает, и Чонгук, накрывая его руку своей и ведя по слогам, отвечает:        — Мне он необычным в силу того, что я знаю и вижу его с самого детства, не кажется, но я рад, что вы считаете его таковым, — всё, что касается земного мира, кажется омеге необычным, точно так же, как и Чонгуку интересно узнать о мире, из которого пришёл Тэхён. Император, с радостью отмечая, что в глубине чужих глаз загораются искры, без конца рассказывает о новом, волнуясь, как отреагирует юноша в следующий раз, понравится ли ему, но каждый раз с удовольствием отмечает, что земной мир принцу Небес нравится, и нравится даже больше, чем его собственный. — Чон, — в ответ на заданный вопрос ведёт по первому слогу, пока носом сильнее тычется в чужую шею, — Чонгук, — ведёт по второму и третьему слогам, замечая, как тэхёновы глаза распахиваются в осознании. Омега, который только теперь понимает значение написанного императором слова, который только теперь понимает, насколько важно для него это слово, которое включает в себя множество чувств, эмоций и теперь уже тёплых воспоминаний, смотрит на иероглифы, стараясь запомнить, отпечатать в памяти навсегда.       «Чон Чонгук», которое раньше было чем-то недостижимым, высоким и далёким, пусть и притягивающим, но загадочным, причудливым, тем, чего ему никогда не коснуться, значит теперь намного больше, чем любое другое слово, и оно включает в себя столько эмоций, столько воспоминаний и чувств, что Тэхён почти задыхается от его важности. Чонгук — тёплые осенние ночи с дребезжащими на лёгком ветре листьями деревьев в саду, колышащий бордовую, с золотой россыпью вышивки ткань над кроватью императора, тёплые, изучающие прикосновения пальцев, мягкие, ласковые губы, осыпающие и обнимающие его поцелуями. Чонгук — трепещущее и мерцающее внутри Тэхёна нечто, что заставляет его чувствовать себя самым счастливым, так, как он раньше никогда себя не ощущал, это неизвестное, но приятное, даёт омеге понять, что здесь, в этом чужом, но интересном, принимающей его с распростёртыми объятиями мире, он живёт, по-настоящему живёт и дышит, ощущая Вселенную так остро и близко, как не ощущал ещё никогда ранее. Всё это — лишь малое из того, что он чувствует, потому что никакими словами не передать то возвышенное и заставляющее его идти на риск ради Чонгука, который за несколько встреч уже стал тем, кто занял в его сердце огромное место, и теперь его уже не выдрать, если только с корнем, заставив душу Тэхёна покинуть тело. По омежьему телу разливается мерцающее даже в самую тёмную, глубокую ночь тепло, когда он ощущает, как альфа снова целует его в щеку, осторожно прижимаясь к ней губами и ожидая, когда юноша пойдёт ему навстречу.        — Ваше имя выглядит так красиво, — говорит омега, ведя кончиками пальцев так, словно хочет впитать его в себя. «Чонгук», написанное земным языком, таким красивым, элегантным и тонким в исполнении императора, в его памяти отпечатывается так глубоко, так ярко и чётко, что омега на некоторое время теряется в мыслях. Имя Чонгука для него теперь не просто имя человека, который нравится, к которому он испытывает интерес, как это было раньше, пока он ещё не спустился с Небес к нему, чтобы стать ближе и связать его с собой. Имя Чонгука это что-то более важное, потому что оно принадлежит человеку, с которым связана его душа, человеку, с которым ему суждено быть вместе, человеку, который вызывает в нем бесчисленное множество эмоций и желаний, таких, которых ещё не возникало раньше, таких, которые впервые за больше, чем сто лет, заставляют его чувствовать жизнь. Человеку, объятия которого становятся для него настоящим домом. Столько смысла скрыто в этих иероглифах, вывеленных кистью несколькими минутами ранее, что омега ощущает, как его тело загорается, и его окатывает тёплыми волнами. — Невероятно, удивительно и противоречиво, как что-то столь маленькое, но красивое, может вмещать в себя столько смысла, — юноша, уловив желание альфы поцеловать его, от чего-то слегка нерешительно поворачивает голову, тычется носом в чужой подбородок, пока чужие тёплые, мягкие губы оставляют поцелуи на его лбу.       Чонгук поднимает его подбородок осторожно, медленно, а после всё, что чувствует Тэхён — жар чужого тела, прижимающегося к нему, обволакивающего его полностью, сливающегося с ним в одно целое, когда пальцы их рук и языки переплетаются. Альфа настойчиво, пылко и глубоко целует, в перерывах шепча о том, как сильно скучал и как мало Тэхёна, как много его хочется видеть, как сильно хочется, чтобы он остался с ним навсегда, чтобы всегда был рядом, а омега лишь поддаётся, прижимаясь губами к чужим и в поцелуе передавая Чонгуку то, что и ему самому мало, безумно мало, даже если сейчас альфа так близко. Они оторваться друг от друга не могут, и хотя целуют уже далеко не в первый раз, Тэхён ощущает, что его тело реагирует ещё ярче и насыщеннее, ощущает себя так словно в любую секунду может потерять контроль, словно что-то мощное, охватившее их тела, готово взорваться, пока их языки встречаются и гладят друг друга, а он постанывает, пуская по сильному телу дрожь от желания взять больше.       В эту ночь, Чонгук замечает, что Тэхён отчаянен и грустен больше, чем обычно. Даже в его улыбке и самых светлых эмоциях кроется печаль, кроется что-то тёмное и тяжёлое, и альфа чувствует это во всём: в его более глубоких мяслях, в туманном взгляде, в том, как он цепляется за него. Омега иной, и Чонгук, точно ощущающий его состояние, отмечает, что он стал более напряжённым, словно боится чего-то, цепляется за него так, словно ищет защиты, ещё более, чем обычно, жаден до поцелуев, и если обычно в их редкие встречи жадным был Чонгук, сегодня жадность Тэхёна в разы больше его. Кажется, словно на принца легла тень, и альфа не знает, как объяснить, но, должно быть, всё это из-за возникшей между ними связи, о которой ему рассказал юноша в прошлую их встречу, но он чутко ощущает тревогу в том, как Тэхён целует его, как будто омега боится чего-то столь ужасного, с чем они не в силах будут бороться, что будет намного сильнее их, что сможет разлучить их навсегда. Воздух между ними пронизан волнением и омежьим отчаянием, и Чонгук изо всех сил старается своим присутствием рядом, прикосновениями и поцелуями отвлечь юношу, но чем ближе утро, тем отчетливее становится неумолимо растущий в Тэхёне страх.       Тэхёна страшит не то, что боль причинить могут ему, его душу отяжеляет, страшит и гложет то, что по его вине больно могут сделать Чонгуку. Имел ли он право так рисковать чужой жизнью? Он не уверен, до сих пор не уверен. И отказаться от встреч с ним не может, потому что знает, что так альфе боль причинит. Он не может отказаться от них, потому что любовь к Чонгуку сделала его эгоистом, полным жажды и желания, и он не сможет без альфы, теперь уже не сможет, и только теперь он понимает, о чём ему говорил Сокджин, когда предупреждал о том, что, один раз попробовав, он уже не сможет остановиться. Без прикосновений, без взглядов, без поцелуев он уже не сможет, никогда не сможет, и сейчас, когда альфа целует его в ответ, мягко сминая губы, он понимает это ещё отчётливее. Омега, взявший на себя тяжесть ответственности за их любовь, погрязший в собственных страхах, путается и теряется.        — Вас что-то тревожит, звезда моя, — шепчет Чонгук, когда они отстраняются друг от друга, недалеко, так, что чувствуют смешавшееся дыхание. Тэхён оглаживает его скулы, челюсть, жмётся ближе, теснее, вдыхая альфий аромат и пряча страх в глазах, когда тычется в чужое плечо и чувствует, как неприятная, давящая всё его нутро, сжирающая его изнутри тяжесть лишь растёт. — Я чувствую это и беспокоюсь, — альфа ведёт ладонями по омежьему телу, скрытому серебристого цвета одеянием, и чувствует, как омега дрожит от пробежавшегося по его телу холода и слёз. Император, не задумываясь, подхватывает омегу на руки, чтобы отнести к кровати и уложить его, чтобы укрыть теплом своего тела и нежности, пока плачущий омега жмётся ближе и цепляется за него, впервые открывая кому-то свою слабость.       На Небесах не любят слабых, особенно среди королевской семьи — так их учат с самого детства, и именно поэтому зачастую они вынуждены сжигать в себе всё светлое и мягкое, потому что это, вызывающе в сердцах любовь — слабость. Любовь — слабость, и слёзы — одно из её проявлений. Именно поэтому там, наверху, Тэхён вынужден скрывать всё, что чувствует, и даже когда он один, даже когда рядом никого, он не имеет права позволять себе даже секундную слабость, потому что это повлечёт за собой ещё и ещё одну. И сейчас, когда горькие, отчаянные слёзы льются из его глаз, он прячется от альфы по многим причинам. Потому что не должен показывать кому-то свою слабость, наоборот, должен быть сильным, потому что никто и никогда не должен видеть его таким, потому что слабость — это плохо. Но так же он, не имеющий более сил скрывать в себе всё это, чувствующий, что Чонгук — тот, с кем можно почувствовать себя слабым, тот, с кем можно быть искренним, тот, кто примет его даже таким, сдаётся под натиском годами хранимой им боли, которая усилилась в последние дни.       Альфа, чувствуя, как его сердце болит за любимого человека, как тянется к чужому, желая его уберечь, желая забрать боль, целует его распущенные длинные серебристые волосы, гладит по спине, но, когда омега лишь плачет сильнее, а его боль уже чувствуется императором физически, чего он не может вытерпеть, он всё же заставляет юношу поднять голову и посмотреть на себя. В его глазах, чисто-голубых, столько боли, что Чонгук тонет в ней, в том, как сильно он хочет уберечь омегу от всего плохого, он тонет в том, что мало может для Тэхёна сделать, потому что они разделены, и у него нет сил, которые помогли бы им справиться со всем этим. Он — обычный человек, и что он может против Небес или Вселенной, о которых постоянно говорит омега, котрые имеют важное значение для него, а значит и для Чонгука теперь? Он — обычный человек, и всё, что он может — лишь быть рядом сейчас, укрывая его губы своими в мягком поцелуе.       Потому что чувствует, что это то, что сейчас нужно, потому что видит, как омега, накрытый отчаянием, жмурится, а слёз, когда они встречаются взглядами лишь на мгновение перед поцелуем, становится лишь больше. Мгновение, всего мгновение, в которое он понимает, что нужен сейчас Тэхёну, как никогда раньше, как он был нужен ему в ту ночь, когда они встретились впервые, и он целует, укладывает ладонь на чужую щёку и целует, пока не перебирается выше и не устраивается между омежьих ног, раздвинутых его же сильными руками без сопротивления. Он целует, обнимает его всем своим сильным телом, дарит тепло и оберегает, чувствует, как юноша цепляется за его плечи, позволяя вести в поцелуе, а потом чувствует внезапный толчок внутри, как что-то внутри него пульсирует, направляясь прямо к сердцу и пронзая его не сильной болью. Альфа хочет остановиться, но когда его губы лишь на мгновение отрываются от чужих, омега лишь сильнее на себя тянет, и они снова дарят друг другу поцелуи, пока тело мужчины пронзают крошечные точки боли то там, то тут, но всегда направляясь к сердцу.       Его искренняя любовь, страсть и желание спасти любимого человека, рождают в нём силы, силы, которым не дано родиться в обычном, смертном человеке, силы, которые обычный человек не может выдержать, потому что он не был создан для того, чтобы иметь их. Но Чонгук выдерживает, целует и забирает чужую боль себе.        — Не может быть, — шёпотом, поражённо произносит омега, когда альфа всё же отстраняется, даря юноше последний медленный поцелуй, тяжело дыша и утыкаясь в чужой лоб своим. Тэхён ласково гладит его челюсть, обнимает, прикасается, жадно, но легко, еле ощутимо, и Чонгук, заглядывающий в его глаза, видит, как они по велели, как больше не скованы болью, которую он видел в них совсем недавно. — Вы… Ваш поцелуй забрал мою боль, — его глаза мерцают, пока император вспоминает о рассказе Тэхёном о том, что поцелуи бывают целебными. Однако это ничего не объясняет, потому что альфа думал, что это работает лишь в одну сторону, что подобной силой обладают лишь поцелуи Тэхёна, так как он — существо более высшее. — Это невероятно! Я не думал, что человек может совершить подобное…       Тэхён, не в силах остановиться, когда шепчет последние слова в губы Чонгука, снова целует, подаваясь навстречу первым и жадно сминая альфьи губы своими. По телам обоих течёт мерцающее тепло, и Чонгук с удивлением отмечает, что теперь чувствует, как Тэхёну стало легче, когда омега внезапно привстаёт и, перекидывая одну из ног через альфьи бёдра, сделает его, на мгновение останавливаясь и, уперевшись в часто подымающуюся грудь Чонгука ладонями, выглядывается в блестящие глаза императора. Тёмные, на дне их горит плещущееся жаром желание, притягивающие и утягивающие, сверкающие в приглушённом свете — Тэхён теряется в их глубине, чувствуя, как воздуха внезапно не хватает, а внутри всё сжимается и после словно взрывается, трепещет и вырывается из него с новой силой, пока он задыхается от накрывших его ощущений. От осознания того, что Чонгук чувствует что-то сродни его чувствам, от осознания того, что каждый раз, встречаясь по ночам, они сближаются и привязываться всё сильнее, от осознания того, что его чувства взаимны, от осознания того, с каким восхищением и благоговением оглядывает его мужчина, укладывая свои широкие ладони на его бёдра, но не сжимая, лишь робко, словно боится, что Тэхён будет против, ведя ими к талии.       Чонгук — первый, кто относится к нему так, что Тэхён впервые ощущает свою ценность и важность, впервые ощущает, что его дыхание, чувства правда важны для кого-то, что его действительно искренне ждут. И Тэхён тает от той ласки и нежности, с которой альфа всегда прикасается к нему, пуская по телу бодрящие мурашки, как сейчас. Тэхён опускает смущённый взгляд, закрывает глаза и кусает губы, пока Чонгук ведёт ладонями по его телу, и это ощущается слишком реально. Он чувствует его так насыщенно, так близко и ярко, что внезапно охватившее его счастье захлёстывает. Чонгук, обычный человек, не имеющий особых сил, но любящий его, забрал его боль, и разве это не самое яркое доказательство тому, насколько сильны его чувства? Он нашёл в себе силы, необъятные и невероятные для человеческого разума, и всё это породила в нём искренняя любовь.        — Хочу целовать вас, — шепчет Чонгук и притягивает к себе, утягивая вниз и накрывая губы жмурящегося омеги своими, пока его ладони гладят его талию и медленно скользят к бёдрам. — Хочу целовать вас всю ночь, — он шепчет это в губы задыхающегося Тэхёна, прежде чем снова целует, пылко, жарко, страстно, медленно толкаясь языком навстречу чужому и сжимая бёдра жмущегося к нему юноши крепче, когда чувствует, как тот отвечает с не меньшим желанием. — Хочу целовать вас всегда, — и снова целует, пока пальцы ладоней пробирабтся под ткань омежьего одеяния и медленно, робко гладят нежную омежью кожу. Он обнимает его нежностью, запечатлевая время в бесконечных поцелуях, и Тэхён лишь поддаётся, чувствуя прикосновения чужих рук на ногах, и это первый раз, когда он оказывается раскрыт перед альфой настолько.       И он бы никогда не подумал о том, что близость, такая, когда вы ощущаете друг друга и изучаете по вздохам и взглядам, по выпущенным стонам и биению беснующегося в груди сердца, может быть чем-то настолько невероятным, чем-то настолько приятным, что он будет жаждать больше, пока его тело станет тяжелеть. Но именно это юноша чувствует, когда альфа поднимается, и он, сидя на его бёдрах, обнимает императора за шею, оглаживая широкие, мощные плечи, пока тот целует его шею, проводя мокрые дорожки языком к ключицам. Он ведёт одной ладонью по его руке, и после одеяние Тэхёна спадает с одного плеча — омега даже не успевает смутиться и закрыться, когда Чонгук снова и снова целует его горящую кожу, прижимая к себе, пока их запахи внезапно усиливаются.       Чонгук прикасается губами к плечу, сгибу шеи, приоткрытым ключицам, тычась в омежью грудь носом и вдыхая чужой аромат, когда Тэхён выгибается в спине. И альфе не нужны слова о том, что ему нравится потому что он видит это в пылающем взгляде впервые испытывающего нечто подобное омеги. И целует то медленно и неторопливо, заставляя омегу ёрзать на месте, то быстро, жадно и напористо, замечая, как ровная, смуглая кожа Тэхёна загорается золотым, когда он касается её. Омега в этот момент чувствует, как от места, где целовал альфа, по всему телу расходится жар, и он, чувствуя, как потяжелел, ощущая лишь томное и клокочущее, незнакомое, но приятное, хочет ещё. Всё, что ему нужно сегодня, сейчас — забравший его боль себе Чонгук. И всё, о чём он так долго переживал, чего он так боится, может подождать, пока время для них останавливается, и ночь налившаяся тёмным, глубоко-синим, укутывает их, пряча от чужого взора.       Он расскажет Чонгуку обо всём чуть позже, но сейчас, когда они так близко, ему хочется лишь одного — чтобы альфа никогда не прекращал целовать его, прикасаться к нему, сжимать его своими руками и укутывать нежностью и любовью.

***

      Ночь в танце с временем несутся мимо них стремительно, незаметно, укутывая своей свежестью, пряча их в темноте императорского сада от чужих глаз и даруя им часы, когда могут посвятить их друг другу, упиваясь нежностью и лаской, прикосновениями и поцелуями. Уже перевалило за полночь, и иногда юноша с тревогой поглядывает ввысь, в небо, сверкающее звездами, которое совсем скоро начнёт светлеть. Покидать Чонгука с каждым разом становится все сложнее, и омеге думается, что это потому, что они узнают друг друга все лучше, все больше, все глубже. Находят друг в друге сходства и различия, пишут имена друг друга иероглифами, чтобы после подарить свитки, заливисто смеются, когда Чонгук неосторожно марается в чернила, вымазывая в них и ярко улыбающегося омегу. Тэхёну отчаянно мало, и он чувствует, что Чонгуку тоже, когда они оказываются в саду для того, чтобы он показал свои способности альфе, и юноша за руку ведёт Чонгука к щамеченному ранее увядшему кусту нежных цветов.       Тёмное и необъятное небо возвышается над ними, мерцает звездами, плещется в отражениях их глаз, а деревья, еле слышно шумящие в высоте, укрывают их мглой, когда Тэхён едва ощутимо прикасается к сухим лепесткам увядших пионов самыми кончиками пальцев. На их концах зажигаются серебристые искры, и они на мгновение освещают лицо омеги и альфы, сосредоточенное и напряжённо ожидающее чуда. Глаза Чонгука, восхищенные, полные нежности, наполняются ярким светом, и Тэхён видит, как они мерцают, освещая все вокруг ярче, чем искры из его пальцев, когда он прикасается к лепесткам, легко оглаживая увядший, но возвращающийся к жизни цветок. И он оживает: его лепестки ощущаются на коже его пальцев невесомым и бесконечно мягким, и омега, тонко и чутко ощущающий природу, слышит, как цветок вновь вдыхает воздух. Юноша легонько касается оставшихся увядших белых бутонов, пока император с испугом, присущим людям, когда они видят чудо, но с искренним интересом и восхищением наблюдает за творящимся на его глазах невообразимым чудом.       Спустя короткий миг куст пионов, увядший ещё в июле, когда кончилась пора цветения, предстаёт перед Чонгуком свежим, обновившимся, молодым, словно только что расцвёл. Омега смущённо улыбается, замечая на себе полный восхищение и боготворения взгляд альфы и отводя свой в сторону. Он никогда не считал свою способность чем-то невероятным — подобные способности были у каждого принца, а некогда и у простых жителей Небес, поэтому для Тэхёна дать растению новое дыхание и шанс на ещё одну жизнь в порядке вещей. Здесь, на Земле, однако, это невероятно, и только теперь, видя на лице удивлённого альфы множество смешавшихся эмоций, он понимает, как сильно отличаются их миры. Там способность Тэхёна, хоть и редкая и ценная, не вызывала у кого-то столь явного восторга, её принимали, как данность, даже прятали, боялись, а здесь Чонгук, как чувствует омега, готов дать ему, все что имеет, даже больше того. Юноша, впервые ощущая себя особенным для кого-то, смущен, и когда альфа осторожно, словно несколько боится, касается его ладони, которой он дал цветку вторую жизнь, беря её в свою, мягкую и тёплую, он не решительно поднимает взгляд.       Чонгук завороженно наблюдает за омегой, поражаясь тому, сколько силы и могущества скрыто в этом хрупком на первый взгляд юноше. В его руках столь огромная сила, что Чонгук поражается и тому, как омега несёт все это в себе — он уверен, ответственность за подобного рода способность тяжела настолько же, насколько невозможным ранее казалось Чонгуку воскрешение. И это невероятно: Тэхён может вернуть к жизни, дать ещё один шанс одним лишь прикосновением. До сих пор это казалось чем-то невозможным, тем, что случается только в старых сказках, да и то не во всех, до сих пор это казалось чем-то страшным и запретным: как человек может влиять на жизнь и смерть, имеет ли он право решать, кому жить, а кому нет? Если Вселенная дала эту способность Тэхёну, не значит ли, что он достоиннести её, не значит ли, что она полностью доверяет ему, вручая в руки такую огромную по своей мощи силу, способ изменить все, если пожелает?        — Сколько ещё удивительного и необычного вы скрываете в себе? Каждый раз удивляете чем-то новым, — альфа притягивает смущённого столь ярким впечатлением императора омегу и тычется в его висок носом, перебирая распущенные длинные серебристые волосы. — Всё в вас: цвет волос, глаз, способность вернуть жизнь, как вы говорите, как ведёте себя, как смотрите, как чувствуете, как целуете — необычно и уникально, — шепчет он, когда юноша прикрывает глаза, обнимая его за шею и ласково улыбаясь и ощущая, как по его телу бежит тепло от того, что его принимают таким, какой он есть. — Это невероятно. Вы делаете невероятные вещи, поражая меня и открываясь с новой стороны каждый раз, когда мы встречаемся. Я могу лишь гадать, что случится в нашу следующую встречу, и уверен лишь в одном, что точно произойдёт, — он ощущает сбитое омежье дыхание, замечает его слегка порозовевшие от нескончаемых комплиментов щеки и почти касается губами чужих, жаждущих ласки и жара.        — Что это? — Тэхён спрашивает шёпотом, почти неслышно, а в ответ ощущает на своих губах чужие. Чонгук мягко целует, обнимает его губы своими, а тело руками, надёжно прячет его от прохлады ночи, окуная в жар любви, когда настойчиво толкается языком между чужих губ, чтобы встретиться с чужим. Омега цепляется за ночное одеяние альфы, сжимает его плечи в своих пальцах, пробираясь к чужим собранныи в хвост за затылке волосам, жмурится, хватая воздух губами, когда император ненадолго отстраняется, покрывая все его лицо мелкими поцелуями, прижимая к себе за талию все сильнее и заставляя юношу выгибаться в спине. Он целует напористо, жадно, и Тэхён ощущает всю кроющуюся в нем силу, ощущает его мощь и тает в сильных руках, отдаваясь и позволяя императору делать все, чего тот захочет.        — Это, — отвечает запоздало альфа, когда все же отстраняется, заглядывая в светло-голубые, словно искрящиеся серебром изнутри глаза. — Я всегда знаю, что смогу прикоснуться к вам и поцеловать, когда вы будете рядом, и не упущу ни единой возможности сделать это. Но что касается остального — не уверен, что смогу когда-либо предугадать, что вы скажете и сделаете в следующий раз. Это волнует моё сердце. Вы волнуете моё сердце, — Тэхён замечает, как его собственное бьётся все чаще, как дыхание сбивается, когда альфа говорит подобные вещи, признается в том, что внутри него растёт что-то большое, сильное и мощное по отношению к нему, к Тэхёну. Тэхён чувствует, что боль альфы утихает, чувствует, что ему становится легче, когда он рядом, и он не может объяснить это, не может объяснить, каким образом чувствует состояние императора, но он знает, что боль, окутывающая его душу, оставляет его, когда он рядом. — Я тоже хочу удивить вас, — шепчет Чонгук, не в силах противостоять влечению и вновь целуя юношу глубоко, страстно, прижимая к дереву, слегка пробираясь скользящими по горячему телу ладонями под серебряное омежье одеяние и ощущая чужую дрожь.       Он касается нежной кожи, ощущает бегущие по ней мурашки, сцеловывает каждый стон омеги, собирает его в себя и старается запомнить ощущение тела любимого в руках, когда юноша выгибается, запрокидывает голову, жмурясь и подставляя смуглую шею под обжигающе-горячие поцелуи альфы. Они превращаются в неистовые, с несдерживаемым рычанием, потому что рядом с Тэхёном Чонгук не властен над собой, не властен над своими желаниями. Юноша, ощущающий нескончаемое множество поцелуев, теряется, задыхается и все крепче сжимает плечи альфы пальцами, вдыхая чужой окутывающий их яркий аромат. Он повсюду, но его кажется крайне мало, хочется больше, намного больше, и омега прижимается к телу альфы сильнее, когда тот снова находит его губы и целует уже медленнее, стараясь успокоить самого себя и то, что разбушевалось внутри.

***

       — На самом деле мои способности не настолько удивительны, как вам кажется, — смущённо говорит омега, пока они бредут по каменным садовым дорожкам под наблюдением звёзд. — У нас, на Небесах, вся королевская семья имеет способности, кто-то более значимую, кто-то менее. Некогда их имели и простые люди, но они лишились их, когда был введён первый запрет на посещение Земли. Возрождение к жизни, однако, довольно редкая способность, но кроме этого я могу кое-что ещё менее значимое, — рассказывает омега, когда они возвращаются в покои альфы. Чонгук заинтересованно в скидывает бровь, усаживаясь на кровати и наблюдая за хитро и радостно улыбающимся юношей. — Это не так сложно, намного легче, чем воскрешение к жизни, но вам должно понравиться.       Юноша ведёт рукой, в которой было спрятано нежное, полукруг, и Чонгук завороженно наблюдает за тем, как покорно за его рукой двигаются нежно-розовые, хрупкие лепестки цветка. Он ощущает в комнате внезапную приятную свежесть, и только тогда понимает: Тэхён играет с ветром. Он делает это так легко, но Чонгук испытывает благоговение перед тем, как омега управляет тем, чем человеку управлять не дано никогда по одной Вселенной известным причинам. И император снова восхищён, но наблюдает за тем, как лепестки обвивают юношу, пока тот, заигрывая с ним, взглядывает из-за плеча, игриво опуская взгляд, а после собирая лепестки, ведя ладонью по кругу и отдавая их на хранение Чону.        — Это невероятно, — шепчет Чонгук когда омега возвращается к нему, усаживаясь на его бёдра. Альфа тут же обнимает его за талию и вглядывается в смущённое, но светящееся удовольствием от удачно привлечённого внимание, лицо юноши, за которым сквозь открытое окно, на уже светающем небе ещё мерцают звёзды. — Но ваша способность возвращать к жизни, — омега замечает, как альфа, вновь задумавшийся об этом, неуверенно поджимает губы. — Вы можете проделывать это чудо лишь с маленькими существами вроде птиц и цветов, или… — он не договаривает, но Тэхён прекрасно понимает что имеет ввиду, и его сердце болезненно отзывается в ответ на заданный альфой вопрос.        — Если приложить больше сил, я могу воскресить человека, по крайней мере, так говорили, когда я только-только родился, — рассказывает он. — Но чтобы сделать это, нужно тренироваться, знать, куда напрявлять силы и энергию, как концентрироваться, как удержать это, о чем думать. Увы, мне неподвластно воскрешение человека, так как мне не у кого научиться этому, и я не развивал способность, — Тэхён замолкает, наблюдая за тем, как император слегка разочарованно опускает взгляд. Омега укладывает ладонь на его щеку и поворачивает к себе. Он не уверен, стоит ли говорить об этом с альфой, потому что раны ещё не зажили, но не хочет, чтобы мужчина боролся с этим в одиночку. Теперь у него есть Тэхён, и юноша не позволит себе оставить альфу с его тяжестью наедине. Юноша заглядывает в тёмные, наполненные былыми воспоминаниями и скорбью глаза, — Вы ведь хотели, чтобы я помог вернуть к жизни вашу семью, верно?       Молчание Чонгука оказывается красноречие любых слов, и Тэхён сейчас, даже несмотря на всевозможные сложности, как никогда раньше хочет научиться воскрешению. Даже если таким образом он вмешается в дела Вселенной и нарушит её гармонию, он не может видеть Чонгука таким, сломленным, и поэтому готов пойти против всего на свете ради его счастья. Однако разум всё же берёт вверх, и омега, уже почувствовавший, как его сердце трепещет от волнения, успокаивается. Как бы там ни было, но даже такой способностью нужно распоряжаться с осторожностью и умом: если Судьба наградила его ей, значит, он достоин, и ему нужно соответствовать этому.        — Увы, даже если это и подвластно мне, я не стал бы совершать этого по одной простой причине: жизнь любого существа имеет высокую важность для Вселенной и её баланса, гармонии. Рождение и смерть — всё это и есть она, Вселенная и её порядок, и даже если она наделила меня этой способностью, я не имею права вмешиваться в созданный ей баланс. Никто не имеет права вмешиваться в него, убивая или воскрешая. Воскрешая самое маленькое, казалось бы, незначимое существо, я уже вмешиваюсь во Вселенную и её порядок. Представьте, какой поток энергии встряс бы её, если бы я вернул к жизни человека, чья жизнь считается ещё более важной? — тихо говорит принц, наблюдая за тем, как альфа поднимает на него свой взгляд, всё ещё тяжёлый, такой, от которого сердце Тэхёна снова болит.        — Значит ли это, что смерть моих родных, тех, кто так дорог мне — это и есть баланс Вселенной? — с горечью и заьаённой в голосе обидой спрашивает Чонгук, и Тэхён, почитающий Вселенную, слышит в голосе альфы гнев, злобу, отчаяние и разочарование, и он понимает. Понимает обозлённость Чонгука, потому что и сам задумывался об этом, но не понимает, как нечто ужасное и жестокое может быть балансом и гармонией. И это первый раз, когда Тэхён тоже злится на наблюдающую за ними и видящую всё Вселенную, которая допустила подобное. Как может нечто чистое, большое и высокое, имеющее власть над всеми ними, совершить что-то подобное? Как может она, ласковая и добрая ко всем, лишить человека самого важного? Тэхён злится, но в то же время не хочет, чтобы это было правдой, потому что иначе всё, о чём он знает — не имеет смысла. Могла ли она, мудрая и рассудительная, допустить что-то подобное? Тэхён глубоко сомневается, и именно поэтому он, отвергающий возможность того, что это всё случилось ради достижения баланса, думает о том, что убийство — не дело рук Вселенной.        — Я не уверен… — омега заминается, опуская взгляд и некоторое время не решаясь говорить. Ему бы не хотелось давать альфе ложную надежду, есму бы не хотелось смело говорить о том, что он всё знает, потому что это не так, но так же он понимает, что его слова наверняка оставят в Чонгуке глубокий след. — У меня имеются некоторые предположения… Если кто-то отнял их жизнь, что, скорее всего, так и было, потому что жизнь не могла покинуть их в один день, это нарушение баланса, и в таком случае, если это действительно так, должно быть, я бы мог дать им жизнь. Однако я не могу. Способности во мне долгое время подавлялись моим отцом, так как он боится этого, боится того, что во мне скрывается больше силы, чем в нём, и поэтому я не уверен, что смог бы восполнить их. И даже если смог бы, не уверен, что и тогда имел бы право — это слишком высокая ответственность, и редкие существа, которые имели такую способность раньше и пользовались ей, зачастую были наказаны судьбой, оставались несчастны, теряли силы и погибали, или же были обречены на вечные муки и страдания, — он видит, как уголёк надежды, вспыхнувший во взгляде альфы, потухает, когда он опускает взгляд. — Но я уверен, что Вселенная не могла допустить подобный ужас, и именно поэтому считаю, что это дело рук другого существа.

***

      Ночь, светлая, но бездушная, уже опускается на дворец Небес. Она заполняет собой его коридоры, заполняет собой каждый уголок мира, давит и скрывает всё, о чём должны знать лишь посвящённые в тайну. Когда молодой альфа медленно идёт по коридору, освещаемому холодным пламенем горящих серебристым факелов, на его лице в предвкушении начала разоблачения рождается дерзкая, довольная улыбка. И хотя доля сомнений всё же посещает его, он решает, что ему не следует молчать о том, что он уже знает: их отец за молчание и неповиновение лишает жизней, в то время как за высказывание идей и амбиции лишь хвалит, и Уён, жадно желающий забрать место Намджуна, видит в этом лишь выгоду для самого себя, когда массивные, белые двери открываются перед ним, и он входит в тронный зал.       Его взгляд гордо направлен лишь вперёд, мимо восседающих на троне родителей и мимо высоких, мощных, внушающих страх статуй прошлых императоров. Его сердце холодно даже сейчас, перед теми, кого он должен уважать, и лишь подойдя ближе он коротко улыбается сначала матери, склонив голову, а после отцу, смотрящему на него с тяжёлым ожиданием. Его взгляд, наполненный скольким, охватывающим всё тело и неприятно колющим холодом даже в Уёне вызывает подобие страха, но он всё же не отводит свой взгляд, когда говорит:        — Полагаю, вам понравится то, с чем я хочу поделиться с вами, отец, — принц ухмыляется одним лишь уголком губ, замечая, как во взгляде напротив вспыхивает пламя.