Непозволительно повержен

Как же она его бесит. До скрежета собственных зубов, до крошащейся эмали. До желания, боже, схватить за плечи и приложить пару раз затылком о стену, чтобы перестала улыбаться так самодовольно и похуистично. Только Кевин не его же кривое отражение, не его номер один, чтобы руки поднимать. Тем более, когда одна из из них сломана; тем более, когда под чёрными рукавами прячутся лезвия — тонкие, острые, вспарывающие быстро и ювелирно, словно Андреа училась этому всю жизнь. По факту: вереница дней в колонии и в психушке привила ей адову нестабильность да быстроту реакции, вроде бы смазанную терапевтическим эффектом препаратов, а вроде бы — гипертрофированную побочным. — Будешь меня бесить, — говорит она в самом начале, выдыхая кольцами дым, не слезая с подоконника и даже не поворачиваясь, — ты отсюда исчезнешь. И смотрит на него спокойно и бешено. Кевин ощущает этот надлом слишком явно, всей шкурой — в Рико сразу на зазубренные края напарываешься. Не оцарапываешься. — Ты здесь ничего не решаешь, — он бросает ленно, словно с барского плеча, хотя внутри клокочет злость и глухое отчаяние. И боль, пульсирующая в руке. Фантомная. Андреа поднимается на ноги. Маленькая, худая, будто бы и хрупкая. Бешеная сука Миниярд. Смотрит снизу, исподлобья. — О, поверь, великий Кевин Дэй. Я решаю всё. И улыбается, улыбается, улыбается — от уха до уха, оскаливаясь своим триповым приходом. Кевин знает, на что она способна: на поле и вне. Он орёт на тренировках так, что хрипнет голос. Андреа салютует ему средними пальцами и нахуй шлёт, не лебезя ни разу. Безынтересно наблюдая за тем, как он всю команду ровным слоем размазывает по полю, словно ореховое масло — на тост. Реши они вдруг гастролировать цыганским табором с цирковыми номерами — она и бровью не поведёт. Кевин лично за ней приходил и лично в команду звал, с тенью Рико за спиной. С чего он вообще мог взять, что с того времени что-то изменилось? — Ты гробишь себя попусту. — Ты просираешь свой талант. — Мне нужно, чтобы ты играла! Кевин, право, когда-нибудь её клюшкой зашибёт. Он ощущает себя рыбой, бьющейся о лёд. Андреа в ответ только брови вскидывает да флегматично надувает пузырь из жвачки, слизывает лопнущую массу с губ. До того, как случается Колумбия и она его размазывает ровным слоем крекерной пыли, полирует сверху алкоголем и вытягивает жилы правды, за которую удавилась бы любая газета, охотная до чёрных сплетен. — Ты не можешь мне помочь, — он пьяно рычит или сиплет, или самого себя размазывает. Ему до одури хочется вдарить больной рукой по металлическому поручню, чтобы унять грызню в груди. — Никто не может. Даже Ваймак. Снаружи клуба холодно и сыро, сыплет мелкая морось, а мимо снуют автомобилы, ища глазами фар свободные места на парковке. Где-то за углом кто-то точно блюёт. Кевин абстрагируется и пытается тут же впитать как можно больше внешних раздражителей — помогает не думать, когда мозг не занят тренировками. Волосы Андреа темнеют от влаги, а стрелки становятся совсем нечёткими. Или это в глазах Кевина всё сливается? — Смогу, если захочу, — говорит Андреа и поджигает сигарету, накрывая огонёк козырьком ладони. Бьёт по пальцам, когда он тянется к зажигалке. — Я и с твоим Рико могу поговорить, и с кем угодно. Вся разница между нами, Кевин, что во мне страха столько же, сколько в тебе — желания выкарбкаться из этого дерьма. Кевин подступает ближе, нависает сверху. Андреа похеру ровно настолько, чтобы прятать руки в карманы и перекатываться на носках изношенных кед. — Зачем тебе это? — Это нужно Ваймаку, не мне, — Андреа плечами жмёт. — А ты его слушаешь? — Когда он мне наливает, — и улыбается вдруг, почти трезво. Почти искренне, без яда. — А тебе ведь нечего мне предложить, кроме своего громкого имени. Кевин знает всю её историю. Знает про колонию, про то, как мелкая девчонка полезла защищать своего брата. Про смерть матери — про всё. Но что все эти щепки против океана имени Морияма? Только Андреа всё равно. Словно бы её кардиограмма — сплошная ровная линия опостылелости к жизни. — А если есть? — вдруг выпаливает он. Пьяно или трезво — не разбери. — Удиви меня. — Я дам тебе то, что ты так отчаянно ищешь. Там, под слоем твоего фармацевтического коктейля. — Херня. — Спорим? Андреа заламывает брови. И отворачивается, посмеиваясь. — Не страдай ерундой, Дэй. — Я могу тебя вытащить. — Иди нахуй. Кевин смеётся и трёт рукой лицо. Хочется выпить ещё, потому что в кармане начинает вибрировать телефон, и это точно Рико. Или, в крайнем случае, Жан, который остался и принял удар на себя. Как всегда. Кевин себя ощущает куском чего-то мерзкого и склизкого — хуже, чем дерьмо в дорогих шмотках и с именем на пару миллионов зелёных. Рико звонит, а Кевин не берёт трубку. В этом — его высшая смелость. И сердце просто останавливается, выключается и падает куда-то в желудок или бездну, чтобы вернуться тошнотой, когда Андреа ловко вытягивает кусок вибрирующего пластика из его кармана. — Не смей! Андреа отступает на шаг, Кевин — следом, словно в танце. За руку её хватает, чтобы тут же напороться на лезвие, острие которого вжимается в живот. — Руки. Убери. Голос звучит ниже, опаснее. Кевин знает, что на том конце провода — зверь куда страшнее. Но отступает, разжимая пальцы. Запястья у Андреа слишком тонкие. Он таких бы два или три обхватил. Она губы облизывает, собирая осевшую сырость. — Ещё раз тронешь, я из тебя кусок вырежу, — рычит и вдруг снова улыбается. Словно щёлкает переключатель. И под следующую остановку сердца Кевина берёт трубку: — Привет, Рико. Мы с тобой как-то встречались. Он не хочет слушать. Но слушает. И хуже — слышит. — Нет, он не может говорить, — Андреа меряет шагами тротуар, усаживается на металлическое ограждение, болтая голыми ногами. — И не сможет. Он, знаешь ли, занят. Ответ явно её веселит. Или злит. Хрен по ней поймёшь. Кевин хочет вырвать ей руки вместе с телефоном, потому что она играет с таким огнём — диким, необузданным никаким законом. Им всем пизда. Он почти это озвучивает, когда Андреа вдруг теряет всякую игривость дикой кошки. И произносит, цедя каждое слово: — Твоя бывшая тень вспоминает, каково это — стоять не на коленях. Не звони больше, Рико. Все и так знают, чьи отпечатки кроются под гипсом. И жмёт на кнопку отбоя. Так просто, словно заказала пиццу. Кевин садится рядом, не ощущая конечностей. Андреа пихает его в плечо своим. — Не так уж и страшно. — Ты нас всех сгубишь. Андреа запрокидывает голову и смеётся в глубину ночи. — Зато будет весело! Кевин поворачивается и ловит её взгляд. Рука чешется за шею схватить, но он не решается закончить ночь где-то в травмпункте. Его снова начинает подташнивать: от гулкого страха, без которого было так хорошо внутри клуба. Дрыгающиеся под выбивающие лёгкие басы Ники и Аарон уж точно не парятся сейчас. — Это значит «да»? — тихо спрашивает он, резко ощущая, как мерзко промёрз. — Мы заключаем сделку? Андреа молчит. Чёртова Миниярд. Кевина передёргивает от мысли, что она реально могла оказаться в Воронах: через неделю можно было бы выкладывать вереницу гробов. — Да, моя королева, — отзывается, наконец, Андреа и прикрывает глаза. Морось окончательно смазывает ей весь макияж. — Мы заключаем сделку. Готов подписать контракт с дьяволом? И усмехается. Сука. — Ах точно. Ты его давно подписал.