Дитя во тьме

      «Странствие ба и смерть мало чем различаются». Он знал, о чем говорил. Казалось, так было всегда, с самого начала времен. Из чистого интереса заглядывая в Дуат, он то и дело видел проносящиеся мимо голубоватые или золотисто-огненные вихри душ — призраки еще здравствующих магов, сумевших обуздать потоки хаоса и несущихся каждый к своей цели. В этом бескрайнем, бесконечно закальцованном мире, где пространство и время сходились воедино, словно змеиный язык, он перебирал песчинки человеческих судеб и пускал их в ветер едко-красных, звериных бурь Египта. Но… если долго взглядываться в текстуру, можно заметить мельчайшие и абсолютно прозрачные осколки в толще кварцевого моря. То были чистые, нетронутые души праведников, которых ждал вечный мир и благодать на Полях камыша — люди нового времени называли это место Раем. Их было предначертано не отдавать мертвым пустыням, пропуская пылью сквозь пальцы, а сохранять и становиться им верным спутником — до самого конца.       Паутина мыслей всколыхнулась, когда он с трудом заметил белесые песчинки в ее светлых, матовых волосах и уловил жар, сходивший с ее кожи. Хотелось прикоснуться и снять боль ожога собственным холодом, какой пронизывал каждую частицу — каждой из его сущностей. Но чем дальше заводила его мысль, тем решительнее он себе отказывал, заглушая каждый сдавленный, но нечеловечески жадный порыв.       Этот бескрайний, бесконечно закальцованный мир, где мироздание движется по восходящей спирали, где Творение питает у человечества пути развития, не имея сил свернуть с давно расхоженной тропы и потому раз от раза, вечно — идя к тебе, припадая к твоим бледным оголенным рукам, слабым и тонким на вид, но способным утянуть туда, где нет ни песков, ни душ, ни даже света. К рукам самой Смерти. Ты смотришь на мир и не можешь понять, обернется ли будущее чем-то помимо замкнутых циклов, разорвется ли кольцо, обрекающее души на многовековые страдания — и что случится после? Освобожденный мир или необузданный, неотступный хаос?       Где-то в глубине бессмертной души таится твоя надежда. Ты почти боишься ее — ведь она преступна. Она очерняет тебя как хранителя порядка, как посвященного в Обоюдную истину, подвластную твоему восставшему владыке. Она заставляет тебя верить в нечто, что не написано ни в одном из древнейших папирусов — и превращает в отступника. В такие моменты жалеешь, что судить дозволено лишь смертных: твоя совесть обрела бы покой, заставь тебя боги раскрыть свои грешные, страшные мечты. Быть может, они бы вырвали рен из твоей груди, заслуженно растерзав его на части, и тогда бы ты не томился странным ожиданием момента, когда все, о чем ты грезишь, могло бы стать реальностью.       Ты бы давным-давно совладал с собой, отбросил ереси, более не чувствуя странной тайной вины при поклоне Осирису. Ты бы снова углубился в таинство ритуала и не думал ни о чем, кроме как о посмертных судьбах усопших, о которых ты обязан заботиться и чьи голоса обязан вылавливать из каждого Дома Дуата. Все бы это случилось… Если бы она снова и снова не врывалась в твою долгую, тихую жизнь, именуемую вечностью.

***

      Ну что ж. И снова всем привет. Не думала, что так скоро снова возьму в руки микрофон. Тот самый, кстати, довольно потертый, с парой сколов и чуть прожженным краем. Лучше вам не допытываться, в каких местах этой штуке доводилось оказываться, иначе на это уйдет вся имеющаяся память. А мне, судя по всему, понадобится время от времени слышать собственный голос: знаете, нельзя быть уверенной, что не потеряешь рассудок, находясь в Дуате столько, сколько собираюсь провести здесь я. И да, да, к всеобщей радости, Картер не будет донимать нас тревожностями его набирающего силу пубертата. Его со мной нет и не прогнозируется. Интересно уже наверняка, понимаю, но прошу — не задавайте лишних вопросов, у меня не то чтобы есть время на них отвечать. Да и состояние не самое подходящее.       Я попыталась как следует проморгаться, смахнув с ресниц песок — от таких скачков сильно сушит в глазах. В висках чуть покалывало, от одежды отслаивался слабый дымок, с кожи медленно сходила невесомая пленка жара, но в целом полет нормальный. Понадобилось несколько минут без движения, чтобы как следует сконцентрироваться на сжавших меня обшарпанных стенах — и постепенно давление начало равномерно распределяться по песчаному полу и сыпучему, уходящему куда-то в пропасть потолку. Зажигать факел или огненные шары не пришлось: все здесь так и было пронизано энергией, заряженной и напряженной, отдаленно вибрирующей. Спертый пепельный воздух утопал в собственном свечении, раскрывая передо мной широкий коридор, смахивающий местами то на средневековые катакомбы, то на скалистые подземные пути, подобные огромному убежищу в Первом Номе. Что ж, неплохо. Главное, что не пришлось тратить силы на поддержание огня. До выносливости Зии мне все еще предельно далеко.       Осторожный шаг вперед — и я облегченно выдыхаю, осматриваюсь. Здесь любоваться особо нечем, но разве это освобождает от самобытного, даже странного дуновения чего-то дышащего, большого? Будто Дуат на самом деле не просто пласт вшитого в наш мир призрачного пространства, а гигантское существо, погруженное в бесконечную дрему и иногда подрагивающее от беспокойных снов? Знаете, я бы не удивилась. Это же египтяне. Они для каждого червяка и каждой травинки не поскупились придумать бога-покровителя. А уж для Дуата так тем более. Да, определенно это должно быть что-то невероятно большое, как небесное тело Нут, и величественно-спокойное, родственное полярным льдам.       Ладно, я уже вижу, как вы вперились в меня взглядами и готовы вот-вот выдать: «Сейди, какого черта ты здесь забыла?» Действительно, уродливая багровая змеина размером с небесный свод как раз любезно планирует прорваться в Верхний мир и истребить каждую частичку чистого Творения на Земле (а может, и не только на Земле, не могу ручаться за масштабы безумия этого парня). А еще Бруклинский дом понемногу наполняется новыми учениками, Амос еще восстанавливается в Первом Номе, еще не прекращаются стычки с бесявыми магами Дома Жизни и Картеру нужна помощь в поисках Зии, а я тут внезапно решила прогуляться по Загробному миру. Не волнуйтесь, я в курсе. Возможно, у меня к себе не меньше вопросов, но вы и сами понимаете, что есть вещи, которым невозможно сопротивляться. Они куда сильнее страха смерти, боли от потерь, они куда сильнее давления, какое обрушивали на нас боги, упрямо уговаривая взять контроль над телом. И я вам скажу, что это за чувство. Тоска.       Коридор очень плавно извивался, стены изредка сходились друг с другом так, что между ними приходилось прошаркивать боком. Если придерживаться моих наметок, постепенно удастся выйти к чему-то вроде расширенной пещеры-рукава, соединенному с множеством таких же округлых туннелей, которые в масштабе смахивали чем-то на сосудистую систему. Иногда по пути прямо сквозь, казалось бы, толстые стены со свистом просачивался теплый ветер. Оставалось только молиться, что это не что-то живое. Хотя погодите… в Мире Мертвых — что-то живое? Как бы это пограмотнее? Что-то… подвижное? Заинтересованное? Голодное? Ай, ладно.       Я снова глубоко выдыхаю, привыкая к удержанию плывучей картинки в статике, стараюсь не подгибать себя сомнениями. Поздно уже сомневаться — и бессмысленно. Я и так уже достаточно откладывала собственные желания, долго не могла себе признаться, насколько сильно скучаю по ней. Всю свою жизнь с дедом и бабушкой я смотрела на нее будто сквозь застарелое стекло — как образно, так и буквально. Чем больше было фотографий мамы за прозрачными дверцами бабушкиного шкафа, тем сильнее они ее обезличивали, замуровывали в бездвижии моментальных кадров. Мама уже давно стала для меня чем-то сродни очередному туманному мифу, о котором могли часами болтать Картер с отцом. И я привыкла к такой жизни, думала, что могу обойтись и не имею права требовать большего от собственной судьбы. Но… черт, вы даже представить себе не можете, что со мной творилось в Зале Суда после уничтожения Сетовой пирамиды. Мама, вся такая невозможно настоящая, излучающая жизнь, радость и гордость, перемешанные с присущим ученым любопытством и удивлением. Способная смеяться, лукаво подмигивать и отправлять легкие шуточки о невозможно твердых бабулиных печеньках. Едва помня маму, я и представить не могла, как сильно мне ее не хватало. А теперь, когда все стало настолько очевидным, дороги назад уже не было. Я сделаю все, чтобы увидеть ее снова. Потому что. Страшно. Скучаю.       «Сейди Кейн свихнулась», — можете провозгласить вы с докторским хладнокровием. Во-первых, и что? поживите моей жизнью со всей этой магической дребеденью и постоянным опозданием на церемонию конца света! Во-вторых, в свое оправдание могу напомнить, что я предусмотрительна и всё…       — …Не поддавался слепой ярости…       Вмиг чувствую в ногах собственный пульс. Эм… закончим позже, окей? Кажется, у нас уже гости. Не рановато ли? Помнится, во время первого продвижения до Дуату было довольно пустынно, только потерянные души в дымчатых обносках припадали к смоляным берегам и провожали пустыми глазами «Царицу Египта».       — …Я не гневался… — и снова этот далекий, словно сквозь водяной столп, голос. Ни мужской, ни женский, плоский и протяжный. Воистину — шепот с того света. Но я не припомню, чтобы призраки могли говорить. Наоборот — с их беспрестанно шепчущих губ не соскальзывало ни одной ноты.       Я призвала жезл. Слоновая кость прохладой обдала ладонь, с которой еще не до конца сошел горячий румянец и жжение. Ладно уж, могло быть и хуже. Мне во всю улыбалась перспектива рассыпаться горсткой углей, если бы я не постаралась как следует, так что давайте порешаем на том, что я как всегда молодец. Пора ускориться.       Через десяток шагов — удача. Туннель довольно резко расширился, и вскоре я уже стояла у основания прохладной каменистой пещеры размером с пару школьных рекреаций. Известняковые своды переросли в торчащие в разные стороны зубцы самых разных пород: какие-то мерцали своей чернотой, какие-то смахивали на глину, плотную и красную; еще кое-где слабо отсвечивали прозрачные кристаллы и розовели кривые плиты гранита. Вся эта многотонная скалистая груда затаенно окружила меня, оплетенная тонким слоем голубоватого инея. Слабый назойливый морозец уцепился за открытую шею и кисти. Похоже, когда-то здесь было что-то вроде озера, но сейчас передо мной простирался только исчерченный трещинами слой грязного крепкого льда. С моих подошв на него хаотично осыпалось немного песочной пыли.       Целый неимоверно долгий миг всюду было тихо. Даже слишком тихо, но последнее, чего мне хотелось — это прикинуться крокодилом и выжидать, пока что-нибудь подозрительное не объявится собственной персоной. К вашему сведению, у меня сохранились не лучшие ассоциации с крокодилами. За исключением нашего непревзойденного Филиппа Македонского, конечно же.       — …Я не совершал греха…       Так вот. И что бы вы думали? Конечно же. Наверное, лед, облепивший здесь все, сработал как магический датчик движения. Как бы там ни было, стоило мне продвинуться еще немного дальше, как на верхних кварцевых выступах загустели какие-то пятна, стекая по ним черными, словно нефть, каплями. Я отступила. Черная одежда, может, особо и не запачкается, но ведь никто не обещал, что это не кислота, правда? Крупные капли слипались в одну, и та тяжелела — и наконец сорвалась с потолка и за пару сантиметров до поверхности вспыхнула, разрослась до размеров полотенца и зависла посреди стылого озера движущимся угольным облаком… Ё-ё, смахивает на какую-то лайтовую полупрозрачную копию дементора.       Но у этой штуки не было ни глаз, ни даже четко определенной головы — оно ежесекундно деформировалось, переливалось, словно воду хаотично перекидывали из сосуда в сосуд. Оно больше не сдвинулось с места, за что мне почему-то хотелось сказать спасибо. Но я не стала. А то вдруг оживший обрывок нефтяного дыма посчитает это невежливым?        — …Ты привёл меня, чтобы созерцать твою красоту… — прошелестело уже в разы громче и отчетливее.        — Оу… Мне тоже… приятно познакомиться, — обронила я и ненароком вздронула, когда оно медленно подлетело ко мне. — Так это ты тут шепчешься, да?        Очень сложно прочитать на лице реакцию, когда лица нет. Обрывки призрака трепались, словно языки пламени, но от него не исходило ни жара, ни холода. Внутри туманной угольной гущи тоже ничего не проглядывало. Картер бы наверняка сразу догадался о природе этого мини-дементора. Но я не Картер — и не собираюсь им становиться.       — …Я принёс правду, я отогнал ложь…       Показалось, что призрак поклонился — то есть чуть подался вперед верхней своей частью, что металась чуть слабее остальных «щупалец». Может, это какой-нибудь страж Осириса? Только, если честно, сомнительно. Вот Шезму, весь такой из себя огромный, высокомерный и кровожадный, вполне смахивал на стража, а это… это больше создавало впечатление лишь стертого отпечатка, лишь отголоска даже не чьей-то жизни, а чьей-то смерти. Как если бы тихое слово отчаяния, произнесенное на смертном одре, обрело форму и навсегда осталось бродить по пустоте Дуата. Не знаю… Чем больше я смотрела на него, тем более вероятным мне это казалось.       — …Слава тебе… Я пришёл к тебе… — я затаила дыхание. Призрак продолжал глухо рассеивать в застывшем воздухе бессвязные осколки фраз, а затем — боязливо протянул в мою сторону полупрозрачный лоскуток своего «тела». Я осторожно позволила обогнуть кольцом мое запястье, и почти тут же плавно расцепить его, чуть прогладить волосы. Ничего такого, но почти мило. Если, конечно, не брать в расчет, что это существо было порождением смерти.       — Ладно, малыш… Мне пора, — я прицепила к поясу жезл и медленно обогнула призрака, и тот будто стал еще прозрачнее от накатившей грусти, которой от него и так веяло за километр.       — …Я не бросался в драку… — снова прокапал он. «Вот и замечательно, просто супер», — не смогла не похвалить я.       Я была уже на середине озера, когда обернулась и поняла, что преследовать меня не собирались. Маленький, мутно мигающий кристаллик чернел на фоне инея… И мне отчего-то стало до невыносимого совестно. Не знаю, какой черт дернул меня пренебречь скрытностью и продолжать говорить — не чтобы что-то узнать, а чтобы просто смахнуть с себя толику неловкости от столь поспешного расставания с печальной миниатюрной дымкой. Знаете, это как игривую бродячую собаку оставить за дверью, потому что родня все равно не позволит ее приютить...        — Хей… — дымка дрогнула, как только мой оклик эхом протер каменные стены. Наверное, так призраки оборачиваются. — А ты случаем не знаешь, как поскорее добраться до Иалу?       Думаете, мне потребовалось много времени, чтобы пожалеть о содеянном? Как насчет пары секунд?       Сначала призрак просто испарился. Взял — и нет его. Но как только он тотчас черным роем материализовался перед носом, я вскрикнула. Вибрация усилилась, в точности как если бы мимо пронеслась машина тех самых лондонских лихачей, которые во всю врубают басовые динамики, подбирают худшие в мире треки и катаются так по городу. В глазах мошками заискрил темный туман. Окрепший холод пробрал до корней волос. Кристаллы над нами снова почернели, но теперь уже основательнее: вместо капель с будто кипящего смолой потолка на лед сходили густые лужи, рассыпались пеплом и взметались в воздух десятками таких же бесформенных роистых теней… Вот теперь это были настоящие дементоры. Я и моргнуть не успела, как добрая половина пещеры поглотило бурлящее и жужжащее море, так и норовившее устроить мне цунами. Я старалась смотреть только на уцелевшие остатки пространства — уже смекнула, что от одного вида этих существ сердце начинало ни с того ни с сего обливаться горечью бессилия…       — Слава тебе, бог великий, владыка обоюдной правды… — запел разом весь мертвенный сонм, громко, скрежетающе и надрывно — в этом ужасном вихре молитвенного плача и стенаний было что-то по-своему красивое. Я почему-то улыбнулась. Расхотелось даже держаться на ногах. Так тянуло ко льду, припасть к плоскости и смеяться, и заплакать навзрыд.       — Я пришёл к тебе, господин мой…       — Я знаю тебя, я знаю имя твоё…       — Я знаю имена сорока двух богов, находящихся с тобой в чертоге обоюдной правды…       — Которые живут, подстерегая злых и питаясь их кровью в день отчёта перед лицом Благого… Они доносились одновременно отовсюду и из ниоткуда. Я с трудом разлепила ссохшиеся губы и непослушными руками взметнула жезл, но один из призраков дернул вязким щупальцем — и тот отлетел прямо в нефтяное жерло. Они медленно, под тяжелый такт своей мантры, закружили в зыбучем, гипнотически-медленном смерче.       — Вот я пришёл к тебе, владыка правды; я принёс правду, я отогнал ложь… Веки отчаянно тянулись друг к другу. Хотелось закричать: «хватит!», но в плывучем зеркале мыслей передо мной предстала другая Сейди, с бесцветным отрешенным лицом, которая плачет и прижимается к земле, которая знает, что никакое из ее слов больше никогда не оживит магию и никогда не будет услышано...       — Я не творил несправедливого относительно людей…       — Я не делал зла…       — Не делал того, что для богов мерзость… Их стоны страшного горя забивались в сознание, раздирая его образы мерзкой кишащей червоточиной. Как же… холодно. И невыносимо, бесконечно пусто…       — Я не гневался…       — Я не бросался в драку…       — Я не убивал…       — Не уменьшал хлебов в храмах, не убавлял пищи богов…       — Не исторгал заупокойных даров у покойников… Удар коленей о лед гулко отозвался в висках. Амулет на груди пылал огнем, но они, окрепшие и острые, все равно могли касаться меня, царапали спину, и руки, и больно прочесывали по макушке…       — Я не уменьшал меры зерна…       — Не убавлял меры длины…       — Не нарушал меры полей, не увеличивал весовых гирь…       — Не подделывал стрелки весов…       — Я чист… Чем сильнее сопротивляешься — тем тяжелее обвисший на тебе холод и громче их жалобные вопли.       — Я чист… Хотелось исчезнуть. Растаять. А потом — сжаться в льдинку и погрузиться в сон. Но прежде чем забыть собственное имя, прежде чем забыть, кем я была и есть, где я и когда, так хотелось сделать что-нибудь… последнее. Остаток воли, что теплился в сердце, я вложила в успугавший меня саму голос, слабый и глухой, очень похожий на их ропот, и проговорила: «Н'дах».       — Я чист…       — Я чист… Прежде чем закрыть глаза и упасть в темноту, я поморщилась от свечения обступивших меня иероглифов. И все исчезло, отдаваясь иглами нарастающего истошного воя:       — Я чист…       — Я чист…       — Я чист!..