Дитя во тьме

      Меня разбудило легкое, певучее журчание. Свет, еще расплывчатый и подрагивающий, наконец начал прорезаться сквозь вязкую тьму. Сковывающая тяжесть обморока плавно сходила, даже стекала с меня лентами прохлады — совсем не той, какую однажды устроила мне Зия своим ледяным душем спозаранку, а плавной и нежной, как атласное одеяло. Впервые с момента, как я здесь оказалась, было опьяняющие легко дышать.       Напряжение таяло, и я уже могла чувствовать это не только телом: мысли наконец обретали очертания; внутренний голос, замурованный куда-то в бессознательное, опасливо возвращался, прислушивался к крепнущему в нем смыслу. Я не боялась, и мне это отчего-то показалось таким приятным и ценным. Быть спокойной. Быть собой. До меня по-прежнему доносился еле слышный, неумолкающий шепот Дуата, его далекая мелкая вибрация. И вода. Спокойный напев ручья затягивал куда-то в себя, к сердцу и его размеренному биению. Быть спокойной. Быть живой. Разве не здорово?       Я глубоко вздохнула. Даже улыбка, слабая, но все же улыбка не сходила с совсем сухих губ. Но пить не хотелось — живительная влага будто и так наполняла все внутри от одной только возможности слышать этот гармоничный, баюкающий плеск. Запястье, которого коснулся тот проклятый призрак-убийца, еще саднило, отдавалось колющей пульсацией — ровно до той секунды, как его бережно не накрыли чем-то влажным и эластичным, похожим на…       «Чешую?!», — раздалась наконец первая здравая мысль, и я с беззвучным вскриком дернулась всем телом, готовая вскочить и даже не раздумывая превратиться в чертова коршуна, если оно того по…       Но чьи-то гибкие, сильные ладони осторожным блоком удержали в положении лежа и прогладили по взмокшему лбу и вискам, медленно и успокаивающе, будто стараясь вобрать в себя вспыхнувший во мне накал тревоги.       — Спокойно. Ты в безопасности.       О. Вот оно что. Понятно. Ладно. Щурюсь, так и не открыв глаз. Знаете, в тот момент я на полном серьезе планировала вообще больше никогда их не открывать. Невозможно, понимаете ли, быть готовой в любое время дня и ночи увидеть это и не утратить облик мыслящего существа. Короче. Вру. Ничего не понятно и не ладно. Какого черта?       — Богиня соблаговолила помочь тебе. Лучше не шевелись.       Какая богиня? Я не улавливала никакой второй божественной ауры поблизости. Зато — ощущала, как то руки, то талию обвивает плотный гладкий канат змеиного тела, а шею точечно и со свистом обшаривает тонкий раздвоенный язык. И я совру, если скажу, что меня все это нисколечко не волновало.       — Тебе хорошенько досталось. Они хоть и не могут навредить физически, но ты могла навсегда остаться там, запертая внутри собственного тела и обреченная вечно выслушивать их наговоры на богов. И даже не заметила бы собственной смерти в уготованный час.       Только сейчас дошло, что затылок опирается на что-то порядком мягче земли. Знакомое чувство. Напоминает, как мы с Эммой и Лиз устраивали сериальные ночевки и по-всякому взваливались друг на друга за обсуждением очередного парнишки-главного героя. Да. Похоже. Он уложил меня… у себя на бедре?       — Расслабься, — повторяет он, и я отчетливо понимаю, что по сравнению с этим вопрос «Чье спасение ты выберешь — отца или всего мира?» уже не кажется таким уж сложным и спорным.       — Кто — они? — кисло спрашиваю, сглатывая хрипотцу.       — Шеут. Это послеобраз души того, чье сердце сгинуло в пасти Аммит. Многие из них лишь тени, неспособные обуздать пространство. Но какие-то сильнее, такие прорываются в уголки, где хаос преобладает над порядком, и прячутся здесь, в нижайших слоях Дуата. Ждут господина Осириса.       — Секунду, — соображать в радиусе десяти метров от него и так тяжело, а тут еще и лекция. Как обычно. — Разве душа не погибает навсегда после уничтожения иб?       Прохладные мягкие пальцы снова касаются волос, плеч, невесомо зацепляют скулу. Меня словно осматривал врач. Возмутиться сил не было. Тревога слабела вместе с мышцами.       — Так принято считать. На самом деле возникают… ну, очень редко, но возникают ситуации, когда Осирис принимает решение пересмотреть приговор. Например, при выяснении новых оправдательных обстоятельств. Для «реабилитации» души призывается шеут и, если человеку улыбается удача, он возвращается из вечного забвения.       — Души перезагружаете, значит. Довольно практично, — веяло теплом, настолько тающим и томным, что я уже почти забыла о змеюке. А она, между прочим, без разрешения забралась мне под футболку и свернулась кольцом на животе. Если привыкнуть, это даже приятно.       — Как ты меня нашел? — спрашиваю под наплывом какой-то странной, дурацкой надежды.       — Я ведь уже говорил, — с тихой, очень тихой и милой усмешкой. — У твоей души очень сильное свечение. Особенно когда ты боишься, — забудьте, о чем я сказала. Ни черта это не мило — в лоб говорить девушке про ее слабости.       — Так. Допустим, — сложно выглядеть обыденно, когда тебя облепила парочка богов посреди Царства Мертвых. Но я постаралась. — А как мы оказались рядом с рекой?       — Мы… не рядом с рекой.       — Я слышу течение.       — Ах, это. Да, рядом с Кебхут ты будешь слышать течение. Оно ведь умиротворяет, да?       — …Не без этого, — призналась я.       — Бальзамирование включает в себя этап омовения, чтобы человек придался чистоте и успокоению перед погребением и путешествием к Залу Суда. Этим Кебхут и занимается — охлаждает страх ка перед предстоящим.       — Замечательно. Так меня прямо сейчас готовят к погребению? Ну спасибо.       Послышался вздох. Тот самый вздох не знавшего себе равных королевского терпения.       — Тебя исцеляют. И на это потребуется время.       Сложно было в это не поверить. Чувствовала себя ничуть не лучше, чем когда трофейно получила свой первый сотряс при попытке переговорить с Нефтидой. Еще сложнее было не провалиться обратно в сон, ведь с каждой секундой накатывало все больше усыпляющего тепла. Цепляться за реальность было легче, вслушиваясь в смысл слов.       — Все равно не понимаю, как без оболочки и самой души можно прорваться в видимый Дуат и надавать кому-нибудь по башке.       — Некоторые из теней точно знают, что осуждены несправедливо. Тысячи лет ожидания позволяют находить лазейки — швы в ткани мироздания, — и так они оказываются ближе к живым созданиям. Но все равно не достигают желаемого, так как все это время Зал Суда пустовал.       — Чем же это отец там занимается, если все еще не сумел усмирить стадо бешеных приведений? — слабо, но усердно ворчу.       Он смолкает на какое-то время, но я определенно точно могу представить, как и под каким углом он нахмурился.       — Как… Как бы там ни было, шеут становятся все более жестоки. Возмущены. Озлоблены. Именно поэтому они, если и существуют, то спрятаны в самых глубоких слоях Дуата — чтобы никому не довелось случайно наткнуться на их бессильную злобу… Но все равно найдутся такие упрямые, которых хлебом не корми дай напороться на не совместимые с жизнью проблемы. Да, Сейди Кейн?       Рывок — он едва успел отвести голову, чтобы не столкнуться со мной лоб в лоб: покой покоем, но наглеть кто позволял? Я распахиваю глаза и с тяжелеющими кулаками вытягиваюсь — напомнить кое-что об этикете в разговорах с самыми могущественными на свете магами — и… и тут же острое раскатистое шипение просачивается сквозь каждую клеточку тела, и миндалины серебряных раскосых глаз впиваются в меня едким, жгучим осуждением. Тончайшие иглы черных зрачков будто пробиваются под кожу, превращая в послушную куклу. Замираю. Смаргиваю.       — Она… она казалась меньше, — под бешеный шум пульса послушно и без лишних вопросов опадаю обратно ему на колени. А перед глазами все еще эти невероятные прозрачные клыки, вовсю раскрытый кожистый капюшон и ровные плотные ряды блестящих, словно черная сталь, чешуек.       — Смирнее, прошу, — безмятежно предостерегает Анубис. — При встрече с Кебхут только два исхода: либо полностью восстанавливаешься, либо гибнешь от ее яда.       Предлагаю присвоить ему еще и звание Бога Своевременных Советов.       — О, чудно, — отзываюсь я просто. — Так типично для вас, бессмертных: либо делаешь все как велят, либо — в черный список.       Кебхут зашипела снова. Анубис что-то поспешно проговорил на древнеегипетском, и богиня незамедлительно ответила ему на своем змеином языке. Пока они препирались, я мельком смогла оглядеть его с непривычного ракурса: все те же непослушные смоляные волосы, длинная шея, точеный подборок и истинно египетский нос — узкий, чуть загнутый книзу и без единой горбинки. Зачем мне здесь, спрашивается, какая-то исцеляющая богиня, если есть это?       — Она удивляется, кто из вас обеих больше змея, — зачем-то перевел Анубис (видимо, был согласен). — Успокойся, прошу тебя. Пока что ты в безопасности.       — Пока что… — хохотнула я и закинула ногу на ногу, пока эта кобрина не успела снова облепить их. — Ты-то что так осторожничаешь? Ее обижает каждое мое слово? Надо же, какая хрупкая богиня, — да что ж такое. Я пыталась, но не могла перестать язвить, будто… будто что-то во мне все еще остаточно кипело, не давало мирно выдохнуть и окончательно отпустить страх и злобу.       Кебхут опять что-то протяжно прошипела, и Анубис согласно кивнул. А затем склонился и внимательно посмотрел мне в глаза. Под наклоном нависла и его цепь, гипнотически покачиваясь надо мной.       — Это все тени, — констатировал он, точно это было написано у меня на лбу. — Их «укусы» имеют такой эффект. Словно впрыскивают мельчайшие частички хаоса в кровь, — ну надо же. Он будто прочитал мои мысли. Надеюсь, только «будто». Последнее, чего мне сейчас нужно — это чтобы он знал, как мое невинное девичье сердце отзывается о его критической близости. — Но ты должна сопротивляться панике. Попробуй дышать глубже.       Я уже пробовала. Может, ты лучше исчезнешь? У меня тогда точно будет получаться получше.       — Но ведь… Они даже не полноценные души, а только их полустертые отпечатки? — выходило говорить только раздражающе медленно, словно я училась этому по новой. — Разве такие впрямь могут сделать что-то человеку из плоти и крови? И раз уж они только тени, почему я слышала их голоса?       — Это не их голоса. То есть не совсем. Это только обезличенное эхо. Поодиночке они на такое, конечно, неспособны, но когда сбиваются вместе… Помнишь, что они говорили?       Я была уверена, что помню. Но как только попыталась пересказать, слова начали будто ускользать от меня — и я снова почувствовала холод. Длинное тело Кебхут, покрывающее мои ноющие ожоги, заерзало и напряглось.       — Что-то… Что-то вроде «я не делал того, не делал этого»… Что это?       — «Исповедь отрицания», — кивнул самому себе Анубис и выпрямился так, что теперь я едва могла его видеть. Зато теперь я обратила внимание, что никакой реки или ручья поблизости действительно нет. Мы устроились у кривого каменного свода — на противоположном выходе из пещеры, где меня застигли врасплох. Под руками, вытянутыми вдоль тела, я даже сквозь рубашку чувствовала мягкий, точно пляжный песок. Отброшенный призраками жезл оттягивал крепление на ремне. — Каждый уважающий себя египтянин ответственно готовился к Последнему Суду, заучивал наизусть заклинания, имена стражей Врат Дуата и — перечисление и отрицание каждого греха, известного Древней Цивилизации. Но пока к ним не вернулись ба, ка и рен — они всего лишь скитальцы, обреченные вечность заново повторять свою оправдательную речь богам, которые давным-давно их не слышат.       — Это… грустно, — сказала я. — Только… Подожди-ка, но ведь… — даже попыталась посчитать, но успехом дело не увенчалось. — Сколько же там грехов?       — Тридцать четыре.       — Сколько?!       — Ну… — немного смущенно осекся Анубис. — Раньше было сорок два. Но незадолго до своего исчезновения Осирис провел… пару реформ.       — Теперь понятно, почему египетская цивилизация не устояла, — буркнула я. Хотелось подняться, размять свои старческие кости. Но становиться обедом божественной похоронной змеи с завышенным чувством собственной важности как-то не входило в мои планы. — Ты ведь знаешь, что у христиан всего семь смертных грехов?       Анубис фыркнул.       — Так же не забавы ради. Клеймом греха помечали деяния, которые могли угрожать жизни и здоровью целых семей, а то и поселений. Ты хоть представляешь, чем может обернуться преступная спекуляция с хлебом в годы неурожая?.. Впрочем, куда уж белым до понимания жизненных тяжб тех, кто всю жизнь окружен пустыней и дикими зверьми.       — Как-как ты сказал? «Белым»?..       — Ничего личного, Сейди, — превентивно парировал он. — Европейские завоеватели воспользовались слабостью Египта, который лишился поддержки богов, — ага, вспомнила я, «спасибо» за это магам Дома Жизни, — и он на долгие годы превратился в бедную колонию, из которого как могли выжимали соки. Для культуры нет ничего губительнее захватнических войн.       Я невольно представила этого парня на социал-демократическом пикете против угнетения населения Ближнего Востока и Африки. Такие как раз едва не каждую неделю можно было застать в Лондоне.       — Прекрасно бы вписался…       — Что?       — Нет, ничего. Тридцать четыре греха так тридцать четыре. Мне не жалко. Но ты так и не объяснил, почему эти шеут настолько... э-э, материальны?       — Так сильно хочешь знать?       — Хм, — я театрально призадумалась. Жаль только, что пальцами по подбородку никак не постучать, мне как раз залезли в рукав и ощупывали искусанный локоть. — Дай-ка подумать. Эти ребята чуть не превратили меня в безвольную тупорылую льдину, чтобы просто до скончания веков жаловаться мне на жизнь, а я и сделать с этим ничего толком не успела. М? — я задрала голову и так впилась в перевернутого бога смерти взглядом, что сама Кебхут могла бы мной гордиться. — Да, конечно, я хочу знать, что это была за чертовщина! Так что? Они звереют, если собираются все в одном месте?       — Не только. Еще им становится больно от любых упоминаний Суда и Иалу, — я невольно поджала губы и чуть отвернулась, он снова исчез из поля зрения. И, благо, ничего не заметил: — Видишь ли, — Анубис двинулся где-то надо мной, в уголках глаз промелькнули кончики его пальцев. Показалось, или он хотел дотронуться снова? Но передумал? — Они, скорее всего, действительно были осуждены несправедливо, раз их шеут настолько неуемные. Еще в Зале Суда во время оглашения приговора в них закрадывается гнев возмущения, а уязвимой озлобленной душой хаосу овладеть проще простого — и в этом отрицании, в этом отступлении от человеческого смирения они и вырождаются. Теряют все свое добро. Позволяют себе грешить, потому что в самый важный миг своей жизни не получили должной награды за праведность. Даже при пересмотре дела им не будет пути в Иалу, ведь их души уже чернее самой ночи.       — Это несправедливо, — заключила я сурово.       — Никто не спорит, Сейди, — вздохнул он. — Возможно, не лишись мы господина на две тысячи лет, это было бы поправимо. И Маат тогда была бы сильнее и не впустила сюда полчища шеут.       Уже в сотый раз готова была обматерить магов Дома Жизни за все дела, с которыми они напортачили. Вот кого действительно стоило бы судить. За вредительство.        — Ты в Дуате недавно?       Я вздрогнула: Анубис выдернул меня из вновь сдавливающей шею злости, и я поспешно погнала от себя всякое возмущение. Все рано или поздно получат по заслугам — в свое время.       Как он узнал, кстати? Гм, у меня что… песок в волосах? От перемещения по порталу? Вот чего он там ежится? Черт… Вот так всегда. Видишь его раз в миллион лет — и выглядишь не лучше своего ба. Да еще и валяешься без сознания в облаке чудищ, вот так встреча. Блестяще, Сейди.       — Недавно, — подавленно отзываюсь. Так сильно захотелось побыть одной. — Мне уже пора, окей? Спасибо вам большое и все такое, но у меня мало вр… — пытаюсь подняться, но его глаза мимолетно улыбаются мне, а руки снова удерживают. Не грубо, не порывисто — но с какой-то повелительной молчаливой обходительностью. Так обычно выглядят люди, которые точно знают, как будет лучше.       — Конечно, Сейди. Непременно пойдешь, куда только захочешь. Но как только мы приведем тебя в порядок. А сейчас — отдыхай.       Запротестовать я не успела. Кебхут посильнее обвила исцарапанные лодыжки, а пальцы Анубиса прогладили щеку и осторожно накрыли мне веки — мир исчез в тени, и я, сама того не заметив, провалилась в бездонную бессонную пропасть.