Дитя во тьме

      Честно говоря, Анубис уже начинает пугать. Что-то в обычной колонне, каких здесь целая армия, увлекло его настолько, что в ответ на все мои вопросы он лишь упорнее вслушивался в тишину и, как завороженный, проглаживал стыки между плитами.       — Кто-то задыхается… — снова читаю по губам и вздыхаю.       Да кто задыхается?       — Мама? — пружиню на корточках, подбираюсь поближе, но он ожидаемо не реагирует, сосредоточенно закрывает глаза. Еще немного, и ушами завертит, как гончая в утиной засаде.       В который это уже раз? Сначала до него было не дозваться, когда мы удирали от Акера. Потом завис, когда наткнулись на вход в покинутые покои, — и вот снова. Не похоже это на обычную задумчивость, знаете ли. Слишком резкие переходы, слишком похоже на полностью охватывающий поисковый инстинкт. Предлагаете уже привыкать к тому, что он в любой момент превращается в ищейку?       Почему-то снова вспомнился папа… Мы все знали, что в глубине души он юморной добряк, но большую часть времени общаться с ним было просто невыносимо. Собственные дети оставались для него непостижимыми существами, поэтому всего себя он мог отдавать в разговорах об одном-единственном — о египтологии. Так он хоть чувствовал, что справляется с нами. Но как только кто-нибудь пытался завернуть тему хоть на градус в сторону — папа терялся и неловко почесывал затылок, начинал выглядеть так, будто уронил что-то. А потом и вовсе пытался по-английски скрыться в своем кабинете и отделывался прохладными фразочками, чтобы его снова не настигли врасплох мои детские допросы и требования похвалить за детсадовские каракули на самодельных открытках. Мама каждый раз хихикала — тихонько, чтобы не обиделся, — и значительным тоном выдавала какое-то сложное смешное слово. Как же его?.. А, «профдеформация». У Анубиса, получается, тоже «профдеформация», да?       И как вообще мама, которая в обществе была как рыба в воде, смогла смириться с папиными заскоками?       Впрочем, ей пришлось смириться. Как-никак, она стала его женой. А вот мне терпеть необязательно.       — Кто-то задыхается… но это невозможно, — призрачно-тихо повторяет Анубис и выдергивает ремень из петель косухи. — Песеш-кеф.       Ремень звякнул пряжкой, слабо засветился и прямо на глазах начал закручиваться в тугую спираль. Через секунду проявился блестящий острый нож с кожаной рукоятью.       Ну и к чему эти фокусы? Мог бы и у меня перочинный ножик попросить. Мой куда удобнее — складывается и даже не требует порчи одежды!       Анубис закатывает рукава до локтей, прицеливается, аккуратно вводит остриё в подножье колонны, прямо под образ Маат. Пробивает основанием ладони по кулаку, сжимающему рукоять, вгоняет лезвие глубже и глубже, пока из стыков не начинает комками выбиваться темный густой песок. Прорезает ровно по периметру плиты — отточено и терпеливо, как первоклассный взломщик. Я нехотя прикидываю, при каких обстоятельствах он научился так искусно орудовать ножом, что даже тысячелетний камень поддается не хуже кубика масла. Вряд ли практиковался в чистке картофеля.       Снова вздыхаю, подпираю голову руками.       Он решается уточнить:       — Ты правда не слышишь?       Прозвучало с такой неожиданной печалью, что даже расстраивать теперь не хочется. Но придется.       — Правда.       — Хм… Значит, это было давно.       — Что именно? Кто-то давно задохнулся? — и сразу перед глазами всякие пугающие картинки, тьфу…       — Не задохнулся, — ищущим, сдержанным тоном отвечает Анубис. — Задыхается. До сих пор.       Лучше не стало. И понятнее — тоже. И вообще, это абсурдное противоречие. Задыхаться нельзя «давно». Это штука такая, быстрая, ей много времени не нужно.       Хотя куда я опять суюсь со своей человеческой логикой.       — Помочь?       — Не нужно.       — Да ладно, смотри, у меня тоже…       — Сейди, — он вслепую отбивает руку, я вздрагиваю, роняю свой ножик, замираю. Впервые с момента, как услыхал кого-то, он поднимает на меня взгляд — лезвенно-острый, предупреждающий: — Не лезь.       Я слегка стукаю себя кулаком по сжавшейся груди, отползаю, как покусанная.       Да он нарывается. Постоянно призывает к спокойствию и сам же подливает масла в огонь! Думаешь, я психану с такой наглости и уйду?* Чтобы потом ты мог опять играть в догонялки, закатывать глаза и упрекать в несдержанности? Выкуси! Я спокойна как скала!       Анубис вытаскивает нож, стряхивает прилипший песок и примеряется острием прямо в центр прорезанной плиты. Я рефлекторно отвожу лицо от удара, по залу пролетает сухой колотый хруст. Под полом вместо земли зачернел рваный провал.       — Удивительно. Божественному взору это место недоступно. Я бы проморгал, не задержись мы здесь.       — Что тут, очередная ловушка?       Анубис медленно качает головой, оглаживает кончиками пальцев шершавый широкий скол.       — На этом месте… то, чего не должно быть.       Я приглядываюсь: в сердцевине цельной плиты темнел красноватый прессованный сгусток с торчащей из него соломой.       — Что это?       Анубис хмурится, будто сам не верит в ответ.       — Кирпич-сырец. Плохой материал. Точнее, устаревший. Египет не использовал его в крупном строительстве еще за несколько тысяч лет до своего падения.       — И как его всунуть в цельный кусок песчаника? — да еще чтобы стыков не было, между прочим.       — Никак, — ровно отвечает Анубис. — Только магией.       Так-так-так. А вот теперь уже интереснее.       — Магией? Класс. И что мы получаем? Этот зал явно не настолько древний, раз на нем написан «Амдуат», а не какие-нибудь «Тексты Пирамид». Но здесь все равно каким-то боком оказался кирпич-сырец?       — Верно.       Он совсем не оценил, что я знаю и про «Тексты Пирамид»! Предатель!       — Это правда странно, — невозмутимо добавляю я.       Он обхватывает ладонью скол и выдирает кусок кладки размером с утюг (как будто это так легко, а?), оглядывается мне за спину — на узкий водосток с вялотекущей мутной водой.       Анубис на ходу выковыривает из песчаника глиняную сердцевину, склоняется и осторожно погружает в воду. Сырец тут же пропитывается, окрашивает воду, метит кроваво-красными разводами его руки. Размокшая глина сама собой тает, оставляет на ладонях осадок из соломенных пучков и осколков чего-то белого, напоминающего битые фарфоровые черепки с археологических раскопок.       Или нет. Погодите-ка…       Я подбираюсь, вглядываюсь — и сердце тяжело отдает в виски.       — Только не говори, что это кости.       — Это кости, — он обтирает лоб о предплечье.       — Просила же не говорить.       — Но это же так и есть.       — Но вовсе не значит, что это хорошая новость, — возмущаюсь я. — Почему кости замурованы в кирпичах? Это же не по вашим правилам.       — Хотя это определенно наша постройка, — Анубис поднимается и очищает находку от соломы.       Не выдать бы, насколько стало жутко. Я не какой-то там антрополог и уж тем более не бог смерти, чтобы спокойно смотреть на человеческие останки…       — Наверняка все банально? Кому-то не хватило денег на нормальные материалы, поэтому слепили из того что было?       — Взгляни на масштабы этого зала. На таком никогда не экономили.       — Еще и магия… Хочешь сказать, останки тут не случайно?       — Не хочу. Но на случайность не похоже. Подожди, не подходи близко.        Анубис прячет подсохшие кости в кармане джинсов, возвращается к колонне, еще раз оглядывает свое шествие с Гором и Осирисом, словно спрашивая разрешения. Налегает тяжелой подошвой на сломанную плиту, в пару ударов выламывает целиком — зал гремяще содрогается, дыра в полу разрастается вдвое, как голодное жерло, и меня оглушает эхо опадающих камней. Стихает. Настороженно всматриваюсь в взвившееся облако золотистой пыли. Колонна высится как ни в чем не бывало, хотя ей ничего не стоило обвалиться вместе с фундаментом.       Не сразу решаюсь приблизиться. Вообще с трудом верится, что Анубис способен что-то сломать… Не он ли трясся над сохранностью Абидосской надписи? Чтобы теперь выбивать древний фундамент глазом не моргнув?       Свечение Дуата еле-еле просачивается вниз, и мы в едином порыве нависаем над проломом, который уже не перепрыгнешь так просто. Неглубоко. В полу ни пиков, ни моря скорпионов — и вправду не ловушка.       — Подвал?       — Полости обычно оставляли в стенах, а не под ногами, — отвечает Анубис.       — Тут тоже сырец, смотри, — указываю на свежий поперечный скол. В светлых вкраплениях красной глины снова угадываются обломки костей. — Кого-то покрошили на салат.       Анубис садится на край, свешивает ногу над «подвалом», сканирует ладонью выглядывающие тут и там глиняные пятна.       — Чудовищное богохульство, — цедит он в подавленном бешенстве. — Немыслимо так обращаться с телом.       — Это поэтому оно задыхается?       Его выражение чуть смягчается от моего вопроса, он прикрывает глаза и переводит дыхание.       — Нужно осмотреться.       Анубис спрыгивает так, чтобы не приземлится на обломки, осторожно кучкует их в углу. Наблюдаю с минуту и сама соскальзываю — ноги чуть пружинят об упругую плотную глину с мраморными разводами. Неужели опять чье-то жилище?.. Хотя больше похоже на пустую кладовку — тесно и пыльно. Воздух здесь спертый и ужасно сухой, сразу запершило в горле. Кругом мягко светлеет, на окружающих нас стенах — все та же ровная расчерченная кладка, повторяющая восьмой час «Амдуат», но неоконченно, только бесцветным рельефом. Наспех оглядываю надписи — и тут натренированный взгляд цепляется за странные смазанные образы на одной из плит.       — Анубис. Смотри.       Ухом улавливаю его дыхание, неверяще касаюсь знакомых линий.       — Тот самый ребус из моего сна. Узнаешь?       — Да…       — Какие же мы молодцы! — резво подскакиваю на радостях — ему приходится придержать меня, чтобы не прилетело плечом в челюсть. — Ой, прости! И что нам с этим делать? А?       Он снова блестит ножом, прокручивает в пальцах и тянется к стене. Я чуть ли не с видом теннисной болельщицы (видели бы вы, какие одержимые люди встречаются на Уимблдоне) слежу, как и этот фрагмент он отделяет от общей кладки, медленно извлекает, используя лезвие как рычаг, опускает мне под ноги. В этот раз за стеной сюрпризов не оказалось — все та же плотная глиняная порода.       Вместе осматриваем холодную шершавую плиту со всех сторон: больше никаких надписей.       — Это какой-то амулет?       — Это кирпич, Сейди, — несколько оскорбленно возражает Анубис.       — Гм. «Вышина Молчания», да? Значит, это указатель на Долину Цариц?       — Уже вероятнее. Вот только указатели в месте, которое постоянно меняется… — он неопределенно пожимает плечом.       Да уж. И правда какая-то чепуха.       — А у него внутри что-нибудь есть? — наудачу спрашиваю я.       — Есть… Только пока не могу разобрать, что именно.       — Значит, ломаем?       Анубис недолго сомневается. Вместо ответа наносит несколько нитевидных прорезей, невинно простукивает рукоятью по плоскостям и ударяет одним-единственным рывком — плита расходится пополам, как печенье с предсказаниями. Что за инженерное чудо такое? С такими талантами и учиться ходить сквозь стены необязательно, можно их просто разбирать на ходу.       Изнутри ожидаемо торчит сырец, но в этот раз в копне пожухлой соломы замечаю что-то блестящее. Наспех отцепляю бурдюк, но Анубис останавливает.       — Не трать питьевую воду. Сверху промоем.       Мы взбираемся обратно, я берусь очищать от глины свою часть плиты — она оказалась куда легче, чем должна была.       Так увлекаюсь, что уже шея затекает и колени ноют, но я не успокаиваюсь, пока в руке не остается только несколько пористых костей и погнутая золотая плашка с грубо срезанными иероглифами.       — Картуш, — моментально узнаю его по овальной форме. — Этого во сне не было.       Кости отсыпаю Анубису в единую горсть из его половины.       Он, ссутулившись, стоит на колене и стряхивает омытые руки, подозрительно долго молчит. Неотрывно смотрит на алые илистые разводы в потревоженной воде.       — Что случилось с этим человеком? — осторожно раскатываю картуш по ладони. — Он же явно кому-то не угодил?       — Кто знает, — пусто отзывается Анубис. — Сырец использовали во времена первых династий. О рознях тех времен знаний толком не сохранилось, — и скорбно добавляет: — Погорела Александрийская библиотека…       — Зачем тебе библиотека? И так же знаешь, что произошло. Сам говорил, души посвящают тебя в свои жизни.       Он медленно общается ко мне, и в темном неподвижном взгляде наконец читается хоть что-то. Беспомощность.       — Но не эта. Я не знаю этого человека. Он не прошел обряд погребения, поэтому мы никогда не встречались.       Я подбираюсь всем телом, обхватываю колени руками.       — Погоди-ка… чего? Мало того что рассовали по кирпичам, так он еще и не похоронили? Разве такое возможно? Он же египтянин!       С каждым моим словом Анубис все больше напрягается, опускает беспокойный взгляд на картуш.       — Он египтянин. Более того, если его останки замурованы в сырце, да еще вместе с этим, то он…       Я изгибаю бровь в недоумении, прихлопываю себя по ноге — но он так и не договорил. Только встал и с молчаливой готовностью остановился у самого края.       — Сейди. У меня к тебе просьба.       Нехотя поднимаюсь и с подозрением останавливаюсь напротив, с противоположной стороны выбитого провала.       — Ну?       — Я собираюсь спуститься. Там должен быть потайной ход, и я его найду. Но… Не могла бы ты дать мне немного времени в уединении?       — Хочешь меня тут оставить? — голос повышается сам собой.       — Все будет в порядке, если сама не будешь лезть на рожон. Ты должна оставаться з…       — Нет-нет, ты не понимаешь! — перебиваю с непрошенной дрожью. — Дуат… сложнее сдерживать, чем тебе кажется! Мне тяжело одной, если ты вдруг…       — Я понимаю. Но я должен. Взгляни на картуш, — я упрямо машу головой, но снова слышу: — Взгляни же.       Нехотя раскрываю кулак, с резко подступившей злостью потираю косые уродливые рубцы на металле.       — На нем уничтожено чье-то имя, ты же и сама понимаешь.       — И что? Дело ему до имени, раз задыхается?       Он уязвленно сводит брови, но не отступает:       — Дело до имени? Вспомни, что из себя представляет рен. Это связующий элемент того, что вы зовете душой. Если ты назван — ты существуешь. Ты есть, пока твое имя живет в памяти потомков, и этой нерушимой связью проложен выход в свет дня.       «Что бы это ни было», — успевает пронестись в мыслях.       — Поэтому картуш так важен. А здесь он — пóпран. Этот человек был унижен и обречен на вечные страдания.       — Разве в таком случае он не превратился в безмозглую злобную тень? — упираюсь я.       Анубис кивает, точно ожидал.       — Он не представал перед божественным судом, чтобы ею стать.       — Инпут была лишена рен не решением суда.       Он дернул головой словно от удара током.       — Я… рад, что ты внимательно слушаешь. Но услышь меня и теперь: это не пристанище тени. Тени не умеют задыхаться.       Едва не скриплю зубами. Бесполезно. Я его не переубежу…        — Зачем?       Он перебирает ребристой подошвой мелкие известковые осколки, по одному сталкивает их вниз.       — Я… не смогу пройти мимо. Я хочу помочь. Усмирить боль, хоть ненамного. Это мой долг.       А еще твой долг — оберегать безопасность дочери Осириса. А не бросать ее с бараньим демоном-людоедом за стенкой!       — Отлично, ты настоящий герой. Попрошу папу выписать тебе медаль. Но я иду с тобой.       — Я не имею права взять тебя с собой. Это таинство. Его не положено видеть никому из смертных.       Да что ж такое! Я совсем, совсем не была к этому готова. С тех пор как я пришла в себя в той пещере, мы не разминались ни на секунду. Он был рядом, даже когда я из последних сил противилась этому. А сейчас — нет, я не смогу. Вдруг он не вернется? Никогда? Вдруг Дуат вновь сместит свои потоки и разведет нас навсегда? Вдруг явится Акер? Я не готова оборвать это, нет, нет…       — Тогда оставь здесь своего ба.       Анубис меркло улыбается. Помнится, однажды он похвалил мою способность торговаться.       — Я уже остался без одного. А для ритуала мне понадобятся силы.       — Тогда призови сюда того, которого оставил с демоном.       — Чтобы демон явился за ним следом? Отличная идея.       — Анубис, чтоб тебя! Хоть что-то!       Он вздыхает — рывком, раздраженно.       Черт… Выношу мозги, как пятилетка. Саму трясет с себя, завелась с какой-то плевой ерунды! Он, чтоб его, бог, хранитель душ, профдеформация! Такими темпами я окончательно надоем ему, вправду начнет выпрашивать время «наедине»… или попросту сбежит.       Но я не могу по-другому.       Уже не могу.       Анубис крепит нож в шнуровке берца, снимает куртку, бросает мне. Перехватываю и с силой сжимаю упругую черную кожу — чтобы следы от ногтей остались, настолько я не согласна!       — Сама сказала — хоть что-то.       — Я долго ждать не буду. Понял? — не мешкая всовываюсь в просторные рукава.        Как и тогда. Нагретая и тяжелая.       — Тебе следует тренироваться в терпении, — с узнаваемой усмешкой в голосе предлагает он.       — Еще чего! И вообще, — я в обмен подкидываю картуш — он ловит блеснувшую пластину одним лаконичным взмахом руки. — Тебе не приходило в голову, что раз над именем этого Салата надругались, то он мог быть плохим парнем? О-очень плохим парнем! И тогда печься о нем себе дороже?       Анубис присаживается, готовый спрыгнуть, решительно смотрит напоследок:       — Я уже говорил. В этом мире все души равны. И об их праведности судить не мне.       «Он явно что-то недоговаривает», — встаю напротив центральной жаровни, протягиваю руки к танцующему огню. Бинты на ладонях теперь мокрые и тяжелые. Еще и окрасились глиной так, что напоминают окровавленные повязки из фильмов про войну. Надо медленно досчитать до ста — тогда будет легче.       Десять… двадцать…       Поднимаю глаза на грандиозный яркий барельеф: шакалоголовый Анубис здесь склоняется над Осирисом точь-в-точь как склонялся только что над чьими-то останками. С тем же едва уловимым трепетом, страхом сделать что-то не так.       Тридцать… сорок…       Ох не зря я переживала, что он в любой момент может пропасть. Опять это повторяется. Опять. И сколько ждать и дождусь ли — неизвестно.       Распускаю волосы, встряхиваю головой, чтобы хоть как-то согнать накатившую тяжесть и скованность.       Что все это значит? Картуши с именем усопшего выписывали на всех саркофагах, прятали во все захоронения. Там могло быть чье угодно имя — и что теперь, заводиться сразу? Почему это вдруг стало настолько важным?       Пятьдесят… шестьдесят…       Или его не отпустило именно то, что имя было содрано? И он… попросту из-за своих обязанностей не может махнуть рукой? В конце концов, под его опекой все души, однажды рожденные на земле. Каждый человек. Миллиарды. И он не обязан… бросать всех, только потому что здесь я.       А с другой стороны… ты опять сам себе противоречишь. Сначала «все души равны», а потом в одночасье душа черт пойми кого оказывается куда важнее моей. И где тут равенство?       Семьдесят… восемь…       Срываюсь на раздраженный рык, сдираю мерзкие размокшие бинты и швыряю в огонь — они растворяются в едкой шипучей вспышке. Прячу лицо в ладонях.       Это и правда тяжело. Здесь слишком просторно и слишком светло, грандиозные стены словно накренились, готовые взвалиться на плечи. Иероглифы зашептали потаенными смыслами в душной тишине.       И где теперь здешняя легкая прохлада, что однажды позволила мне вдохнуть полной грудью?       «Без магии я здесь уж точно и шагу не ступлю!» — «Будь ты в одиночку — безусловно. Но ведь я рядом, Сейди».       «Не могла бы ты дать мне немного времени в уединении?»       «Я хочу помочь. Усмирить боль. Хоть ненамного».       Что-то изменилось.       Вытягиваю руки перед собой, расправляю пальцы. Абсолютно чистая, здоровая кожа. Ни следа от тех страшных багровых ожогов.       «Давай сюда руки».       «Тебе нужно сменить повязки».       В этом весь ты, получается? Смерть несет с собой траур и боль. Они всюду, они вечны. И ты всегда протянешь руку помощи. Даже тем, кому уже не следует и мечтать о спасении?        В этом твоя суть?       Я слишком многого прошу.       «Сама сказала — хоть что-то».       А ведь ему ничего не мешало уйти просто так, без объяснений. Он был не обязан.       Плотнее кутаюсь в косуху и бесцельно тереблю собачку на молнии.       Огонь трещит и изгибается, на меди жаровен черными узорами выступает нагар и разводы от сгоревшего масла. Пламя капризно хлещет по толстым стенкам, словно хочет вырваться на волю.       Раз так… Можно пока подогреть еды. Наверное, как раз успею поесть, раз ему так приспичило тратить время «в уединении». Но я не хочу есть одна. Я не хочу возвращать… это чувство.       Вне семьи сколько бы людей меня ни окружало, всегда чувствовала: я одна. Когда мы с классом ездили к Семерым Сестрам, посреди веселой болтовни и восторгов — я была одна. Когда проезжала мимо хорошо знакомого аэропорта — я была одна. Когда выступала от школьного театра перед сотней выпускников — я была одна. Даже когда бабушка с дедом приглашали толпу соседей на рождественский ужин — я была одна.       Но мы были вместе, когда Картер учил меня кататься на трехколесном велосипеде, хоть я и едва-едва ходила. Мы были вместе, когда мама клеила со мной аппликацию в виде ослепительного солнечного диска, играющего всеми оттенками красного. Когда отец привозил причудливые сувениры после очередной командировки. Когда мы решали с братом, куда прятать от родителей подарки накануне Дня благодарения. Им же и приходилось нас разнимать, ведь договориться о чем-либо мы органически не способны. Мы были вместе, когда родители впервые собрали нас с братом и рассказали правду о нашем происхождении. Когда отец учил нас читать по-арабски, чтобы мы не растерялись вдали от туристических мест Египта. Когда мама рассказывала, почему именно бабушка с дедом так сторонятся магов Дома Жизни. Когда мы с ней в выходной наконец выбрались в бутик, куда я давно хотела попасть, — выбирать мне платье на выпускной.       Мама с натянутой улыбкой в голосе пыталась отвязаться от приставучей консультантки, пока я за ширмой влезала в интересное платье, сразу зацепившее взгляд: из легкой замши благородного синего оттенка, с подвижной бахромой по бокам и открытым воротом. Свободный епископский рукав сводился широкими манжетами на запястьях, и длина что надо — чуть выше колен. К платью, так сильно отсылающему ко временам ковбоев, мы уже успели подобрать длинное ожерелье из деревянных бусин и сапоги-казаки — длинные, песочные, с теми же синими вставками, разве что с пряжкой вместо шпор. Раз на выпускном нельзя в чем-то рокерском — пожалуйста, будет вам атмосфера Дикого Запада! Будут знать как сомневаться, закончу я школу со своим «сложным характером» или нет!       Махом сдвигаю ширму, с довольством и гордостью выступаю из примерочной, кружусь перед мамой — бусины на шее по-игривому приятно гремят.       — Не ожидала, что тебе настолько пойдет, — хмыкает она и откладывает вешалки с остальными платьями на примете. — Сюда напрашивается шляпа.       — Точно! — подхватываю я, щелкнув пальцами, и смотрюсь в зеркало издалека.       — Тебе не жарко будет в сапогах? — мама подходит ко мне, смотрит через отражение. Я почти доросла до нее. А она все такая же свежая, бодрая, и что-то боевое проглядывает в ней, даже когда она просто стоит посреди этих будничных городских декораций.       Смотрю перед собой, потерянно перебираю пальцами длинные шнуры бахромы.       — Сейди? — осторожно окликает мама и закатывает рукава свободной рубашки, накинутой поверх майки.       — А?..       — Говорю, не жарко будет в сапогах?       — В сапогах?..       — Принесите нам еще пару моделей туфель на ваш вкус, пожалуйста, — мама нехотя обращается к мигом подскочившей консультантке. — А лучше сандалий. Они здесь под стиль больше подойдут.       Я еле отвожу взгляд от нашего отражения в высоком узком зеркале. Из-за окна сквозь безлико-спокойную музыку пробивается звон и шум лос-анджелесских проспектов. Всюду высятся клетчатые фасады бизнес-центров, оранжевые пятна такси и силуэты прохожих пролетают мимо витрин, солнце остро бликует в автомобильных окнах. Поднимаю взгляд на пронзительно-глубокое безоблачное небо — вдалеке из перестых пальмовых верхушек торчит склон Маунт-Ли, прочерченный песочными тропинками.       — Тебя настолько взволновал выпускной? — иронично подначивает мама и припадает плечом к косяку кабинки.       — Мам… Зачем мы все это делаем?       Она прыскает в легком смущении.       — Детка, позволь напомнить: ты сама неделю вымогала у меня примерку именно здесь.       — Нет, я не об этом, — медленно оборачиваюсь, пристально вглядываюсь в нее. — Тебя… Тебя ведь нет.       Мама смаргивает в удивлении, пристукивает кроссовком.       — Как это меня нет? — она вопросительно охлопывает себя. Собранные в свободный конский хвост волосы сползают по плечу. — Вот же я, с тобой.       — Нет. Я знаю, что ты умерла. Именно поэтому я и отправилась с Анубисом тебя искать. Потому что твоя душа пропала из Иалу.       Мама смеется, солнечно жмурится.       — Понимаю твою растерянность, Сейди. Но вспомни: тебе же сам Анубис и объяснял, что разница между живыми и мертвыми — это условность. Нет смерти, есть иная жизнь. И мы с Джулиусом живы — по-своему.       — В общем-то неудивительно, если она не верит, что наконец нашла тебя, — вздрагиваю от знакомого голоса. Папа показывается у высокой стеклянной двери с четверным картонным холдером в руках. В нем три бумажных стакана, подписанные нашими именами. — Сейди ведь так долго тебя искала.       Отец ровно такой, каким я помню его с момента вылазки в Британский музей — высокий, смуглый, с острой профессорской бородкой, в искусственно состаренном пиджаке и строгих скрипучих туфлях.       Мама деловито вытягивает из холдера стакан, придерживая за пластиковую крышку.       — А ведь и правда, — она с гордостью кивает на меня и снова улыбается, прежде чем отпить. — Что ты взял, какао?       — Конечно, как обычно.       Я скованно замираю.       Как-как папа сказал? «Не верит»? Разве это про веру? Разве я не права?       Так. Подождите.        До выпускного мне еще ой как нескоро!       Чьи это воспоминания?       — Кажется, я поняла… Ан… Мне говорили, что здесь, в Дуате, могут жить те, кто никогда не рождался, и вспоминаться то, чего никогда не случалось. Вы никогда не раскрывали нам с Картером, кто мы на самом деле. И никогда не выдавали свою принадлежность к Первому Ному. И не было никаких уроков арабского! Все вскрылось только после вашей кончины, — с трудом договариваю я.       Родители поддерживающе и внимательно глядят в ответ.       — Так что из этого правда? — вместо интереса из меня выбивается грозное требование. — Жива мама или нет?       — И то, и другое, — уверенно проговаривает папа. — Зал Суда, мое пристанище, не просто так зовется Залом Обоюдной истины. Все возможные жизни проживаются в один и тот же момент, не противореча друг другу. Все души равны и все жизни равны. Ты решилась на столь рискованный шаг и сейчас каждую секунду жертвуешь энергией своей молодости, чтобы совладать с силой Дуата. И… Ты справилась, Сейди. Ты достигла глубин Потаенного мира и оказалась на распутье, где все судьбы переплетены. Стоит лишь потянуть за нужную нить, как твоя жизнь преобразится. Это то, чего в той жизни мы так и не смогли дать вам с Картером. Возможность выбирать. Для этого мама и привела тебя сюда.       Мама благодарно кивает, берет стаканчик с моим именем и встает напротив.       — Не зря я так долго донимала тебя. Прости, если заставила понервничать, — она с предвкушением протягивает мне мою порцию какао.       Год назад я бы не раздумывала ни секунды. Мигом схватилась бы за маму. Но…        «Ты напоминаешь мне свою мать».       «Я сглупил. Не соотнес очевидное. Пропажа Руби и твое прибытие в Дуат никак не могли быть просто совпадениями».       …Все это время я жила с уверенностью, что мама погибла несправедливо. Что судьба нашей семьи в тот момент пошла ложной дорогой. Этого «не должно» было случиться. Она «должна» была жить. Она была еще такой молодой, такой красивой. Совсем как сейчас.       «Ты сказала, что во что бы то ни стало найдешь маму — неважно, в реальности или во снах. Она тебе снилась?» — «…Снилась, но только один раз. Я просто сильно соскучилась и решила увидеться». — «Настолько сильно, что зайти в Иалу через черный ход с максимальным риском для жизни показалось ерундой?»       — Ты сомневаешься, Сейди, — настороженно и даже как-то неловко выдавливает папа. — Маат чувствительна к смятению в твоем сердце.       — Что-то не так, детка? — мягко добавляет мама и увереннее подступает, но тело само собой дергано отстраняется.       Что-то не так?..       Возможно.       — Я могу выбрать «путь», где вы не умерли? Как это возможно? Разве ты, мам, не видела пробуждение хаоса в будущем? Это и вынудило вас рисковать жизнью.       Она уверенно кивнула, выпрямилась в плечах.       — Верно. Но в этой реальности я выбрала вас с Картером.       — Я не понимаю, — прижимаю ладонь к сердцу, между пальцев надоедливо мельтешат гладкие бусины.       — Что тебя так удивляет, Сейди? Похоже, ты привыкла думать про нас плохо, — огорченно замечает папа. — Впрочем, отчасти ты и права. Покинуть вас было нашим выбором. Магия обуревает властью, но маг так или иначе становится заложником собственной силы. В той жизни мы узнали о своем предназначении и избрали его — вместо собственных детей. Променяли семью на гордыню. Мы возомнили себя вершителями, от которых зависит судьба Маат, и взвалили на вас непосильную ношу. Чего мы в итоге добились? Твой мир утопает в монстрах от разрастания Исфет. Ра так и не вернулся, а богов одного за другим извращает Змей.       — Это совсем не то, чего мы вам желали, — соглашается мама. — И ты не обязана страдать из-за нашей ошибки. Ты можешь прийти к жизни, в которой есть все, в чем ты по-настоящему нуждаешься. К тому же… — она болезненно сводит брови, ее веки слегка краснеют. — Я скучаю по вам. Как я скучаю, черт возьми. Кем я буду, если не дам своим детям второй шанс?       Меня начинает укачивать, будто за воротник подвесили на невидимый маятник. Я машинально забираю у мамы какао, смотрю на выдавленную в пластике эмблему кофейни.       — Я здесь старше…       — Это… небольшая плата за то, что ты пустила энергию своих лет на преодоление Дуата, — поясняет папа.       — Зато сразу без кризиса пубертата, — смешливо вставляет мама.       В жилах резко холодеет. Я все не решаюсь поднять глаз — как и отпить.       — Что будет с моей настоящей жизнью, если я выберу эту?       — Они все настоящие, — по-деловому поправляет меня папа. — С одной лишь разницей, что боги способны проживать и помнить все свои судьбы, а человеческому сознанию посилам лишь один из вариантов.       — Что будет с тем вариантом?       — Боюсь, это неизвестно, — мама провожает взглядом консультантку, что оставляет у примерочной четыре обувные коробки. — В Нижнем Дуате нам подвластно только прошлое и настоящее.       Значит, это выбор вслепую?       И я так и не узнаю, куда делась мама из Иалу?       — А как же Картер? Я не собираюсь привыкать к его тепличной версии, которая никогда не переживала вашей гибели.       — Час его выбора непременно настанет, и вы воссоединитесь, — решительно заверяет папа. — Твое чутье позволило тебе быть первой, кому суждено выбирать.       Разве я имею право выбирать за нас обоих?       — Он может не выбрать новую жизнь.       — Мы все понимаем, что он сделает это. Это же Картер.       Честно говоря, не поспоришь…       — А ты? Ты тогда никогда не соединишься с Осирисом, и Зал Суда так и останется пустовать. Все наши усилия ради твоего воцарения окажутся напрасными.       — Ох, Сейди… — он горько смыкает веки. — Прости меня, но они и так оказались напрасными. Как я и сказал, Дом Жизни не выдержит натиска Апофиса, он слишком быстро наращивает силу. А в этой жизни мы с Руби покинули Первый Ном, как только повстречали друг друга. И… — они нежно пересеклись взглядами. — Решили, что долой магию. Нам хватит и простой смертной жизни с вами.       — Но Баст…       — Баст — богиня, — отрезает мама. — И в твоем мире я опрометчиво полагала, что боги нуждаются в людях больше, чем люди в них. Я и сама по глупости начала игру в бога. Никто ни в какой из жизней не разочарует меня сильнее, чем собственная глупость у Иглы Клеопатры.       — Не говори так о своем подвиге!       — Подвиге, — вздыхает она. — Самим Ра было предписано, чтобы Баст сгинула вместе со Змеем. Их извечный бой нельзя было прерывать. Я вмешалась в естественных ход вещей, и тем самым только навредила Маат. Я не знала, что так выйдет. Хотела как лучше, а на деле запустила необратимый порочный круг. Ты об этом подвиге?       Я хочу ответить что-то, но у меня не выходит.       — Ты знаешь, дедушка с бабушкой всегда сторонились жреческой жизни. В этой жизни мы вовремя прислушались к моим родителям и забыли о магии.       — Правда, это стоило мне взаимопонимания с Амосом, — вздохнул папа. — Но это меньшее из зол.       Не могу отделаться от мысли, что мне предлагают трусливо сбежать.       Но — из ада в рай.       Я пытаюсь собраться с мыслями, тру над бровями, с трудом сосредотачиваюсь на окружающей нас медленной музыке.       — Похоже, ты действительно моя живая мама. Но ты не часть жизни той Сейди, которой являюсь я. Получается, какой-то другой Сейди повезло куда больше, чем мне, и она вправду примеряла с родителями выпускное платье. Без магии, чудовищ и бесконечных переездов.        Слезы загорчили на губах.        — Я хотела бы жить ее жизнью. Стать той Сейди. Я была бы счастлива.        — Так стань ею, дорогая, — в мамином голосе оседает пугливая радость, будто она сама с трудом могла поверить в выпавший нам шанс. — До сих пор маги и помыслить не могли о том, что такое возможно. Но ты — первооткрывательница, моя отважная девочка! Ты в месте, где возможен переход между реальностями. Ты проделала такой нестерпимый путь — и совладала с отчаянием. Если здесь переплетены нити всех возможных судеб Сейди Кейн, выбери ту, которую действительно заслуживаешь.       — Ты достаточно страдала, чтобы теперь быть вознагражденной по праву. Мы так старались ради этого момента, — торжествующе добавляет папа. — Как твой отец, я не намерен больше наблюдать твое одиночество. Как властитель мертвых, я даю тебе это право.       Я не могу посмотреть на них. Так едко и горячо.       Так совестно за каждую секунду промедления.       Мама. Папа. Я…       «Скорее дело в тебе. Горе еще живет в твоем сердце — и никакие слова успокоения не могут его усмирить».       «Так бывает. Таков твой путь».       Инстинкт подсказывает: если сделаю глоток, то жизнь больше никогда не станет прежней. Но я неуверенно отставляю стакан на стопку обувных коробок. Они глядят на меня с нежным недопониманием, почти страхом.       Что тебе еще надо-то, дуреха? Чего ты все думаешь? Хватит уже.       Но оцепенение так и не сходит. Слезы жгут глаза, и сердце скоблит остриём горя, словно я прямо сейчас убиваю в себе что-то. Все те дни, что я пыталась принять свою жизнь как есть. Все те месяцы, что я ждала отца и брата на праздники в Лондоне. Все те годы, что я не прожила как все остальные подростки, эту чертову, банальную, обыденную жизнь.       Да, мам. Ты права. Со мной действительно что-то не так.       В конце концов, не сложись всё как сложилось, не потеряй я родителей… Мы бы с ним никогда…       — Как ты можешь быть властителем мертвых, если в другой жизни отрекся от магии?       Папа взболтал свой остывший какао, шуршаще потер бородку.       — За это стоит благодарить Анубиса. Его бережность к Маат позволяет мне поддерживать связь с Осирисом и вселяться в любое из своих тел в любой из судеб. Как только ты сделаешь выбор, я верну этому Джулиусу полный контроль над сознанием. И больше не посмею вмешаться в естественный ход вещей. В конце концов, он по-прежнему остается мной. Себе я доверяю.       Меня пробирает от одного из произнесенных имен. Оттираю лицо — мягкая замша на рукаве темнеет от влаги.       — Анубису известен ваш план?       Папа покачал головой.       — Он расценил твои сновидения по-своему, — я хотела ответить, но он приподнял руку в узнаваемом повелительном жесте, привычном для Осириса. — Это не его дело. Равно как он оказался не готов целиком и полностью доверить свои намерения тебе, наследнице царских кровей, так и я не позволю ему вмешиваться в таинство перехода между судьбами. Здесь все равноценно.       «Сейди. Не лезь», — уколом пробивается в памяти.       Вот оно что. Они явились за мной, стоило нам только потерять друг друга из виду.       — В той жизни, где вы оба остались со мной, я никогда не встречала Анубиса. Ведь так? — я устало поднимаю глаза на папу. — Мне никогда не понадобилось бы перо истины, чтобы освободить тебя из плена Сета.       Он задумчиво постукивает пальцем по картонке холдера.       — Жизни параллельны. Они повторяют друг друга в разных вариациях. Анубис есть во всех твоих жизнях. В той или иной роли.       «Тогда и терять я вас буду бесконечно во всех из возможных жизней», — отчего-то не решаюсь произнести это вслух.       Я сама не хочу в это верить.       — Тогда в новой жизни я столкнусь со всеми богами, которые встретились нам в этой? Просто они будут освобождены не вами?       — Возможно, — не без восхищения подтверждает папа, будто ему до сих пор это не приходило в голову. — Либо же они будут освобождены, но это полностью пройдет мимо вас. Большинство смертных не перестало жить своей жизнью с их возвращением.       — Даже без магии мы с Картером все еще остаемся потомками фараонов. Сделанного не воротишь. Боги сами начнут нас искать. И в таком случае никаких гарантий, что во всех «вариациях» моей жизни Анубис стал нам другом, а не заклятым врагом.       — С чего такие мысли, Сейди? — тихо смущается мама.       — С того, что судьба вершится выбором. В любой другой жизни Анубис мог бы встать на сторону своего отца.       Папа не отвечает. Его лицо становится потерянно-непроницаемым, и я на секунду теряю в нем образ человека.       Родители озадаченно переглядываются.       — Почему ей это так важно, Джулиус? — с морозью в голосе уточняет мама, но он только беспомощно пожимает плечами.       — В таком случае стоит избрать путь, где мы сумели удержать… Эм, Анубиса на службе у Маат, — предлагает мама. — И семья, и достойные соратники. Это судьба, которую ты поистине заслуживаешь.       Горько усмехаюсь, несогласно мотаю головой.       На секунду показалось, что я волей магических сил сумела предугадать ее ответ. Но нет. Просто логика.       — Мам. Ты сама прекрасно понимаешь. Это невозможно.       Папа приковывает ко мне теплый, но заостренный взгляд.       — Мам, — повторяю я. — Ценой твоей жизни была освобождена Баст и укреплена печать на темнице Змея. Только поэтому ему до сих пор не удалось отравить силой хаоса всех богов. А ценой папиной жизни были освобождены Изида и Гор, давшие нам силу. Я уже не говорю об Осирисе, которого Анубис так долго ждал. Именно этот ваш выбор дал ему надежду на восстановление Зала Суда и заставил поверить в нас с Картером. А без пера истины, которое он нам доверил, мы не смогли бы предотвратить конец света.       Родители удивленно смотрели на меня.       — Так и не дождавшись повелителя, Анубис бы рано или поздно разочаровался в силе Маат… Как показал пример Баст, невозможно вечно держать обещание — даже перед повелителем. Он бы видел, как Апофис разрушает свою темницу — и никто не в силах этому помешать. Тогда бы Анубис присягнул силам зла и разрушения, как только бы разрушился Зал Суда. Не стоит списывать со счетов родственную связь с Сетом. И все это запросто может произойти в той жизни, где вы отреклись от магии, ведь тогда некому было бы противостоять хаосу.       — Сейди, — раздельно прерывает мама и потирает переносицу кончиками пальцев. — Мне кажется, или у тебя разыгралась фантазия?       — Это, как бы сказать, противоречит сущности Анубиса, — тоном озадаченного ученого добавляет папа. — Ему свойственно во всем искать смысл. А разрушение ради разрушения противоречит принципу целесообразности.       Я с вызовом указываю куда-то в сторону.       — Можешь ручаться, что из бесконечности вероятных жизней нет ни одной, в которой он бы променял служение Маат на обиду и месть?       — Конечно, так тоже нельзя сказать. На то это и бесконечность вероятных жизней. Все может быть. Даже маловероятное.       — А раз так, — спешно отвечаю я. — То жизнь с вами в теории может привести к этому самому исходу.       — И малейшей вероятности тебе достаточно, чтобы сомневаться?       — Да.       Я так часто думала об этом. Так боялась этого.       То, что мы оказались союзниками — благословление небес, не иначе.       И ни в одной из жизней я не готова видеть тебя по ту сторону баррикад.       Мама разочарованно потупила голову, помолчала.       — Сейди. Если все так однозначно, почему ты все еще здесь? Не ты ли сказала, что была бы счастлива в иной жизни? — она взглянула на меня с тихим отчаянием. — Ты моя дочь. Мне только и нужно, чтобы ты была счастлива.       Фотографии сквозь застарелое стекло. Ноющая тоска. Ее смех. Шутки о бабушкином печенье. Туманный миф о том, что Руби Кейн существовала на самом деле и я ее не выдумала.       Мне хочется вырвать себе сердце оттого, что слышу му́ку в ее голосе.       До этого самого момента мне казалось, что я не примирилась с ее смертью. Что я не могу жить без ее улыбки.       Она права. Почему тогда я сомневаюсь? Стоило только дать мне шанс, как иду на попятную. Зачем противоречу сама себе?       И вместе с тем…       Я так долго пыталась смириться с пустотой в душе после их потери, я такой путь прошла ради этого, что… кажется, приобрела что-то? Чего еще не было. Чего я не искала.       «Ты справишься».       «Тебе нравятся пряности?»       «Ты… Ты отлично справляешься, Сейди».       «Считай это моей личной просьбой. Пообещай не им — мне. Пожалуйста».       Хах. Какая глупость.       Все очень просто.       Должно быть, я просто ужасная трусиха, раз настолько боюсь выбирать. Как будто проще жаловаться на судьбу, нежели менять ее.       Как будто я готова остаться и без прошлого, если есть хоть какая-от надежда на будущее.       Как будто проще прожить весь этот ужас сколько угодно раз, только бы снова позволить Анубису успокоить меня.       — Мама. Господин Осирис. Я благодарна вам за всё. Но…       Я перебарываю неудержимую дрожь. Я пожалею об этом. Я тысячу раз пожалею об этом.        — Но и в этой жизни еще остались те, с кем я счастлива.       Они в последний раз смеряют меня потерянными взглядами, сереют и как по щелчку испаряются. Ослепительный город за окном проваливаются в тьму, будничный шум обрывается, и в ушах теперь глухо барабанит пульс. Мягкая замша сменяется льном и блестящей кожей. Узнаю треск огня, запах перемешанной с пылью глины — и лихорадочно распахиваю глаза.       Но ничего не вижу… Все поле зрения поглотила гигантская уродливая пасть с блестящими кривыми клыками. Желтый раздвоенный язык зловонно переваливается между жирными обвисшими щеками, в нос бьет тошнотворная горечь. В глубине дышаще содрогаются кровистые, вздутые клапаны черной глотки… Пасть жадно захлопывается прямо перед носом — я сорвано вскрикиваю, оступаюсь, падаю, раздирая кожу на локтях. Знакомые несуразные глаза с квадратными зрачками устремляются прямо на меня, тяжелая голова нацеливается острыми концами круглых грязных рогов.       Черт… Дороти! При ней нельзя же было подавать голос!       Птицеовен щелкает огромной, неестественно растянувшейся челюстью, бьет тяжелыми плешивыми крыльями, вытягивает страусиную шею и обрушается истошным воплем — я словно тону в тысяче крохотных, скользких тел рыдающих младенцев, скрюченных беспомощных, брошенных на смерть…       Ударом захлопываю себе рот, обрывая крик, вовремя уклоняюсь от хищной лапы с ломаными черными когтями, поясницей трусь о грубый камень… Выход в зал теперь там, за горбатой вонючей фигурой… Проклятье! Как я здесь оказалась? Обещала же Анубису не возвращаться!       «Все будет в порядке, если сама не будешь лезть на рожон».       Ну и как я докажу, что никуда и не лезла? Не поверит… И вообще, с какой это радости Дороти пробудилась? Сожрала оставленного Анубисом ба?.. И я это проглядела? Как я за это оправдаюсь, боги?!       Ловлю момент, отрываюсь ладонями от земли, с разгона прыгаю в просвет между Дороти и стеной — в живот с размаху прилетает костистым крылом, меня как щепку откидывает обратно. Я кубарем прокатываюсь по режущим камням и чудом не ломаю обе руки.       Группируюсь, сдуваю волосы со лба, рефлекторно отцепляю жезл.       «Не смей использовать магию, пока ты здесь!»       В череп стреляет трескучей болью. Демон вытягивается во весь рост, грозно распахивает крылья, перекрывая собой лазурный свет из зала, и вновь заходится невыносимым плачущим рёвом, наступает медленными загоняющими шагами.       Меня прошивает ледяной дрожью — песчаные стены колеблются, реальность раскалывается на сменяющиеся слои, заливается красками: узкое полированное зеркало, оранжевые такси, зелень танцующих на ветру пальм, синее платье… снова замечаю на себе ковбойские сапоги, не сдерживаю сдавленного, отчаянного стона, со всей силы трясу ногой, и призрачный образ слетает с меня искрящимися ошметками магии.       Срываться назад сродни самоубийству: на пути вверх по лестнице ничего не стоит за ногу утянуть прямо в глотку… Вперед? Но эта тварь теперь видит меня, разрастается дьявольской червоточиной по всему коридору, брызжет едкой слюной, от которой шипяще прожигает ткань на штанах… Так вот где у Дороти яд…       Предупреждающе замахиваюсь жезлом, но изогнутый стержень оплавлено растекается от нескольких кроваво-желтых капель — я в ярости отбрасываю деревяшку. За это я лично выставлю Упуауту счет! Да так, что ему придется брать в долг!       Задерживаю дыхание, чтобы не издавать ни звука, броском смещаюсь в сторону — но демон синхронно переваливается вбок, выплевывает на пол длинный оспистый язык, вспарывает когтями камень, точно землю, раскачивается перед броском…       Мне нельзя умирать, черт возьми! Не от этой омерзительной сволочи!       Тянусь за ножом, остервенело шлепаю себя по бедру — дура! Я ж его там бросила! И забыла напрочь! Анубис как выбил из рук со своим «не лезь», так и браться за него больше не хотелось.       ...А оставлял ли он вообще своего ба? Или это был блеф, чтобы я не совалась куда не попадя?..       Дороти выстреливает длинной шеей, я успеваю нырнуть вперед, кувырком подлететь к ее груди и отшатнуть назад со всей силы — но мясистая туша едва сдвигается с места.       Не думая хватаю бурдюк, раскручиваю как лассо и вслепую завожу за спину, чувствую, как он пружинисто вбивается во что-то твердое, и слышу недовольное блеяние. Спину обливает холодными брызгами — ткань на скорости зацепилась за рог, разошлась с глухим протяжным треском. Стряхиваю с макушки воду, тяну ремни на себя, выдираю дырявый бурдюк и подкидываю над собой — Дороти клюет на обманку, тут же проглатывает. На, подавись!       Пока демон удивленно откашливается — что, цыпа, тряпьё в горло не лезет? — успеваю отбежать и на ходу ощупать себя: нет у меня больше ничего! Нож посеяла, к жезлу больше не притронешься, а пайком своим я делиться не собираюсь. Не наушниками же пытаться душить эту тварь! И плеер жалко, говорю же, целый час плейлист составляла! Посох призвать разве что… но ведь магия…       Дороти раздраженно хрипит, часто моргает с мокрыми всхлипами, нахохливается и снова подступает.       Пытаюсь собраться, высчитать ее бросок, но мысль путается, изменчиво переливается одна в другую, память предательски рисует такой близкий, теплый, манящий образ мамы и папы, красивых, молодых, смотрящих так нежно, так любяще… Так, как никто на этом свете больше не способен…       Вбиваю себя обратно в реальность — кулаком по макушке. Мир тускнеет, утопает в утягивающем, грозном дыхании мира мертвых. Чудовище прицельно нагибается, взметает крыльями с выпадающими перьями, налетает — и на языке стынет запоздалое «посох!»…       Перед глазами ослепительно вспыхивает огненно-красная молния — живая, рычащая. Дороти замирает и защитно вжимает в себя крылья, пускает в потолок надорванный вопль. Валюсь от ударной волны, подорвано отползаю от хлынувшей лужи черной тлеющей крови. Знакомый звенящий рык обводит коридор, пускает трещины по стенам.       «Здесь уместились бы тысячи демонов и духов. Почему нам не попалось ни одного?» — «Если ты не видишь много мелкой молоди, значит, где-то притаилась рыба покрупнее. И позубастее».       Отлично. Доорались! Теперь нас, тупая ты овца, прикончат на пару!       В бессмысленном порыве обнимаю себя ватными руками, сквозь приступ боли вскидываю голову — надо мной пролетает вытянутое костлявое туловище; сознание глушит от шипящего рычания и гулких ударов кожистого раздвоенного хвоста. Красная молния набрасывается на демона, по-кошачьи опрокидывает, вцепившись в морщинистый кнут птичьей шеи.       Я, задыхаясь, приваливаюсь к нагретой жаром стене и мечтаю только об одном — вот бы замуроваться глубоко в камне, только бы никто никогда больше не достал, навсегда.       Одного взгляда на эти длинные уши-антенны достаточно, чтобы понять — я следующая. Маги тоже не по душе зверям Сета…       Дороти бодающе выставляет голову, но зверь Сета гибко обвивает ее шею и вгрызается под челюстью. Длинная горбатая морда сгибается дугой от силы укуса, полыхающие рубины глаз застилают зрение роем слепящих кругов. Демон ловит его за основание хвоста, впивается когтями и отшвыривает обратно на лестницу. Я успеваю помолиться всем богам, которые мысленно надоумили меня не лезть в ту сторону…       Слишком тесно, чтобы пробиться через них, туда, «за порог»… Да и стану ли я невидимой для них теперь, после того, как «разглядели»? И стану ли еще более невидимой, если все-таки решусь на заклинание?..       Зверь Сета взбирается по стене и с въедливым шипением падает на Дороти, узловатыми пальцами вырывает правый рог — тот не отпадает, остается висеть над подбитым глазом, как молочный зуб.       Из последних сил подрываюсь с того места, куда они единым вихрем заваливают друг друга, и обессиленно валюсь на колени.       Если у птицеовнов еще с мозгами не очень, то вот Лероя, как его заботливо прозвал Картер, так сходу не проведешь. Я помню его. Помню эту кровавую ярость в пылающих глазах, эту ауру ярой ненависти ко всему живому… Помню, как эта машина для убийств чуть не ретировала нас прямиком на тот свет. Самая незабываемая погоня в моей жизни! Конечная станция — кладбище для самонадеянных магов!..       Зверь Сета плюет во второй глаз Дороти, та с мучительным воем подпрыгивает до самого потолка, тянуще кривит шею и прыскает ядовитыми клыками в блестящий чешуйчатый живот. Меня подбрасывает на месте от их падения. Зверь Сета взвывает и стекает на пол, будто у него вмиг растворился костный каркас. Но сразу же — по-скорпионьи изгибает длинное тело, приземисто и молниеносно петляет вокруг Дороти, у которой все не выходит поймать момент и придавить ушастую голову.       Только теперь, когда Лерой жженым ветром проносится мимо, замечаю слетающее с него золотистое сияние — как подсвеченная на закатном солнце пыль. Тру глаза от клубов песка, обомлело всматриваюсь — зверь Сета одновременно реальный, пышащий жаром и гневом, и полупрозрачный, как неуловимая аура, как голограмма, как… ба.       В ужасе прикусываю кулак.       «Ты оставил там часть своей души? Ого, можно посмотреть?» — «Не стоит». — «Ну почему?!»       Вспоминаю хитроватый, но уклончивый взгляд Анубиса — скованный, долгий, почти просящий.       «Я стесняюсь».       Долго же до меня доходит.       Этот убийца, что сейчас с кровожадным рыком выгрызал язык ослепленному демону… это часть его души?       Часть, порожденнная кровью самого владыки Сета?       Язык Дороги со шлепком отлетает к подножью лестницы. Она резано блеет, поскальзывается на собственной крови – пасть ее снова набухает, раздувается парашютом, и я зажимаю нос от кислотного привкуса гнили. Зверь Сета взвизгивает и рьяно перебирает ногами в галопе, но целая половина его тела оказывается зажата в огромных цепких клыках. Демон прихватывает его за хребет и вырывает плоть — перья на груди заливает сияющей золотой кровью.       Лероя — нет, ба в облике Лероя — отбрасывает недалеко от меня, только и успеваю отбиться от его хвоста, что панически мечется парой черных гадюк. Он с израненным воем поджимает под себя оставшиеся конечности, слабо приподнимает голову и тут же роняет. Хрипит, вздрагивает, униженно прижимает к голове трубчатые уши. Я не решаюсь взглянуть на открытые истекающие раны, сквозь страх ловлю помутневший, разумный взгляд.       Зверя заливает огнистой аурой, он с гордым, отчаянным надрывом опирается на согнутые лапы, тянет нос вперед и выжидающе вытягивается в струну. Как только овцедемон с ревом раскрывает глотку — ба с места влетает в нее и исчезает, и только эхо змеиного шипения еще тянется следом несколько секунд.       Ломано вскрикиваю. Дороти захлопывает пасть, громко сглатывает и дергается в мою сторону, и я вжимаюсь в стену.       Под ногами все еще светятся струи золотой крови – такая же хлестала и из ран Акера.       В надежде отсчитываю еще несколько секунд – но ничего не происходит. Ничего из того, что должно было бы произойти. Дороти триумфально расправляет страусиный хвост, цокает клыком о клык, надвигается и – и останавливается прямо напротив. В заплывших чернотой глазах показываются бараньи зрачки, боевые стоны сходят до сонного присвиста.       Демон глухо гудит – больше похоже на урчание, – и тупо подергивает рогом, свисающим на рваных мышцах. Невинно и игриво, как корова колокольчиком. Поджимает к себе сцепленные лапы, сыто и влажно причмокивает, откидывает тяжелую голову на спину и, рухнув на пол, сворачивается клубком.       Слышу прерывистое сопение, выжато съезжаю по стене, хватая ртом воздух. Разжимаю одеревеневшую ладонь с посохом.       Не пригодился...       Подрываюсь, развязываю узел из рукавов, срываю с талии рубашку и накидываю на сомкнутые водянистые глаза.       Не знаю зачем, вряд ли это помешает Дороти разглядеть кого-нибудь еще, когда она проснется... Просто видела пару раз, что темными тканями накрывают клетки, чтобы успокоить встревоженных птиц.       Перепрыгиваю храпящую тушу, со всей дури влетаю в лазурный зал, вижу уже родные расписные колонны и, взывая к небесам, обещаю себе лишь одно: раз велено не возвращаться – и не надо! Будь по-твоему. Шут с ней с гордостью!