Дитя во тьме

      Я вопрошающе обращаюсь к Анубису. Он молчит, но у меня тут же получается расшифровать этот взгляд: слишком много мыслей по этому поводу, и он не решается озвучить ни одну из них.       — Нет, погоди, — прерываю напряженное молчание, машинально накручиваю волосы на указательный палец. — Мы не просто «вернулись». Тут что-то другое…       Анубис тщательно сканирует каждый угол. Я слышу потрескивание жаровен и все не могу припомнить, стояли ли они здесь прежде.       — Акера здесь нет.       — Ты был прав, — уже успела об этом подумать. — Силы заклинания не хватило надолго. Он может быть где-то рядом? Ты можешь видеть его ба?       — Как и он может его прятать, — сурово парирует Анубис и подступает, чтобы я была на виду.       Мне сложно сосредоточиться на опасности. Предположения утягивают одно за другим, как бы не запутаться в них с концами.       — Это точно тот же зал?       — Точно.       — Как он на самом деле выглядит?       — Так же, каким видишь его ты.       — Это часть чьей-то гробницы?       — Не думаю. Скорее дворца.       — Это Зал Эпох? Тот самый, где убили Осириса?       Анубис задел меня удивленным взглядом. А я зачем-то некстати вспоминаю, что в одном из давних своих видений о том самом дне столкнулась с ним впервые. Тогда это был просто молчаливый и обаятельный незнакомец в традиционном черном одеянии, держащийся в стороне от всей бессмертной процессии… Не тот наглухо упертый спорщик, каким я знаю его теперь. Боги, ну и шальная же у меня память! Я не была к этому готова!       Интересно, он помнит, как заметил мой ба?.. Хотя с какой стати? В пересчете на способность ба путешествовать во времени для Анубиса это было несколько тысяч лет назад.       — Нет, это не он. Но похож. Возможно, одна из проекций или более поздних реплик.       Что ж… Если он сходу не узнает какое-то место из своей родной эпохи — это о многом говорит. Много говорит, конечно же, о патовости нашей ситуации, ни о чем более.       — Сейди, — Анубис припадает к земле, опирается одной ладонью о крупные каменные плиты, а вторую обращает кверху. — Осторожно.       Я съеживаюсь как вкопанная. Его тело заходится горячей серебристой аурой.       — Мое место укрытия открыто, мое сокровенное место открыто, — он закрывает глаза, и его голос снова искажается, распадается на дюжину низких грудных эхо: — Духи падают ниц в темноте, но Око Гора дарует мне святость.       Я помню это заклинание. Хочется вторить в унисон, но тогда мне будет втык как минимум от двух божественных парней разом. А как максимум — я растворюсь с остатками своей жизненной энергии.       — Я спрячусь среди вас, о вы, звезды, которые неуничтожимы. Мое око подобно оку Ра. Лицо мое открыто. Сердце мое — на его престоле. Я знаю, как излагать слова магической силы. Поистине я есмь сам Ра. Тело мое неприступно. Я не тот, над кем возможно насилие. Твой отец живет для тебя, о сын Нут! Я — твой сын, о Великий, я видел сокровенные вещи, что сотворены тобою. Я увенчан на моем престоле подобно царю богов. Я не умру во второй раз на бессмертной земле.       Отовсюду разом треснули десятки щелчков. Некоторые крупные кирпичи потемнели, как подвальные окна, и в них задрожали пылающие огни.       Жаровни громогласно вспыхивают ядовито-зеленым огнем, между колонн из земли вырываются острые копья. В десятке случайных мест с грохотом обваливаются напольные плиты, скатываются куда-то в зубастые провалы шахт — мы успеваем отпрыгнуть и не провалиться в одну из них. Я с перепуганным воем резко смещаюсь в сторону и одним сильным порывом заваливаю себя на спину — перед носом просвистывают несколько горящих стрел и с деревянным треском обламываются о стены. Успеваю сгруппироваться в мостик, вскинуть ноги и сделать перекат назад.       Прыжком оседаю на корточках, сдуваю со лба волосы, заостренно смотрю вокруг. Стихает. Всюду валяются обломки стрел, у обоих входов в зал торчат железные капканы. Огонь успокаивается, краснеет и зловеще подсвечивает блестящие зазубренные наконечники торчащих во все стороны копий.       — Акер всегда любил оставлять врагам «подарки».       Анубис вытягивается в рост, властно взмахивает рукой — и все вскрытые ловушки рассыпаются в пыль. Шахты на глазах зарастают рассыпчатым песчаником. Над нами вспыхивают и рассеиваются черные иероглифы.       …Вот это я понимаю — обезвредил так обезвредил. Это вам не водичку заговаривать.       — Это так ты не вершишь за меня заклинания?       — За тебя не вершу, — он невозмутимо отряхивает ладонь о ладонь. — Я для себя. А ты просто по счастливой случайности оказалась в поле действия. Так о чем мы говорили?       Серьезно? Собирается делать вид, что не сделал ничего особенного?       Что ж, благородно.       — Мы не проходили ту пещеру с шеут. Значит, вернулись сюда другой дорогой.       — Согласен.       — Но при этом вошли сюда через тот же вход, что впервые.       — Я тоже так припоминаю, — поддерживает он. — Мысли?       — Много, — грузно отзываюсь я. Сердце все еще колотится от такой встряски. — Дуат меняет свою географию на ходу?       — Для него это обычное дело, как ты могла заметить. Вопрос — зачем.       — Сопротивляется нашим попыткам восстановить Маат?       В нем мелькнуло что-то похожее на печаль.       — Зачем ты так говоришь?       — А что? Если Дуат живой, у него есть воля. Или даже чувство юмора. Вдруг ему весело водить магов бестолковыми кругами, а потом скармливать их птицеподобным баранам?       — Хватит, Сейди, — Анубис скрещивает руки на груди. — Такие мысли играют на руку только Исфет.       — Не хочу заниматься самообманом, знаешь ли, — усмехаюсь я и рассеянно перебираю завязки бурдюка с водой. — Что ты предлагаешь-то?       Анубис прошелся немного туда-обратно. Вряд ли так долго думал над ответом — скорее пытался оправиться от не самого приятного послевкусия нашего разговора.       — Ситуация не изменилась. По какой-то причине мы оказались там, где уже были, в обход первоначальной структуре Дуата. Попробуй проинтерпретировать это с позиции созидательных сил.       — Типа оптимистично? — с трудом перевожу с его замудренно-английского диалекта. Который, кстати, ни в какую не вяжется с его совершенно хулиганским внешним видом.       Анубис допускающе взмахивает рукой.       — Типа того.       Отягощенно опускаюсь на пол и сажусь по-турецки, снова оглядываю расписанную колоннаду и булькающие спокойным огнем пузатые жаровни. Честно говоря, опустить руки, махнуть на все и бесславно вырулить в мир смертных сейчас было бы куда проще. А это — слишком сложная задача. Вы когда-нибудь пробовали думать о хорошем, когда вас чуть не пришибло стрелой в сердце?       Так, ладно. Он все равно не отстанет.       — Ну… Тогда Дуат мог бы вернуть нас сюда, чтобы… помочь в чем-то?       — Очень хорошо. С чем?       — С… чем-то, что мы не успели сделать? Например… М-м, можно было бы снова зайти вот в тот выход, — я киваю на противоположный выход, из которого мы добрались до самой Ариты. — На знакомом пути захватить глины, вернуться в твои покои и слепить из нее кувшин? Технически мы бы тогда вернулись назад без возвращения назад. Хотя… География могла поменяться полностью, и тогда никакие дороги уже не ведут прежними путями.       — Тут не угадаешь, — Анубис продолжает стоять и неустанно осматриваться. — Может быть и так и так, причем одновременно. К чему ты больше склоняешься?       — Ни к чему, — буркаю я. — Нет этого знакомого чувства наваждения. Батарейка у ментального GPS села, ха-ха!       — Думай, — настаивает он. — Доверься своему пути.       Я вздыхаю и за раз выдуваю половину всех запасов воды.       — Я бы пошла туда, — но почему-то сразу же тянет передумать, и я настойчиво постукиваю себя по макушке. — Но вообще тупее идеи не придумаешь. Акер, как только «разморозился», наверняка пустился вслед за нами. И там с учетом всех нюансов мог запросто заплутать. Так что хрен я туда снова сунусь.       Анубис дослушивает и изгибает бровь.       — В вашем мире все женщины такие непоследовательные?       — Не все. Только самые успешные и талантливые, — авторитетно заявляю я и завинчиваю крышку. — Сдается мне, мы здесь чего-то недосмотрели. Попросту не успели. Вот нас сюда любезно и вернули.       — И что ты намерена делать?       — Что-что, смотреть! Во все глаза, — с безумноватой веселостью отыгрываю я. — Где самое начало у этого текста?       Анубис оглядывает надписи с легкостью и быстротой — сразу видно, читает на родном языке. Для него все эти десятки квадратных метров иероглифики все равно что для меня билборды на Пикадилли-Серкус.       — У него два начала.       — У одного текста два начала?       — Да, — он считывает мое выражение и уточняет: — Это нормально, просто поверь на слово. Одно с правого крыла начиная от водостока, второе — с южной стороны ближайшей к тебе колонны.       И где тут, позвольте спросить, юг?.. Ладно, сама из контекста разберусь.       Скачком выпрямляюсь, прохожу вглубь таинственного зала. Надо только хорошенько вчитаться. Обычно древние египтяне использовали помещения как трехмерный лист бумаги, размещали на стенах и потолках разные священные тексты, превращая внутреннюю область зданий в некий филиал магического пространства. Весьма залипательное зрелище. Фараоны как знали, чем развлечь современных ученых и туристов. К тому же, неплохая такая экономия на папирусных книгах. И ограничений по количеству символов практически никаких. Это мне тоже Картер рассказывал — само собой, я его ни о чем таком не спрашивала.       — Разделимся. Ты читаешь то, что на стенах, я пройдусь по колоннам. Потом пересказываем друг другу содержание и думаем дальше.       — Тебя не смущает, что это место не принадлежит Долине Цариц?       — Смущает, конечно. Есть предложения получше?       Анубис обезоруженно качает головой.       — Нет.       Вот и я о чем. Иногда привычка умничать только стопорит дело.       — Вдруг новый ребус какой найдется, — почти что мечтательно тяну я. — Надо еще разобраться, что именно за книга тут высечена.       — А так сразу не узнаёшь?       От этого невинного удивления в голосе сразу хочется его стукнуть.       — Это не твое великое очень интересное и полезное произведение, — язвительно парирую я. — А другие очень похожи между собой. Что это? «Книга Врат»?       — Нет, — Анубис обходит одну из жаровен, по мне пробегает его причудливо изогнутая тень. — Это «Амдуат». Помнишь такой?       — Немного, — смахиваю с высеченных линий слой пыли, забившийся в щели. Здесь помимо детализации еще и роспись сохранилась цветная: белая заливка на костюмах перемежалась с золотистыми и терракотовыми вставками, обрамленными насыщенно-черной обводкой. — Только у «Амдуат» не два начала.       — Здесь — два.       — Ну и отлично, — не берусь спорить, два так два. — Как раз сейчас дочитаю, получается.       — Хм. План «думать оптимистично» заработал полным ходом, — одобрительно подмечают в ответ.       Я тихонько усмехаюсь и готовлюсь сломать себе весь мозг о перевод. Судя по масштабам, застрянем надолго. Если сходу разобрать единичные иероглифы не проблема, то вот их сцепки в устойчивые словосочетания — уже задачка со звездочкой.       Впрочем, не будь мы (против своей воли) лично знакомы с доброй половиной здешних главных героев, было бы куда сложнее. Справлюсь.       Даже если Анубис знает здесь все наизусть, я не могу полагаться только на его представления и подсказки. Скользкая получается дорожка: мы даже не знаем, что должны найти, и должны ли вообще. Еще и текст малознакомый. Гадство…       Пусть иероглифы и крупные, но высота колонн все равно вынуждает периодически отходить и щуриться, чтобы столбцы символов сходились в единый сюжет. Боги с головами животных смотрели на меня классическими одноглазыми профилями. Богатые процессии в золотых одеждах плавно продвигались по пространству зала, иллюстрации битв и пиров перемежались с торжеством воскресения и победы над смертью.       Признаться, «Амдуат» был еще скучнее «Книги мертвых». Он был чем-то вроде устаревшего путеводителя по Дуату — устаревшего, потому что здесь был еще молодой и сильный Ра. На ходу вспоминалось не то чтобы много. Пространство Дуата для удобства делили на временные промежутки, а точнее на двенадцать часов — период, за который Ра после захода солнца должен был успеть преодолеть Нижний Нил на ладье, одолеть Апофиса и дать начало новому дню в рассветный час (интересно, и как Ра не надоедало заниматься этим миллионы лет подряд? Я бы сдулась на третий день). Говорят, этот повторяющийся божественный ритуал поддерживал мир в гармонии, хотя связи я здесь особо не вижу.       Так вот, «Амдуат» начинался с первого часа ночи и далее по порядку. Но в этом зале эпизоды шли хаотично: первый час с началом путешествия сменялся сразу седьмым — со сценой низвержения Апофиса.       — Анубис, у тебя тоже вразнобой?       — Да, — ровным тоном отзывается он.       — Это какой-то знак?       — Едва ли. Во времена процветания Дома Жизни египтяне часто так делали.       — А так разве можно?       Со стороны послышался вздох досады.       — Кто б им запретил.       Вспомнилось, как пару лет назад я провожала Картера с отцом на самолет, но рейс задержали, и мы неловко зависли в битком набитом кафетерии. Папе среди благ цивилизации не было столь же комфортно, как на очередных доисторических развалинах, поэтому он был не в духе. Брат был бодрый и обгоревший после очередной экспедиции в Египет: накануне они обшаривали гробницу какого-то там фараона. В те невыносимые для меня полтора часа они как раз горячо спорили насчет порядка часов ночи — я же стоически потягивала мокко со льдом из трубочки и понятия не имела, что это такое. Картер с пеной у рта доказывал, что в гробнице сто процентов не найдено еще штук десять тайных помещений с недостающими главами.       — Картер, смирись, — сдержанно тормозил его папа. — Мы весь скальный массив эхолокаторами простучали, нет там ничего.       — Не может быть! — не унимался брат, будто это у него среди нас троих была докторская по истории древнего мира. — А как ты объяснишь, что там во всех открытых отсеках мало того, что все перепутано, так еще и пропуски абсолютно непростительные? С каких пор правитель страны не удосужился вписать в свою усыпальницу шестой час ночи?       Отец умиленно глянул на нас обоих и отпил немного американо.       — Может, ему было лень? — не сдержалась я, и Картер так расшипелся на меня, что папе пришлось давить приступ смеха своей широкой теплой ладонью.       Короче… Извините, это сплошная головная боль. Иногда кажется, что в моей голове слишком много ненужной информации. И за все спасибо братцу! У вас от этого приступа археологических дискуссий уже небось голова разболелась, а я с этим несносным хранителем Гора живу, между прочим! И от профессиональной деформации его уже, увы, не излечишь. Даже Кебхут бы не справилась. Я вам попозже назову адрес, на который можно присылать весточки с соболезнованиями.       Перехожу к следующей колонне, скольжу взглядом по срединным регистрам и воодушевленно охаю.       — Опаньки! Привет!       — Что-то нашла? — голос Анубиса доносится с противоположной стороны зала.       — Старых друзей, — подтверждаю я. — Смотри, лягушки с ящерицами!       Только это были не просто лягушки и ящерицы: их пучеглазые головы умещались на подтянутых человеческих телах, а тела — на ровном ряду тронов. Распределены они были равномерно, по четыре особи каждого вида, причем в пару лягушке ставилась непременно ящерица. Восседали они напротив ребенка с торжествующе поднятыми руками и солнечным диском на голове. Какая-то из юных ипостасей Ра, наверное.       Слышу неспешные шаги за спиной и вслух вчитываюсь в указанные вверху имена.       — Нун… и Наунет. Хех и Хаухет. Кук и Каукет. Амон и… — запинаюсь, прохожу пальцем по последнему иероглифу. Как это правильно выговорить, чтобы челюсть в трубочку не свернулась?       — Амаунет, — дочитывает за меня Анубис, ровняется плечом к плечу.        Когда он переходит на древнеегипетский, его произношение как-то по-особому меняется. Слова звучат без придыханий, вкрадчивее, красивее. Ему очень идет…       — Хм, забавно. Каждой твари по паре.       Анубис неопределенно пожимает плечом, и я понимаю: вставочка выдалась неуместная.       — Это и есть твои древнейшие из древнейших, которые жили миллионы лет назад в первичном океане?       — В предвечном, — поправляет он с деликатностью ценителя. — Да. Эта великая восьмерица — как раз-таки одухотворение досотворенного хаоса, из которого однажды и показалась суша.       — Суша, которая потом размножилась на бесявые лестницы?       — Получается, так.       О как! А ведь я просто пошутила… Дважды…       Мы смолкаем и чинно рассматриваем пучеглазых, как будто пришли сюда именно за этим, еще и денег за это заплатили.       Они и правда выглядят непривычно, стоит это признать. Что-то похожее показывали в каком-то сомнительном мультсериале.       — Их обязательно должно быть по двое? — с придиркой интересуюсь я. — Сами по себе не справятся, что ли?       — Действительно, — Анубис не сдерживает ухмылки. — Кому бы еще такое могло прийти в голову.       — Не ёрничай.       — Тебе вправду интересно?       — Чего ты вечно сомневаешься? — недовольствую я. — Когда неинтересно, я не спрашиваю, уж поверь. Никогда не видела таких странных божеств.       Он заводит руки на спину, с видом вдохновленного мыслителя медленно обходит колонну и возвращается на место.       — Не понимаю, как объяснить. Можно я сделаю это сложно?       Признаться ему, что он и так почти всегда объясняется сложно? Или поберечь самооценку нашего ушастого бедолаги?       — Валяй.       — Что?       — Можно, говорю, — церемонно взмахиваю рукой. — Чем сложнее, тем лучше.       Анубис тихо выдыхает, опускает черные, чуть загнутые книзу ресницы. Контур переливающегося света тонко обводит его высокую фигуру.       — Помнишь, я говорил тебе, что мало кто в мире богов имеет единственную ипостась?        — Так?       — Это, получается, в формах божественного проявления существует множественность, а если точнее — двойственность. Можно сказать, принцип двойственности заложен в основу самой жизни: она никогда не смогла бы возникнуть без противоборства двух элементов, дающего движению первоначальный импульс. Человеческая наука тоже это описала: «противоположности притягиваются». Противоречие, изначально вшитое в сущность всего живого — неотъемлемая часть существования богов. А боги, в свою очередь, напрямую определяют облик всего остального мира.       Я поспешно захлопываю подвисшую челюсть и изо всех сил стараюсь сконцентрироваться.       — …По этой причине у всего, что рождается и умирает, всегда есть две стороны. Тронный зал Осириса не просто так зовется Залом Обоюдной Истины. Истина как основной принцип существования, как олицетворение Закона — не может быть однозначной. Свет не может существовать без тьмы. Тепло не может существовать без холода. Невозможно почувствовать покой — без движения. Невозможно познать праведность — без преступления. Невозможно почувствовать себя поистине живым, пока рядом не пройдет смерть. Истина всегда сочетает в себе неизбежные противоположности и обеспечивает баланс между ними. На этом равновесии, казалось бы, непримиримых вещей и держится Маат.       Я прикусываю пересохшие губы, слышу свое ускорившееся сердце. Вот уж точно обоюдная истина — не понимаю, то ли боюсь, то ли восхищаюсь. Что он такое сказал только что? Как он это сказал? Разве ему не шестнадцать?..       Пусто пялюсь в иероглифы, пока голова потихоньку закипает. Анубис проходится ладонью по образу торжествующего солнечного младенца.       — Скажем, солнце. Оно дает живительный свет. Но в нем же заключена и противоположная сущность, — он переводит на меня оценивающий взгляд.       Я что, все еще здесь стою?       — Испепеляющий жар?       Он кивает и удовлетворенно выпрямляет плечи.       Кажется, до меня потихоньку доходит.       — Во всяком божестве одновременно существует и интерес к людям, и звериное безразличие. Милосердие и жестокость. Доблесть и трусость. Братское единство и склонность к предательству. Стремление разрушать и созидать. Мужские черты и женские.       Он заостряет мое внимание на чередующихся именах великой восьмерицы:       — На самом деле божеств здесь четверо, но каждое из них предстает одновременно в двух равноправных формах. Таково правило их изображения. Вот, взгляни. Это древняя традиция: женскую ипостась божества называть по имени мужской, но с вот этим символом, — он указывает на полукруглый иероглиф, который читается как «т». — Нун — Наунет. Кук — Каукет. Это окончание, свойственное женским именам.       Я неотрывно слежу за его руками, с трудом принимаю сказанное не просто как сказку на ночь. Клянусь, голова у меня сейчас не то что квадратная — она уже в форме октаэдра или что-то вроде того. Мимо сознания метеорами пролетают случайные мысли.       «Это древняя традиция — женскую сущность божества называть по имени мужской, но с вот этим символом — «т». Это окончание, свойственное женским именам».       — Э-эм… Подожди… — хрипло выдыхаю я и прицельно перевожу указательный с колонны прямо на Анубиса.       — Что такое? — он терпеливо склоняет голову.       «Они воссоздали из моей крови женщину. Ей дали имя Инпут и сразу же нарекли моей женой. Мы проживали много разных жизней — в каких-то мы действительно были вместе, в каких-то — она и была мной… Одновременно».       В висках воюще засвистело, как от зимнего сквозняка.       — Так тебя на самом деле зовут Инпу? — выговариваю я наконец.       Карие глаза на миг расширяются. Он безотчетно отступает ровно на шаг и замирает. Дуат заходится тихим, но настойчивым гудением.       Кровь моментально хлынула к лицу. Я стыдливо прикрываю рот.       Почему он тоже заметил…       Почему это прозвучало слишком… интимно?..       Ну не должно же было!       — Прости, — мямлю сквозь сжатые зубы и неуклюже тянусь снова попить воды. Черт, уши горят! — Просто если от «Инпут» убрать женское окончание, получится это… Ха-ах, нет, забудь, лингвист из меня еще тот.       Он понуро потирает себе над бровями и долго не отвечает. В движения вместо привычной плавности вклинивается что-то механическое, будто Анубис боится лишний раз пошевелиться. Золотая лента вяло повисает вдоль бедра.       Меня простреливает мурашками, как только он оглядывает исподлобья сквозь пальцы. Медленно отворачивается и на ходу кивает следовать за ним.       Минуя колоннаду, мы останавливаемся недалеко от центральной жаровни, где на всю стену была раскинута сцена с Осирисом в главной роли. В трехъярусной короне, в белоснежных пеленах, но еще не с сине-зеленой кожей, он лежит под просторным навесом среди ближних — Изиды, Нефтиды, Гора и…       — Верно, — немного осипшим голосом отвечает Анубис. — Меня так зовут.       На изображении он в тянущемся жесте стоит на колене у изголовья Осириса с анкхом руках — в длинном черном опоясании, с золотыми браслетами на запястьях. Над шакальей головой высечена подпись: «н» и «п», и я на опыте сама достраиваю гласные, которые обычно опускались в древнеегипетском письме: «И» и «у».       — Так странно слышать это от смертной, — в сухой растерянности признается он. — Сейчас меня так зовут только боги.       Хм… Я думала, Анубис злится. Но это больше похоже на смущение. Мы как будто только сейчас по-настоящему познакомились.       Мне вдруг становится страшно совестно. В первую встречу в Зале Суда мы толком не дали ему возможности представиться, Картер тогда сходу выпалил: «Ты — Анубис?» и затребовал помощи. А что бы он ответил, будь в нас побольше терпения? Как же всё это катастрофически неправильно. Столько спорила, столько отчитывала, столько ему предъявляла, хотя все это время даже настоящим именем не звала!       — Не раздражает, что тебя зовут чужим именем?       Он удивленно вскидывает брови.       — «Раздражает»?       — Ну да! — запальчиво подхватываю я. — Ты же дорожишь Египтом, который принадлежал фараонам? А сейчас тебя все привыкли звать на иностранный манер… И... Мне было бы не по себе на твоем месте — собственное подмененное имя постоянно бы напоминало, что моя родина не устояла и поддалась влиянию чужеземцев. Разве от этого не больно?.. — я не перестаю разглядывать благородный точеный профиль шакала, в чьих руках заключены секреты воскрешения. — Я бы хотела звать тебя как тебе… роднее, что ли? Мне вправду несложно, только скажи… — я между делом кошусь на него и вздрагиваю: слишком прямой, неузнаваемый взгляд.       Анубис не моргая подается ко мне лицом — алюминиевые пряжки на куртке кратко бликуют — и неотступно смотрит в глаза, будто у меня что-то написано в самом центре зрачков.       Чудом не отстраняюсь, хотя тело так и рвется отскочить ярдов на десять.       Прекрати. От тебя же слишком вкусно пахнет.       Черт, надо было свести все в шутку.       — Что-то не так? — ломано выдавливаю я.       Он сразу выпрямляется, переводит плечами, с немым вопросом обращается к образу Осириса. Эй, я все еще здесь! Что, поговорил красиво и все, разучился?       — Меня стали звать по-новому, когда греческая династия взошла на египетский престол. Хоть Птолемеи и стремились влиться в нашу культуру, на языке их присутствие отразилось незамедлительно. А после натиска арабских племен уже и нечего было надеяться на прежний ход вещей. Мир необратимо изменился, и многое из прошлой жизни все мы были вынуждены оставить далеко позади. Многим богам повезло куда меньше, — со смиренной тоской проговаривает Анубис. — Это было очень-очень давно. Я успел привыкнуть. Зови как хочешь, мое настоящее имя имеет значение только в обрядовой обстановке.       Слушаю — и не могу поверить. Звучит так отрешенно. Будто и правда оставил все сожаления позади. Неужели с таким возможно смириться? Это же твое имя! Неужели ты вправду принял эти «необратимые изменения», хоть они в конечном итоге и погубили Египет фараонов? Неужели ты принял изменения, даже если бы они означали отречение от огромной части твоей жизни?       Сколько же веков на это ушло?       Не знаю, сколько прошло времени. Совсем не хотелось говорить. Я продолжила изучать часы ночи, переходя от одного к другому в хронологическом порядке. Что еще оставалось? Меня как будто прижало бетонной плитой, и в ней было все — и вина, и горечь, и злость. Будь у меня хоть тысяча жизней — едва ли от этого становится легко и просто переживать потери. Едва ли все многотысячелетнее наследие Египта, включая твое собственное имя, можно было так просто отпустить и позволить ему кануть в небытие.       Он не пытался разговорить. Только держался неподалеку, погруженный в тексты из родной эпохи. На некоторое время забывалось, где я и зачем преодолеваю символ за символом, но его тихие редкие шаги раз от раза возвращали в томительную реальность.       Сражаться тяжело. Превращаться в ястреба тяжело, становиться обратно человеком — еще тяжелее. Колдовать тяжело. Колдовать без поддержки бога — еще тяжелее. Но ничто из этого не сравнится с непроницаемо тихим плутанием в четырех стенах — в ужасно медленной погоне хоть за малейшей сомнительной догадкой о том, как будет правильнее поступить и в какой путь пуститься…       Чем дольше мы здесь топчемся, тем четче припоминаю — этих чанов с огнем здесь не было. Появились, когда отсюда ушел Акер? Или позже? Могли ли они исчезнуть специально по воле Дуата, чтобы лев не смог еще сильнее подпитаться энергией огня и разнести здесь все к чертям? И могли ли они появиться позже, для нас? Мне нравится это предположение, но насколько оно близко к истине? Вот что это? Самообман или оптимизм?       Прошел не один час молчаливых поисков, прежде чем все-таки дошло, почему я на самом деле не могла найти себе места.       «Ушедшие продолжат верить в вас и радоваться за вас, просто по ту сторону». Эти разговоры не помогут ни одному человеку пережить смерть близких. Нас не успокаивает, что в вашем мире живого не отличишь от мертвого».       «Скорее дело в тебе. Горе еще живет в твоем сердце — и никакие слова успокоения не могут его усмирить».       Да, черт возьми. Ты и правда привык. Тебя и правда не раздражает, что для всего мира ты известен не под истинным именем.       Это раздражает меня.       Рвано вскрикиваю, когда стукаюсь спиной о что-то теплое.       — Ой… Это ты? — Анубис тоже полуоборачивается и потирает поясницу. — Я дочитал свою часть. Есть пара идей.       — Я почти все, — устало потираю веки и уговариваю себя продолжить.       В этой части зала света куда меньше; отдаленные косые лучи усиливают тени на выпуклых барельефах. Красиво, но в глазах рябит. Ладно, дядя Амос всегда говорил, что после последнего усилия всегда приходит приступ радости за осиленное. Что там у нас дальше?       — Опять ты, — роняю вслух, как только фокусируюсь на тексте.       Да уж, чудеса наблюдательности. Браво, Сейди Кейн. Они с Гором тут стоят вместе в полный рост — сложно не заметить.       — Восьмой час ночи, — комментирует Анубис.       — Ага, знаю, — хило заверяю я. — Вы тут приветствуете триумф воскресшего Осириса?       — Точно.       Здесь Осирис был уже сине-зеленый, точь-в-точь как папа. Значит, уже обрел бессмертие.       — Небось помнишь, будто это было вчера.       — Еще бы, — как на зло соглашается он.       Оглядываю многослойный усех на шее сокологолового Гора. Его золотая туника расшита алыми камнями, через плечо перекинут колчан со стрелами. Одной рукой он сжимает горн, а второй — бережно держит за плечо восседающего на золотом троне отца. У Анубиса, следующего за ним, блестят алые наплечные браслеты, а тело до колен покрывает льняная накидка с широким поясом. Не могу представить его в белом…       — Вы же с Гором двоюродные братья? А кто из вас… старше?       Анубис чуть вскидывает подбородок, прячет руки в карманах.       — Разве не очевидно, что я старше?       Я зависаю. Чувствую себя полудохлым устаревшим компьютером, который лучше работает, только если по нему хорошенько поддать кулаком.       — Почему это должно быть очевидно?       — Гор ведет себя совсем как младший ребенок в семье.       — Это как? — настораживаюсь я.       — Ну… Совершает много необдуманных поступков. И привлекает к себе слишком много внимания.       Я демонстративно поджимаю к себе жезл.       — На что это ты намекаешь?       — Ни на что. Просто подмечаю… наблюдения.       — Ах-х-х ты…— похрустываю кулаками об ладони.       Он выставляет вперед руки в примирительном жесте, сдерживает хитроватый смех.       — Ладно тебе, я не это хотел сказать. На самом деле любой священный текст шифрует в себе знание о том, кто кого старше.       Вы только гляньте на него. Вкинул — и сразу к делу… Послала бы куда подальше, если бы не надоело уже молчать.       — Через размер, как у тех статуй Рамзеса с женой? Но вы тут одного роста.       — Попробуй взглянуть под другим углом, Сейди. Взгляни на Гора. Чем он примечателен?       — Он идет первым, а ты вторым.       Анубис хмурится с толикой обиды.       — Ещё.       — Горн и стрелы? — я неохотно иду на мировую. — Ты про воинские атрибуты?       Он кивает с облегчением, скрещивает ноги в лодыжках.       — Здесь играют смыслы. Гор — воитель. Война есть там, где между людьми поселяется отчаяние перед врагом и страх потери близких. Вся жизнь Гора с самого рождения была пропитана отчаянием от потери отца, Осириса. То есть от его смерти.       Сначала смерть, потом отчаяние?       Я соображаю и неожиданно для себя проговариваю:       — Страх смерти порождает отчаяние. А оно, поскольку вынуждает защищаться силой, следом обрекает на войну.       — И только затем все обращается вспять. Ведь война в итоге влечет за собой смерти.       — И так вы «замыкаете» друг друга в едином цикле. Два брата, сущности которых неотделимы друг от друга, несмотря на четкий принцип старшинства.       — Совершенно верно, Сейди. Быстро схватываешь.       — Я не схватываю. Я читаю. Вот здесь, — указываю на самый низ колонны, присев на корточки. Этот кусок текста был самый затемненный.       — Оу… В таком случае молодец, быстро… читаешь.       Поднимаю на него оскорбленный взгляд.       — Спасибочки! Последний раз слышала это лет десять назад!       Фыркаю, с трудом всматриваюсь в последнюю фигурку с чем-то вытянутым на голове, вырезанную у самого края поверхности. Забираю свисающие пряди за уши, чтобы не мешались. Кх, настолько крохотная, что приходится пододвинуться к ступням Осириса и нащупывать подпись:       — Ма… ат, — собираю по слогам я и непонятливо встряхиваю головой. — Что? В смысле Маат? Вот это?       Анубис подходит, бесшумно садится рядом, щелкает пальцами. Свет Дуата перемешивается медовыми и бирюзовыми бликами, как тягучее облако, и обдает теплым свечением основание колонны.       У самого подножья царского трона коленопреклоненной витала женщина в скромной перьистой короне и белом платье без украшений. Помпезное шествие гигантских богов над ней теперь выглядело устрашающе.       — Изображена по всем стандартам, — буднично оценивает Анубис. — Что тебя смущает?       — Что? Да всё? — возражаю я. — Погоди-погоди, это та самая Маат, на которую боги все время ссылаются? Это вот про нее ты пафосно вещал о поддержании основ Мироздания? Это ради нее я молоко разливала?!       Он смотрит так, будто мне и правда три годика и я только что научилась собирать из слогов слова «мама» и «папа».       — Это та самая Маат.       — Нет, ты не понимаешь! Она… она что, богиня? Нет, подожди, я вижу, что богиня, но… Она не просто абстрактный образ Вселенского Равновесия? Маат и вправду есть? И она такая вот крошка?       Хоть вы меня правильно услышьте, а! Я вообще иначе ее представляла! Я-то думала, она вся из себя статная, могучая, с гигантскими белоснежными крыльями, которые укрывают собой все небо! Больше Сета с его пирамидой, больше самой небесной Нут. Настолько всеобъятная и вездесущая, что ее и не разглядеть толком! А это что? Эта малышка легко уместится у меня на ладони.       — Как бы я смог дать тебе перо истины, будь Маат абстрактным образом?       И правда! Это же ее перо. Совсем уже отупела!       — Ты прав… Прости, я как будто ее принижаю… Это оскорбительно и глупо звучит, просто… Ты сам говорил, что пропорции имеют значение, и ведь мы с братом именно ради неё столько всего… эм…       — Я понял, — обеспокоенно перебивает он и подтягивает колено к груди. — Правда! Я понял. Не волнуйся. Не обманывайся традицией ее изображения. В действительности ты права. Миропорядок абсолютен. Миропорядок заложил фундамент Всесуществования и объял собой всю Вселенную, — Анубис опускает на Маат скорбный взгляд: — Но он хрупок.       Он бережно проводит большим пальцем по тонкому рельефу.       — Какой бы древней и всеобъемлющей ни была эта сила, она нуждается в защите. Быть правым в помыслах еще не значит быть всемогущим. Поддержку Маат мы, в том числе и Осирис, считаем первостепенной необходимостью. В этом нам и помогают маги. Такие как ты и твой брат.       Прежде чем он успевает взглянуть на меня, я незаметно стираю проступившие слезы.       Почему-то сейчас он кажется еще красивее.       Непростительная чуткость. Никому из моей семьи и не снилось чувствовать настолько тонкие вещи. Это кажется чем-то невозможным — но он делает это так просто.       Еще никогда так остро я не ощущала, насколько разным мирам мы принадлежим. Тысячи, миллионы лет. Бесконечность — до самых граней непознаваемого. Жречество пустило пыль в глаза: я была уверена, мир богов вот, прямо под боком, и люди во многом могут с ними сравниться, раз способны обуздать их силу и не утратить собственной воли.       Но его мир… Даже не про физическую мощь, как у остальных. Не про силу огня или воды. Даже не про слова. Он про что-то иное, потаенное, что даже не выйдет описать. Что-то необъяснимо тонкое, хрупкое, легкое, как перо истины. Уязвимое и одновременно могущественное.       Кто ты такой, Инпу?       Я рассеянно потираю руки о штаны, постукиваю подошвами друг о друга.       — Пойдем к огню. Поедим и обсудим, где может быть ключ.       Он не отнимает руки от подножия колонны, тщательно ощупывает стыки и примыкающие плиты на полу. Подтягивает ухо к старинному камню и что-то неразборчиво шепчет одними губами.       — Слышишь?       — Нет, — отрезает Анубис и примыкает плечом к колонне, старательно смахивает слой пыли с отпечатками наших следов. — Я не могу.       Я настороженно отползаю от колонны.       — Еще одна ловушка?       — Нет… Нет, но…       Анубис прикладывается виском к полу и как завороженный проговаривает:       — Здесь что-то не так.