Просто пытался не утонуть

Юнги дергает ручку, чтобы убедится, что дверь заперта — он хоть и знает, что восьмилетняя Джуен с мамой видят уже девятый сон, но обезопаситься всё же стоит. Младшая сестра в последнее время просыпается по ночам, просто потому что «не спится». Мин об этом хорошо знает, ведь постоянно несет малую укладывать обратно, отрываясь от ежедневного (скорее ночного) занятия, пытаясь придумать нормальную отговорку на детское «Юнги-оппа, а ты почему опять не спишь?». А Юнги уже и не помнит когда нормально спал в последний раз — может неделю назад, может три, месяц. Мин всю жизнь мучился от чуткого сна, а сейчас, когда эмоции накрывают с каждой секундой, а боль из душевной перерастает в физическую, юноша решил, что лучше не спать совсем. Ему все равно, что организм кричит от недостатка отдыха и переизбытка кофеина (кофе читать как завтрак, обед, ужин). Юнги, поворачиваясь к зеркалу, заводит руку куда то под раковину, отодвигает отколотую плитку и достает коробочку, размером, знаете, с банку любимого ненавистного кофе. Черт бы побрал эту не до-шкатулку, Мин хотел бы ее никогда не видеть, не знать про тайник в ванной комнате, не знать про содержимое. Парень открывает крышку и в нос бьет резкий запах перекиси. «Сука», лишь тихонько, что бы никого не разбудить, ругается Юнги. Видимо антисептик протек. «Ты проебался даже в этом, тупица», шипит на самого себя юноша, угнетая, что вчера плохо закрыл пузырек, а вслед за ватными дисками вытаскивает аккуратную упаковку лезвий. Казалось, прошли ровно сутки с того момента, как он их держал, но металл все равно, как в первый раз — холодный и твердый. Мин включает воду и из крана шумно начинает течь вода, заглушая дальнейшие звуки. Блондин стягивает с себя домашнюю толстовку, когда-то подаренную матерью и смотрит на свое отражение в зеркале — он знает, что выглядит плохо, даже скорее хуево, потому что на бледной коже слишком хорошо видны выступающие, уже затянувшиеся и еще успевшие только покрыться корочкой, покрасневшие полосы от лезвия. Юнги занимается этой херней, по другому не назвать, почти каждую ночь, потому что теряет контроль слишком, блять часто. Мин безнадежен, он ненавидит себя за то, что опустил руки и не стал бороться дальше. За то, что у него вроде как всё было — семья, друзья, нормальная жизнь, но ему чего-то не хватало, чтобы радоваться и жить на полную, поэтому Юнги решил всё просрать, да при чем громко и чтоб побольнее. Когда Мину становится прохладно стоять полураздетым (у него ведь видны ребра из-за худобы) он окидывает себя еще раз взглядом и думает, что на предплечье места уже не осталось, да если и есть, то боль от такого количества шрамов на одном месте терпеть, молча отсиживаясь, он уже не сможет. Ведь ничего, если он снова нанесет порезы на нижнюю часть руки, как в самом начале — пару лет назад (когда всё только начало катиться ко дну). Никто ведь не заметит, верно? Юнги не нужен одноклассникам, мама слишком занята работой, а маленькая Джуен не поймет. Юн касается холодным металлом запястья, сначала не сильно, остается только слабо-заметная белая полоска, что сойдет через пару часов. Следующая «ниточка» прорисовывается ярче и Мин неприятно шипит от боли. На третий раз юноша проводит лезвием так, что рука окрашивается в алый от растекающейся крови. Он делает еще буквально два надреза, а затем выкидывая лезвие, прижимает к кисти перекись. Руку неприятно до боли жжет. Юнги точно уверен, что он жив (по крайней мере, физически). Юнги уверен, что заниматься селфхармом — это все что у него получается. Проходит около минуты, но запястье начинает болеть сильнее, а новые порезы краснеют, пока останавливаются последние капли крови. Юноша зажмуривается и сквозь закрытые глаза смотрит на свет. Мину больно и он считает, что он заслужил эту боль, которая отдается в каждой клетке тела. Он чувствует ее везде. Вновь смотреть на мир совершенно не хочется, а когда Юнги все же открывает веки, понимает, что крепко сжимает лапку плюшевого медведя. Блондин, он как ребенок, везде таскает чертову игрушку, словно, потеряй он ее, его мир рухнет. Но мир Юнги рухнул из-за того, что эта игрушка и появилась. Медведя подарил он. Такой яркий, светящийся снаружи и изнутри, Хосок ослепил Мина своим сиянием. Это был последний год старшей школы и он был лучшим в жизни обоих. Чон — душа компании на вечеринках, куда Юнги и до-того ходил со своими друзьями, но теперь все будто обретало новые краски. Человек-улыбка, который знал ответы на все, казалось, вопросы в мире, он научил чувствовать эмоции по-другому. Стал лучшим другом. Тогда появился чертов мишка. — Моя мама подарила мне его перед тем, как уйти, — улыбался тогда Хо, даже говоря о грустном, — Она сказала потом отдать тому, кого я буду любить всей душой. Я люблю тебя, Юнги, ты словно мой родной брат. Да. Брат. Только у Мина в голове яростное желание почувствовать вкус губ лучшего друга, обнять крепко, позволить чему то большему совершиться. Но этот херов медведь, которого Юнги продолжал держать, теперь словно постоянно напоминал — «словно брат». Блондин держался ровно год. Год заставлял навязчивые желания сгинуть из головы, обдумывал, а может, все же нужно сказать? Вдруг все пойдет так, как хочется? Мин засматривался на Хосока всё чаще, на его идеальные черты лица, на его широкую улыбку в компании общих друзей, на чувственные и душевные глаза. Он старался запомнить Чона, полностью, в каждой детали. И тот день в памяти тоже отложился блядски хорошо. (а если и захочется забыть, то первый и самый неровный по неопытности шрам напомнит о каждом звуке). Юнги тогда признался, сказал, что дышать без Чона не может, что рушить то, что есть не хочет, боится потерять. А Хосок чертовски испугался. Испугался самого себя. Ушел, оставив с плюшевым медведем. Мин слышит, как в комнате звенит будильник, а значит снова утро, снова всё по новой.

***

Нудная пара по истории заканчивается и юноша радостно вздыхает — наконец-то эта нудятина закончилось. Юнги не любит этот предмет, ибо история прошлого, так же, как и настоящего, зла и коварна, в ней много ненависти и горечи. Мин не хочет знать об ужасном прошлом — ему хватает хуевого настоящего. Поэтому он по быстрому складывает вещи в рюкзак и двигает к выходу из аудитории. У самой двери он на секунду останавливается и вслушивается — он уверен, ему не показалось — слышит голос Хосока, стоящего в нескольких метрах в компании его когда то и Юнги друзей. Мин бы остался, чтоб просто послушать, даже не важно что, родное звучание, которое когда-то так успокаивало. Но ему слишком больно и в планах выбежать из помещения. — Юнги! — блондин точно это услышал, но вдруг Чон ошибся и звал не его. Желание оказаться вне аудитории увеличилось в сотни раз. — Эй, Юн! — и тогда Мин резко останавливается и разворачивается.

 — У тебя ничего не получается, потому что ты херов неудачник, Юн, всё у тебя через задницу идет. Но на то и есть друзья — чтобы спасать, верно? Ну так у тебя всегда буду я.

Чон стоит прямо перед ним, очень близко. Они будто не виделись все тринадцать с половиной месяцев (да, ровно столько, Мин считал), хотя юноша почти уверен что бывший друг специально перевелся в другие группы по предметам, а на тех которые оставил, блондин сидит обычно где то сзади. Но почему тогда ему так больно. Хосок выглядит невероятно. Невероятно хорошо, светится и смеется, да впрочем, так оно и было всю жизнь. У него идеальное телосложение, шикарные каштановые волосы и глаза, в которых можно утонуть. Юнги думает, что Чон лишь похорошел, и начинает ненавидеть себя еще больше за то, что просрал возможность видеть эти улучшения. — Правда меня не слышал или не хотел подходить? — в шутку и возможно немного сарказмом, спрашивает Хосок, кладя руку на плечо Мина. Сердце болит от того, что, пиздец, как близко. Плечо болит от того, что, пиздец, как много шрамов под ладонью и толстовкой. — Чон, руку убери, пожалуйста, — шипит Юнги от боли, ибо тот по привычке сильной хваткой сжимает руку. Но блондин не винит, просто не хочет согнуться от дикой боли, отдающейся в костях из-за недостатка живого места на коже. — Твоя мама просила забрать материалы, которые просили мои родители, так что я зайду сегодня после пар, — Хосок сам не знает утверждение ли это или вопрос. Он просто захотел, чтобы тот знал. — Меня дома не будет, так что я проблем не доставлю ни тебе, ни себе, — уныло говорит блондин, а Чон от удивления отпускает бывшего друга. Так вот кем Юнги себя считает — проблемой? Хосоку больно от этого становится, он так надеялся, что у Мина есть друзья, есть пара, что он счастлив. Так надеялся, что ему было больно не долго. Только вот больно было, было сильно и обоим. Один глушил боль в разговорах с друзьями и учебе, другой решил заменить моральную боль, физической и погрязнуть в дерьме до конца. Чон тоже страдал. Он оттолкнул, выкинул из своей жизни источник его улыбки — такого угрюмого, но безгранично уютного Юнги. Он убежал, испугался — себя и своих возможных чувств. решил, что лучше будет так и мучатся долго никто не будет. Но Хосок проебался в выводах. И вот сейчас, когда они впервые за столь долгое время были так близко, у Чона в голове навязчивой мыслью крутиться желание поцеловать Юнги, сжать в объятиях и больше не допускать таких идиотских ошибок.

***

— Тебя так давно здесь не было, Хосок~а, — мило и по-детски улыбается Джуен, теребя в руках шариковую ручку, — Я скучала, — девчушка словно светится от счастья. Младшая Мин действительно любила Чона. — Я тоже скучал, — так же в ответ улыбается Хосок. — Ты не приходил, потому что вы с Юнги поссорились? — девочка смотрит своими большими и умными глазами. Каким бы ребенком она не была, Джуен понимала многое. Юноша молча кивает и слышит тяжелый вздох. — Я так и знала, что грустное настроение брата связано с тобой. — Грустное настроение? — Ага, — Чон пытается уверить себя, что не стоит и дальше расспрашивать — ему точно не понравится знать правду. — Юнги как-то стал другим, таким грустным, не улыбается почти, мало разговаривает, перестал играть со мной, — на последнем девочка делает возмущенный тон, добавляя что-то вроде «а я же маленькая — в этом нуждаюсь». — Но это не самое странное. — Что же по твоему мнению самое странное? — Хосок чувствует, как органы внутри начинают постепенно сжиматься. Кажется, он начинает чувствовать ту боль, которую чувствовал Юнги. — Он каждую ночь теперь запирается в ванной, а когда его спрашиваешь зачем, он говорит, что помогал мишке, — Джуен снова закатывает глаза, — Но я не глупая, знаю, что мишка уже выздоровел. — Мишка? — спрашивает Чон, и девочка моментально выбегает из комнаты, — Боже, этот мишка, — говорит Хосок, а его сердце, кажется, на минуту замирает, когда в руках Мин он видит знакомую игрушку. — Юнги с ним не расстается, и мне брать запрещает, на самом деле, — девочка кладет медведя на стол, а Чон пытается выровнять дыхание. Что он, блять, сделал? Зачем отверг, когда в нем нуждались? Вдруг слышится, как открывается дверной замок и Джуен срывается с места, бросая все тетради, чтобы встретить брата — она всегда так делает. Брюнет сначала мешкается, думает, что лучше посидит в комнате, авось прокатит, но потом понимает, что нихуя уже не прокатит и выходит в коридор. — Ты здесь. — Мин заключает немного с удивлением. — Да, — в пол голоса говорит Чон, смотря куда-то в пол. — Мама сказала, что пошла на работу и я думал, что ты уже ушел, — что уж скрывать, он не ожидал вернуться и застать бывшего друга все еще у себя дома. — Я попросила Хосока помочь мне с математикой, он ведь такой умный! — вмешивается Джуен, подпрыгивая на месте и подбегая к блондину. — Ты тоже очень умная, — говорит Мин и подхватывает сестру на руки, «подбрасывая в воздух». Юнги может страдать, может умирать внутри, но как бы плохо ему бы не было, он не будет вмешивать в это свою младшую сестру. — Нет, нет, нет, отпусти меня! — звонко смеется девочка. — Ладно, хорошо, — слушается Юнги и когда ставит ее на ноги, кофта юноши слегка задирается. Мин быстро ее поправляет, но этого времени Хосоку вполне было достаточно, чтобы увидеть не один след от лезвия. Брюнет старается вдохнуть глубже, в голове складывается два и два. Пиздец. — Джуен, давай ты пойдешь пока решать те задачи, которые мы уже разобрали, ладно? — говорит Чон, желая остаться с Юнги в одиночестве. Девочка в согласии кивает головой и скрывается в комнате, что пытается провернуть и Мин — проскользнуть мимо юноши, лишь бы не заводить разговор об этом. — Юнги. — но Хосок говорит так томно, хватая блондина за руку. (Уже дважды за день, ха-ха). Разворачивает парня к себе и прижимает к стене. Они снова находятся так близко, что слышно сбитое дыхание. То ли Чона из-за кипящей крови, то ли Юнги из-за нахлынувших эмоций. — Что-то не так? — конечно Мин знает, что именно не так. Он уже заметил, как его тело прожигают взглядом. — Я видел твой тайник в ванной. — Не хорошо лазать по чужим тайникам, — острит Юнги. А вдруг он не заглядывал внутрь? — Нехорошо прятать в этих тайниках лезвия, — блятьблятьблять. — Э, нет. — он возмущается, когда Хосок резко стаскивает с него верхнюю одежду, открывая вид на кожу, полностью усыпанную шрамами и полосами. — Юнги, прости меня, пожалуйста, — шепчет Чон и аккуратно, будто Мин фарфоровая кукла, проводит пальцами по его руке. — Я просто. — «пытался не утонуть» вертится на языке, но почему то слова даются так тяжело, — Просто. — Я знаю, Юн, ничего, — у Хосока глаза полные слез, но он улыбается, потому что, знает, что больше Юнги одного не оставит. Чон прижимает к себе худое тело Мина, обнимает его так крепко, будто тот сейчас растворится. Юнги обнимает в ответ и не верит, что это по-настоящему. — Не смей больше так делать, ясно? — говорит Хосок, заглядывая в глаза юноше. — Обещаю, — шепчет в ответ. Может Хосок и не знает ответы на все вопросы в мире, но точно знает, что Юнги ему нужен больше всего на свете.