Скучные вечера

На глазах слезы непрошенные, ненужные, тягуче-противные. Зеницу чересчур длинным рукавом желтого хаори лицо спешно вытирает и смотрит вдаль за ядовито-желтый горизонт, где, говорят и смерти нет, а жизни и подавно. У него в груди пожар, буря, легкие плавятся под натиском жгучих отвратительных чувств и дышать не хочется совсем-совсем, чтобы блики белые, кислотно-мерзкие, перед глазами, как дыры в пространстве странные, зияли. Чтобы голова кружилась нещадно, болезненно-надрывно, и ничего кроме чужой руки на горле, которая доведет его очередное неудачное самоубийство до конца, не было. Вокруг вода, ну, как вода, тина, водоросли и грязный, рыхлый, зеленоватого цвета песок под ногами. Вода холодная, хаори противно облепляет подгибающиеся ноги и хочется нырнуть и пускать пузыри побледневшими от холода губами, чтобы впереди только мутные разводы и глаза жгло от воды сильно и больно. Лишь бы не было этой удушающей реальности, в которой жить не хочется, выть не хочется, а только лежать, подставить серому грязному небу белые пустые глаза и вены, убитые кухонным ножом. Но он лишь опускается на колени, потерянно разглядывая намокшее хаори и разломанный надвое клинок. У него дрожат руки и горло сводит от нехватки кислорода. Потому что они, блять, все сдохли. Это он... Он должен был валяться там, со вспоротым животом, с красными кишками наружу. Это Иноске должно было выворачивать наизнанку около его быстро остывающего тела. Это Танджиро должен был закрывать ему поблекшие глаза, срезая рукав грязного хаори на вечную память. Но он теперь сидит, как обычно потерянный, безмерно одинокий и мертвый внутри. Все так привычно... Но это его должна была ждать костлявая смерть, которой он безумно боялся, а теперь безумно желает, опускаясь на самое дно, закрывая глаза и надеясь, что больше не увидит этот грязно-желтый горизонт с кровавым закатом.