Скучные вечера

Даки нелепая. Странная, пустая, глупая. Распутит волосы, которые рассыпятся нестройной волной по костлявым плечам, смахнет влагу с густых черных ресниц и похлопает себя по щекам до вызывающей красноты. Неловко посмотрит на свое отражение – худое, бледное, изящно не красивое, с выпирающими костями, угловатое, как не правильность и колкая правда. Вся такая дурная, смешная, тупая.. Мечтательная, была еще, кажется с-м-е-ш-н-о-о-ч-е-н-ь Мечтательная, лучшая, счастливая и чужая для себя такой другой, неестественной, словно вырезанной из бумаги, чужими кровотачащими словами. На кухне давно вскипел чайник, капает сломанный кран, который никто не будет чинить. А на полу тапочки, те самые, с зайцами, которые Мицури ей подарила просто так - за пустые глаза и красивые слова. Подарила, не спросила, поцеловала в щеку, вызывая тысячи разрядов колючей боли, вдохнула запах ее нового шампуня, глупо улыбаясь и помахала ручкой, скрываясь в пустом дверном проеме. Такая же как она, Канроджи – сломанная, поломанная игрушка, выброшенная этажа с двенадцатого в порыве агрессивной любви. Это так мило-мило-мило и больно до неправильных потеков туши на щеках, что она снова смахнет руками. Квартира холодная, стены ледяные, коснешься и они покроются корочкой льда. Даки зябко кутается в легкий шелковый халат, еле закрывающий ее молочные бедра, но переодеваться совсем не спешит. Не хочет. Или не помнит. Не важно. Или.. У Даки все по местам, по глупым ненужным полочкам - пустые разговоры, изящные женские фигуры, вычурная Мицури, с копной ярко-розовых волос, чашки на кухне и тапки, да снова те самые. Но полочки в ее голове, а в доме Канроджи нет. Не приходит. Не пишет. Не скучает. Сердце Мицури не билось видимо и не бьется больше с ее в унисон. И от этого не больно.. Нет. Отвратительно просто до одури. До содранных в кровь костяшек, до пустых листов личных писем, до кровати, где она одна, свернувшись в комок, не рыдает, смотрит в стену, считая каждую секунду по новой. п-у-с-т-а-я т-а-к-а-я-т-у-п-а-я