Я остаюсь, чтобы...

Помню, что у нас очень долго не было литературы. Наша старая русичка заболела в самом начале учебного года, а заменить ее было некому. Да и нам это было на руку. Всем было по пятнадцать лет, и в нашем мире существовало множество более интересных занятий, чем чтение, сочинения и прочая белиберда. Вначале вместо литературы нам ставили другие предметы, но надолго этого не хватило: учителя должны были вести уроки у других классов, и мы были предоставлены сами себе. Зиму мы проводили в кабинете: взрывая тонкие стены дикими воплями, ветхие полы бешеным топотом десятков ног, а нервы учителей неуемным выбросом неконтролируемых подростковых гормонов. Поэтому, как только весеннее солнце растопило последний пыльный комок снега, нас начали просто выгонять из здания школы на прогретое бетонное крыльцо, пугать редких прохожих громкими криками и нескончаемыми потасовками. Наш класс не считался неблагополучным, для нашего городка он был обыкновенным: парочка отличниц, десяток хорошисток, остальные стояли на твердых «удовлетворительно», парни сплошь двоечники и хулиганы, кто агрессивно, кто поспокойнее… Алкоголь, сигареты, грязный матерок, треск лямок от девчоночьих лифчиков и тут же тонкий визг, а иногда и блядская улыбка. Мы взрослели, как взрослеют миллионы подростков. Вместе с моими одноклассниками из года в год я катилась одним вырастающим комом: прятки, велики, резиночки, хихиньки-хаханьки, первые влюбленности, попытки завоевать ответку и первый облом, и второй облом. Я однажды взяла в руки мелок, чтобы расчертить на асфальте классики и неожиданно начала рисовать: какие-то растения, цветы, орнаменты, персонажей из мультфильмов. Рисовала до тех пор, пока на улице не стемнело, и мама не прикрикнула на меня из окна, в который раз зовя домой. Наш класс не считался неблагополучным, для нашего городка он был обыкновенным: парочка отличниц, десяток хорошисток, остальные стояли на твердых «удовлетворительно», парни сплошь двоечники и хулиганы, кто агрессивно, кто поспокойнее, обыкновенные подростки маленького городка и я, однажды не вписавшаяся в рамки представлений о нормальности, отделившаяся от этого замеса общности, тем самым заклеймившая саму себя в глазах моих ровесников. В какой-то момент я не засмеялась на очередную грязную шутку вожака нашего класса, молча поправила кофточку, за которую дернул пробегающий мимо пацан, вместо участия в очередной битве грязными тряпками, тихо рисовала, сидя на задней парте. Они не простили мне невнимания. Прослыть чуднОй в городке, где почти все друг друга знают — неприятность похуже, чем прослыть шлюхой. В самом хрупком возрасте, ещё не познав участия, принятия, не накопив силу, не научившись плавать, захлебнуться в одиночестве. Я, наверно, даже не страдала, потому что не думала, что может быть по-другому. Когда заболела учительница, я вначале радовалась, как и все. Но меня не оставляли в покое. На широком школьном крыльце, как бы ни старалась старенькая школьная уборщица, на уроке литературы разворачивалась широкая кампания: парни извлекали из карманов сигареты, из рюкзаков то и дело мелькали металлические банки с дешевыми коктейлями, я забивалась в угол, стараясь не смотреть на наглые пальцы с заусенцами и грязью под ногтями, то гладящие костлявую коленку одной девицы, то лезущие под юбку к другой, хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать счастливый визг очередной «жертвы» и завистливый гогот парней, не осмеливающихся позволить себе подобные игры. Я продолжала сосредоточенно рисовать в своей тетради. — Слышь, Илюш, — раздался зычный голос Стародубовой, девочки с огромными глазами на выкате, захватившей власть своими острыми длинными когтями, бывшими явно предметом её неустанной заботы, — Зырь, — я почувствовала, как её красный ноготь ткнул в мою сторону. Я напряженно сжалась. Стародубова понизила голос до скрипящего полушепота, — Может ей покурить предложить? — она задохнулась от смеха, — а то совсем свихнётся! Стародубова торжественно посмотрела на Илью. Он смачно сплюнул на асфальт, предвкушая новое развлечение. Расставив ноги, будто намеренно делая походку еще более развязной, перекатывая в зубах замусоленную сигарету, он подошёл ко мне, не оставляя между нами пространства даже для вдоха. Моё сердце заглохло. Почти полгода у меня получалось оставаться незаметной. Пепел упал на мою тетрадь. Я смахнула его, с усилием не дрожащей рукой, стараясь как можно спокойнее поднять совершенно расслабленное лицо. — Ты что-то хотел? — мой голос полетел снизу-вверх и разбился. — Хошь покурить, Саюрова? — он вынул изо рта почти докуренный бычок и ткнул его мне в губы. Я в омерзении вскочила на ноги и с размаху ударила его по руке, сигарета полетела в сторону. Злое недоумение обезобразило черты мальчишеского лица. Все вокруг замерли в ожидании продолжения представления. А я готова была драться. Он наступал на меня, раскурочивая пачку сигарет, вынимая одну и снова настырно поднося фильтр к моему рту. — Покури, Саюрова, — я отводила его руки в сторону, зажатая в угол, — покури, я разрешаю. Я старалась держать удар. — Нет, спасибо, я не хочу… — Хочет, хочет! — шипела из-за плеча Стародубова. — Давай, не стесняйся, тут все свои. — запах дешевого табака ударил мне в нос, я прижалась лопатками к стене, отвернула лицо и зажмурила глаза. — Кури, блять! — Эй, ребзя! — чужой, какой-то весёлый пацанский голос вдруг ослабил хватку моего противника. Все головы обернулись, — по-моему, она не хочет курить, — усмехнулся голос. Я повернулась. На ступенях школьного крыльца стояла молодая женщина. В потертых джинсах и черной объемной толстовке её маленькая сутулая фигурка почему-то казалась напряженной, решительной и угрожающей, из-под бейсболки торчали короткие тёмно-русые волосы, её глаза скрывали большие чёрные очки. Вдруг блеснула её абсолютно нездешняя улыбка. — Она явно не хочет. А вот я не откажусь, — она сняла с плеча большой футляр и поставила перед собой. Всё замерло. Илья молча протянул ей сигарету. Она небрежно схватила её зубами, прикурила и с явным наслаждением глубоко затянулась. Поставив ногу на верхнюю ступеньку и опершись локтем о колено, она размеренно обвела нас взглядом. — Это же четвёртая школа, да? «Да…да.» — раздались с разных сторон робкие ответы. — Ну и зашибись! — она потушила сигарету о подошву ботинка и выверенным движением стрельнула окурок в урну. Закинула футляр обратно на плечо и направилась в здание школы. Проходя мимо меня, она замедлила шаг, сверкнула чернотой очков по моему лицу, на секунду уткнулась в мою тетрадь, лежавшую раскрытой на полу. Она наклонилась, подняла тетрадь, тихо присвистнув, смахнула пыль и, всучив её в мои слабые руки, исчезла за дверями. Илья, отойдя от меня на безопасное расстояние, взглянул исподлобья: — Это кто? Я прижала к груди тетрадь и пожала плечами. Прозвенел звонок. Урок закончился. Непривычно медленно и тихо мои одноклассники собирались в кабинете, как-то аккуратно и тщательно готовясь к уроку, раскладывая на партах книги и тетради. В класс влетела завуч Виолетта Станиславовна. — Ребята, ребята, внимание, — она еле сдерживала счастливую улыбку, — Все собрались? — она посмотрела сияющими глазами на дверь, — Ребята, с завтрашнего дня у вас наконец то возобновляются уроки литературы!!! Недовольный стон пробежал вдоль парт. Но Виолетта, казалось, ничего не замечала, продолжая: — У нас новый педагог, прекрасный, талантливый, — она кивнула в сторону дверного проёма. Все замолчали. — Ваша новая учительница — Диана Сергеевна! — Привет! Наша новая учительница села на стол, снимая чёрные очки.