Истинность бывает неистинна - 2

Он стоит напротив, смотрит на меня широко открытыми глазами. Эмоции на его лице быстро сменяют одна другую. Досада, узнавание, удивление, восторг, злость. Все их я могу объяснить. Недоволен, что столкнулся с кем-то, вспомнил, кто перед ними, удивился, что неприметный бета — вовсе не бета и пахнет, пахнет его истинным, запах вскружил голову, организм послал в мозг сигнал «мое», а потом заметил метку и уловил чужой альфий аромат. Злость, что твой омега помечен, давно и плотно несет на себе чужой властный запах. Поставить метку было сложно. Но она прижилась, пустила корни и потихоньку начинает расползаться по плечу и шее причудливым тонким узором. Я сам потерял дар речи, когда учуял его. Последний раз мы виделись осенью, и я все для себя решил. Поэтому сегодняшняя встреча не вызывает у меня положительных эмоций. Он рычит и хватает меня за руки. Нет! Отпусти меня! Неужели ты не видишь, в каком я состоянии. Кажется, я что-то кричу, но он не слышит. — Мики! — о, этот голос! Он приходит на помощь в очередной раз. Секунда, и доминирующий запах Рона окутывает меня. Перед глазами вырастает крепкая грудь, затянутая в белую рубашку, и я благодарно утыкаюсь в нее носом. Все, я вне опасности. Он опять что-то рычит. Громко и страшно. Прямо как отец… Нет, почему я подумал о нем! Два месяца все было спокойно. Я застрелил его. В своей книге… Его нет со мной, он меня больше не тронет. Но мой истинный рычит также, и мне страшно. Я чувствую его злость, он готов разорвать Рона на части. Против своей воли всхлипываю, а сколько раз обещал себе, что из-за Кевина Смита не буду плакать. Но вот опять… Эмоциональный фон резко меняется. Истинный тянет ко мне руки, но Рон не отдаст меня. Я почти ничего не слышу, уши словно забиты ватой. Глаза застилает пелена слез, Рон забирает из рук эту дурацкую статуэтку, из-за которой мы здесь, и, приобняв за плечи, куда-то ведёт. Самостоятельно передвигаться я не в силах и разрешаю себя увести. Кажется, Кевин звал меня. Но это сейчас не важно. Рон теплый и большой. Он укрывает меня от ветра и снова говорит. Он всегда со мной говорит. О каких-то пустяках, рассказывает о своем детстве, о школе, и этот голос для меня как путеводная нить. Всегда ведет меня сквозь все мои кошмары и припадки. Когда я блуждаю в своем сознании, Рон помогает мне найти дорогу обратно. В машине холодно. Меня начинает потряхивать. Я замерз, я всегда мерзну, а еще дал о себе знать стресс. Рон чертыхается и врубает печку на полную. Салон моментально прогревается, но мне это не помогает. Озноб перерастает в простую трясучку и истерику. Мои зрачки расширены, но я вижу перед собой не приборную панель и черную дорогу с огоньками, а серые стены и летящий в лицо кулак. Кажется, мы в квартире. Истерика накрывает меня. Я бессвязно кричу, отдельные слова вылетают как из пулемета, при желании из них можно собрать фразы, но только если вы хорошо меня знаете. Рон знает. Он следит за мной, готовый прийти на помощь. Шумная стадия истерики вскоре сменится на апатию, я буду сидеть как безвольная кукла и смотреть в одну точку. Но не сегодня. Сегодня мне не везет. Апатия не приходит, ее сменяет приступ. Гадкое ощущение, в мозгу словно что-то перемыкает, взрывается, конечности перестают меня слушаться и двигаются хаотично. Приступ валит меня на пол, единственное, что Рон может сделать — это придержать мою тушку, пока я падаю. Чтобы голову не разбил. Крутит меня жёстко. Хоть бы не до статуса*. Я знаю, что у Рона наготове шприц с лекарством, и к нам уже едут дедушки. Грег, вцепившись судорожно в руль, гонит машину, а Ирвин сжимает в руках телефон, ожидая вестей от внука. Мы должны были уехать за город еще три дня назад, встретить всей семьей Рождество, в потом навсегда покинуть этот город, но Рон зачем-то уговорил меня пойти на эту ненужную церемонию. Какие-то снобы посчитали мой роман открытием года, а я сейчас корчусь на полу. Рон потом будет переживать, винить себя в том, что сейчас происходит. Надо не забыть сказать, чтобы он так не делал. Вот приступ пошел на спад. Всего тридцать секунд, но они кажутся вечностью. Рон быстро и ловко вкалывает мне лекарство. Сегодня это успокоительное. Только доза, наверное, большая. Сознание захватывает чернота, и я улетаю. *** Открываю глаза — призрачная темнота. Горит настольная лампа, в комнате тепло, пахнет лавандой. Ирвин любит раскладывать сухие цветочки во все свободные вазы и тарелки. Я чувствую слабость, как и после любого приступа. Только сейчас к ней примешивается тревога. Случилось что-то нехорошее. Я не могу пошевелиться или подать голос. Однако Ирвин подходит ближе, внимательно вглядывается в мое лицо. Чуть дотрагивается до лба, убирая челку, одобрительно сжимает плечо: — Как ты, дорогой? Поспи еще немножко. Очередной укол, и снова бездна. Выныриваю, и ничего не меняется. Та же лаванда, та же темнота. Только я уже могу повернуться. В кресле в углу дремлет Грег, он реагирует на мои копошения, также как его муж склоняется ко мне. Легонько гладит по голове, улыбается: — Доброе утро! Смотрю, тебе полегче стало. Хочешь пить? В горле скрипит, как будто я кричал накануне. Грег понятливо кивает и подносит мне специальный поильник с носиком. — Спасибо, — хриплю, но уже меньше. — На здоровье, дорогой. Сейчас Ирвин принесет чай. Или ты хочешь бульон? — Не хочу. — Ну ладно. Сейчас, подожди немного. Грег уходит на поиски Ирвина. Господи, они так добры ко мне. Почему? Да, мы жили в одном подъезде почти полтора года. Виделись, здоровались — не больше. Почему они приняли меня? Я не достоин их, всех троих. Слезы крупными каплями бегут из глаз. Ну вот, снова. Пока не пришел Ирвин, стараюсь утереть ненужную влагу. Не хочу лишний раз его волновать, они все из-за меня сегодня натерпелись. Ирвин появляется минут через пять с подносом. Ромашковый чай, мед, мягкие бисквиты. Все равно в меня после приступа ничего не лезет. Чай я еще могу пропихнуть, а жевать просто нет сил. Дедушка ставит поднос на прикроватную тумбочку, подтаскивает стул к кровати, садится. — Мики, дорогой, как ты себя чувствуешь? — Паршиво. — Ничего-ничего! Сейчас чаю выпьем, бисквитик скушаем и полегче станет. Он помогает мне усесться в подушках, подтыкает одеяло. Лампа светит еле-еле, совсем не разгоняя темноту, а наоборот сгущая ее по углам. Я прошу не включать верхнее освещение, потому что после приступа выгляжу преотвратно. Как Рон терпит мою рожу рядом с собой… Чай в меру горячий, идет хорошо, согревая горло. Мед скользит следом и немного смазывает мои скрипящие шестеренки. Только бисквит не хочет внутрь. — А где Рон? — наконец задаю волнующий меня вопрос. — Я здесь, ангел мой, — как волшебник появляется он на пороге. — Спасибо, дедуль! Дальше я сам. Ирвин улыбается мне, они все в моем присутствии улыбаются, думают мне так легче, треплет по щеке и выходит. Рон снимает, отбрасывает пиджак, садится рядом на кровать, аккуратно берет мою руку, накрывает своей, подносит к губам и целует. Он всегда так делает. Бережно целует и смотрит в глаза. Я еще слишком слаб, чтобы ответить, поэтому не шевелюсь. — Как ты? — привычный у нас вопрос. — Паршиво, — повторяю я свой правдивый ответ, я никогда ему не лгу. — Я могу тебя обнять? — последнее время у меня проблемы с тактильными контактами. Чужие прикосновения доводят до паники. А после приступа я могу шарахаться и от родных. Чувствую, что их это расстраивает, но ничего не могу с собой поделать. — Да, пожалуйста, — мой голос прозвучал моляще, а в конце ещё и дрогнул. Рон аккуратно пододвинулся и заключил меня в объятия. Я как мог потянулся к нему всем своим ослабевшим израненным телом. Некоторое время мы посидели так, но я быстро отстранился. Он не удерживал, только руку не отпустил. Снова поцеловал ладонь, уже с тыльной стороны. — Хочешь еще чаю? — Нет. — А что хочешь? — Мне нужно в ванную. — Помочь тебе? — Нет, — прозвучало слишком категорично, боясь его обидеть, я тут же добавил, — Извини. Позови, пожалуйста, Ирвина. — Хорошо, — еще один невесомый поцелуй, и мой хранитель уходит. Ирвин помог мне выкупаться. Точнее я сидел на специальном стульчике, а Ирвин работал губкой с мыльным раствором. В такие моменты я чувствую себя ничтожным куском дерьма. Я ненавижу свое слабое тело, свою больную голову, свою сломанную жизнь. А еще знаю о себе все. Хоть мы с Роном не говорили на эту тему, он считает, что это травмирует меня еще больше, но я чувствую свой организм и умею читать. Мои медицинские карты лежат не в сейфе. Я наткнулся на них совершенно случайно и подтвердил свои опасения. Детей не будет. Никогда. Как ни странно эта новость не родила паники. Я лишь прижал ладонь ко рту, чтобы не закричать в голос, но, в общем, был спокоен. С этого момента мне еще больше непонятны мотивы Рона. Я некрасивый, серый, больной, да еще и бездетный. Зачем такому сильному, уверенному и богатому альфе балласт в виде меня? Я живу с ним из-за его жалости и жду дня, когда он устанет и прогонит меня. В этом случае у меня выход один… Когда мы закончили водные процедуры, постель уже была готова ко сну. Рона в комнате не было. Ирвин уложил меня, поправил пижаму, одеяло, поцеловал в лоб и пожелал спокойной ночи. Я выспался за день, но перечить не стал. Я лежал ровно, старался не вертеться. Так сон быстрее приходит. Ночник в углу совсем не помогал разгонять тьму, и по углам комнаты залегли густые тени. В каждой из них мерещится какой-то ужас. Можно закрыть глаза, но так еще страшнее. Я пялился в черноту, а меня потихоньку начинала накрывать волна панической атаки. За эти неполные два дня мой мозг решил совсем меня доконать. Дверь впустила моего спасителя. Я уже дышал с трудом, ужас сковал грудную клетку, но Рон здесь, и надо только разлепить стиснутые губы и попросить: — Включи, пожалуйста, свет, — выходит хуже, чем хотелось. С таким состоянием Рон тоже знаком, поэтому приказывает: — Закрой глаза, — и щелкает выключателем. Комнату заливает свет, и я подслеповато щурюсь, потому что глаза не закрывал. Мне важно видеть, что тьма ушла, растаяла в каждом отдельно взятом уголке и ничего после себя не оставила. Пока я моргаю и тяну одеяло выше, Рон включает лампочки рядом с кроватью и спрашивает: — Готов? Киваю неуверенно, а он выключает основное освещение, оставляя теплоту настольных ламп. — Я присяду? Он уже переоделся из вчерашнего смокинга в домашние вещи, и, судя по мокрым волосам, успел принять душ. Мы молчим, надо с чего-то начать разговор, но слов нет. — Мики, это я виноват, — ну вот, он все-таки успел обвинить себя. — Не надо было ходить на эту чертову церемонию. — Ты не виноват, — мой голос звучит глухо из-под груды подушек. — Это я такой больной. — Не говори так! — в его глазах вспыхивает огонек. — Ты… Нормальный. Горько ухмыляюсь, он не видит. — Мы… Мы виделись сегодня, — он хрустнул, сжимая кулак. — Я все ему рассказал. — Зачем? — я не то, чтобы делаю из своей жизни тайну, но… — Чтобы знал и не совался к тебе. По крайней так, как вчера. Боюсь, что следующая наша подобная встреча будет мне стоить жизни. Хорошая мысль, захочу наложить на себя руки — пойду повидаться с истинным. — Хочешь, расскажу, о чем мы говорили? Не горю желанием, но соглашаюсь. — Он очень хотел с тобой встретиться. Или хотя бы поговорить по телефону. Я пока отказал. Сказал, что если ты захочешь, то сам назначишь встречу. Я прав? — Я не хочу с ним встречаться. — Ты всегда можешь передумать. — Нет. — Ангел, ты позволишь? — Что? — у меня из одеяла торчит только нос, а он сидит с голым торсом, очень красивым и рельефным. Вместо ответа, выкапывает мою лапку из теплой норки и опять целует. Прижимается к ней щекой и сидит некоторое время. — Мики, хочешь на ручки? — Хочу, — вырывается из меня неожиданно. Он аккуратно извлекает меня наружу, устраивает на своих коленях и прижимает к себе. Ох, какой горячий. Будто к печке жмусь. — Удобно? — спрашивает в макушку. — Не совсем. — Сейчас. Вместе со мной на руках Рон поднимается, огибает кровать и опускается со своей стороны. Немного возится, устраивается, полулежа в подушках, а меня располагает у себя на груди. Да еще и набрасывает сверху одеяло. Получается, я заключен в тесный жаркий плен, закутан и защищён со всех сторон. Это моя любимая поза, когда можно откинуться головой на крепкую широкую грудь, щеку уложить на обвивающую руку, а мерзнущие стопы греть о чужие ноги. Сразу становится тепло, уютно, а главное спокойно. Рон обнимает сзади, трется носом о макушку и невесомо целует. А еще я ни разу не почувствовал, что он возбужден. Хоть мы и заключили брак, но как супруги не живём. У Рона просто банально не встает на меня. Очередной минус в моей жизни. Очень скоро их станет слишком много. — Ну как? — Неважнецки. — Спи. Завтра будет легче.