Новая аристократия

Мы - новая аристократия, дети тех, кто отрывал головы на пути к трону, шагал по костям и не оборачивался. Мы дети тех, кто не боялся пачкать свои руки в крови. Тех, кто забыл ветхий и новый заветы, спрятал священные книги в сундуках и наплевал на человечность. Мы те, кто рос в шёлковых пелёнках и делал первые свои шаги по полу из каррарского мрамора. Игрушками были живые люди, а нам было дозволено абсолютно все, и мы играли. Мы до сих пор играем, элегантно опускаясь в обитые страусиной кожей мягкие кресла личных самолётов по штуке на каждого. Чёрная икра на завтрак и взрывающиеся в глотке пузырьки Кристала на ужин - наш рацион. Ежедневная рутина, от которой не устаёшь. «Госпожа Джемре, говорит Ваш капитан - Мехмет Коч. Наш самолёт готовится к снижению. Прошу Вас пристегнуть ремень безопасности и оставаться на месте до полной остановки судна. Спасибо!». Две бортпроводницы проносятся мимо меня одна за другой и исчезают в дверях служебной комнаты. Закрываю глаза и тону в мягкой коже кресла, а за стеклом иллюминатора проносятся земли родной страны. Дом, в котором нас никогда на самом деле не было. Идеальные образцы, проекты, которые выстреливают на сто процентов. Мы - дети тех, кто не оставлял шанса ни своим, ни чужим. Лечу домой и не чувствую ничего, кроме пустоты в груди. Умнице-Джемре выбрали жениха, а она должна, ослепительно улыбаясь идеально ровным рядом виниров, подчиниться. Так и должно быть. Так и будет. Эта история, конечно, не о любви. В таких историях мальчишка-голодранец не завоевывает сердце прекрасной принцессы, у которой за плечами - миллиарды родителей. Такие истории всегда кончаются одинаково: расчёт бывает настолько точным, что варианта не повиноваться просто-напросто не существует. Деньги оказываются главным инструментом влияния. Деньги оказываются чуть ли не единственным весомым аргументом. Деньги способны купить сердце любого. Эта история, конечно, не о любви. Любовь не нужна, когда всего остального с избытком. У тройняшек Йылмаз, лучших волчат из стаи господина Серкана есть абсолютно все и даже чуточку больше. Динамики по периметру самолета прерывисто фонят, а затем мягкий голос стюардессы разливается по салону. «Через несколько минут наше судно приземляется в аэропорту ‘İstanbul Havalimanı’ города Стамбула. Температура воздуха составляет тридцать градусов, влажность - шестьдесят восемь процентов. Желаем Вам приятного дня, Госпожа Джемре». Сгребаю со стола портсигар, отполированную до блеска коробочку из серебра и эмали от Зиппо и разворачиваюсь в кресле. В ровном пламени зажигалки все вокруг кажется даже уютным. Тяжелый люкс салона не висит на шее камнем, и я затягиваюсь, наблюдая за тем, как огонь пожирает табак и бумагу. Железная коробка с крыльями выпускает шасси и мягко касается асфальта, чувствую толчок и делаю последнюю затяжку. Прижимаю окурок к стенке пепельницы. Будь наша мать жива, сгноила бы меня со свету за дурную привычку, но она лежит в земле под Габбро Диаз, а в моей голове почти стёрлись большие малахитовые глаза в рамке густых чёрных ресниц. Сглатываю тугой комок. Мама хотела видеть нас совершенными, но мы - блестящие красные яблоки с гнилой мякотью внутри. Владельцы безукоризненной репутации, незаурядных умственных способностей и каменных сердец. Портсигар и зажигалка исчезают в сумочке, самолёт останавливается, и верные лакеи в овале иллюминаторов ждут, пока ее высочество выйдет из салона, жмурясь навстречу белому августовскому солнцу. Маленький белобрысый вихрь откровенно развлекается, доводя личную охрану до тихого безумия. - Сестренка! Сколько лет, моя дорогая! - Младшая летит к трапу самолёта, стягивая с переносицы солнечные очки, а я задыхаюсь от приторности в голосе. - Полгода, Джерен. - Обнимаю маленькое исчадие ада и выдыхаю. Моя сестра насквозь фальшивая, но я не лучше. - И я соскучилась, сестренкина. С каждым годом переходить на турецкий становится все сложнее, и мой собственный голос кажется чужим. Родной язык кажется чужим, но не подаю вида и целую сестру в копну светлых волос. - Как ты тут без меня, малышка? - Поправляю обтягивающее боди на плечах сестры. - Папа видел твой внешний вид? Сатана в юбке звонко хохочет и отмахивается. - Папе плевать. - Кусает пухлые губы, и что-то в смуглом лице дергается. Возьми себя в руки, девочка. - Они с братом устроили настоящую войну, дорогая! - Тараторит сестра, пока мы идём к машине. - Ты не представляешь себе. - Я оборачиваюсь. Верные псы отца идут чуть поодаль. Они знают своё место, а если забудут, я им напомню. - Дживан собрался расширять влияние, мол, пора, а я считаю, что он слишком высоко метит. Папе это не нравится, но кто может угомонить Дживана, сестренка! - Я могу, - растягиваю губы в улыбке, и сестра плотоядно скалится. - Не беспокойся. - Я и не беспокоюсь, знаешь, - Джерен даёт отмашку, и авто трогается с места. - Просто волнуюсь, что он натворит глупостей со своими играми в крутого парня. За окном проносится каменная степь посадочных полос, сердце фантома глухо вибрирует под капотом, и я расслабляюсь в мягком кресле. Сестра затихает и кладёт светлую голову на мое плечо. - Я ужасно соскучилась по тебе, сестренка. - Обнимает меня совсем как в детстве. - Как хорошо, что ты приехала. Хорошо. Спустя долгие сорок минут в лобовом стекле авто вырастает особняк размерами с неплохой такой отель в каком-нибудь курортном городке Турции, панорамные окна подмигивают блеском солнечного света, и кованые ворота впускают в свои объятия кортеж, достойный самого президента. Но так и есть - мы больше, чем первый человек в государстве. Мы - те самые серые кардиналы, без отмашки которых не принимаются даже незначительные решения , а мсье Ришелье вертится в своём гробу с внушительной центробежной силой. Острые шпильки тонут в стыках брусчатки, а за спиной мелко стучат колесики чемодана, и я морщусь. - Поднимите его и не портьте мне сумку. Мне не нужно оборачиваться, чтобы видеть краснеющие от напряжения лица бравых солдатиков. Стук колёс затихает. Двери раскрываются перед нами по-киношному, и омерзительно-сладкий запах пыльцы бьет в нос. - Откуда так несёт лилиями? - Произведение искусства от Луи приземляется в трясущиеся ладошки новой служанки. Я люблю наблюдать за лицами прислуги - они бледнеют, краснеют и таращатся на меня своими маленькими испуганными глазёнками так, что хочется расхохотаться в голос. Что-то невнятно бормочут и пускаются врассыпную. В такие моменты я чувствую себя настоящей дочерью Серкана Йылмаза. - Отец в своём кабинете? Тот самый каррарский мрамор, по которому ползала беззубая Джемре Йылмаз, сегодня дрожит под набойками тонких шпилек. Этот особняк помнит малышку-Джемре: послушную дочь, круглую отличницу с идеально-ровным столбиком оценок в аттестате и небольшим саквояжем подростковых комплексов. Но особняк не знает, кто из малышки-Джемре вырос. Вхожу в кабинет отца без стука. Пять пар глаз врезаются в мое лицо. - Дочка! - Отец поднимается из своего кресла и, раскинув руки, идёт ко мне. - С возвращением, моя девочка. - Здравствуй, папа. Надо же, второй человек в Турции решил посетить наш дом. А с ним его верные щенки. Агях Карачай хищно скалится сыновьям, получая две идентичные улыбки в ответ. - Стерва-Йылмаз приехала. - Старший из сыновей выгибает бровь, а меня едва не выворачивает от ехидства. - Надоело в Лондоне? - Театральная участливость на лице. - Или же... Депортация? - Знай своё место, щеночек. Дженк сокрушенно затыкается, и под загорелой кожей пляшут желваки. - А если нет? Дживан напрягается в своём кресле, сжимая пальцами подлокотники. Дживан Йылмаз почти что занял трон отца, будущий король, но пока что только крон-принц, которому следует сидеть смирно, если хочет власти. А он хочет, значит будет внимательно слушать, что скажут ему сестры и действовать осмотрительно. Мужчины приходят к власти, но топтаться у руля ещё ничего не значит. Мужчин на трон сажают женщины. Киваю, и Дживан расслабляется. - А если нет, я тебе его покажу, милый. - Дженк подрывается с кресла. - Сядешь так, что больше не встанешь. В больших серо-зелёных глазах плавится сталь. Ну, поехали. Хватаю пальцами широкое запястье. - Как я соскучился, девочка! Дженк сгребает меня в охапку, и мы смеёмся, а напряжение в лицах двух семей медленно тает. Младший Карачаевский щенок инстинктивно дергается, рвано оправляя горловину свитера. Испугался, зайчонок? Ты ещё не знаешь, что такое бояться.