Ashes in the heart

      Хельга не помнила, как добралась домой. Кажется, по дороге водитель, в родословной которого можно было явственно заметить индийские корни, рассказывал о своей новорождённой дочери и жене, и Хельге едва хватало сил вежливо кивать и выдавать дежурную улыбку, в то время как на языке вертелись сотни гадостей. Не злости ради, скорее от опустошённости.       Переступив порог квартиры, она захлопнула дверь и осела на пол, вслушиваясь в тишину. Вот и всё. Птичка вырвалась на заслуженную свободу. Птичка обрела свою жизнь. Птичка навсегда покинула своё гнездо.       Словно и не было этого времени с Баки, словно его не было в её жизни никогда.       Хельга горько усмехнулась. Глупо было предполагать, что Баки будет с ней всю её жизнь, до самой смерти. Он ведь не нянька ей. И не ребёнок, о котором нужно заботиться. Глупо, она знала это и повторяла это по сотню тысячу раз на день. Повторяла, пока целовала его, пока засыпала в его объятиях и ей казалось, что она верит в это, казалось, что ничего не чувствует, как и должно быть.       А сейчас, внезапно оказавшись одна, поняла, что лгала всем и сразу. Себе, Баки, что не любит, что это лишь необходимость, физиологически предсказуемая реакция, и только. В груди расходилась огромная кровоточащая дыра. Казалось, что всё это дурной сон, что сейчас она проснётся и Баки принесёт ей в постель кофе, улыбнётся неловко, поцелует в макушку. И от осознания того, что так больше не будет, дыра где-то в груди лишь ширилась, кровила, болела. Заплакала бы, если бы умела.       Дом — странная субстанция. Долгое время Хельге казалось, что он в ней самой, что он там, куда бы она ни пошла, стоит лишь найти тихую комнату, развесить несколько гирлянд, поставить кофеварку и вот он — уют, и столь желанный покой.       Став старше, она поняла, что покой в свободе перемещений, возможности быть собой и творить, что вздумается на своей территории. Она с удовольствием устраивала бардак в своей квартире, с удовольствием творила всё то, что запрещали правила приличия или правила отчего дома, искренне думая, что это и есть свобода, о которой о она так долго бредила. И какое-то время для неё это было правдой.       А потом к ней пришёл Стив, и жизнь раскололась, сколь бы патетически это не звучало.       Кое-как оторвавшись от пола, Хельга прошла на кухню. На кухню, где Баки впервые пришёл к ней провести время вместе. Хельга поморщилась и, сделав кофе, затянулась. Она не курила, но иногда сигареты помогали осмыслить происходящее. Это было временем не-жизни, когда она, словно джинн, парила в невесомости, смотря на всё происходящее со стороны. Иногда это помогало. Иногда вредило. Но каждый раз она отдавала это на волю случая.       Взгляд упал на полку со спиртным. На мгновение в душе поселилось желание, но она быстро его подавила. Хельга обещала. Обещала Баки, не себе, и это обещание было серьёзным.       Будь он нормальным, будь Баки не солдатом, он быстро бы понял, что Хельга убивает саму себя. Убивает медленно, но беспощадно, неотвратимо. Понял бы — и отшатнулся. Это было бы естественно, ибо многие, если не все, боятся саморазрушения, боятся агонии и смерти. Она и сама это понимала. Глушить способности спиртным — путешествие в один конец. Она знала это. Знала, но продолжала разрушать себя, не в силах остановиться. Хельга знала даже диагноз — высокофункциональный алкоголизм. Когда пьёшь, при этом каким-то чудом оставаясь частью общества. Само собой, явление не смертельное, ибо так живут многие, очень многие. Но исцелиться можно было, лишь признав проблему, а признавать её вслух она не хотела. Не хотела, потому что, в итоге, какая разница, что будет причиной её смерти: алкоголь или способности? Исход всё равно одинаков. Она давно приняла его и перестала бояться.       Однако появление Баки внесло коррективы в её жизнь. Он был сложным, загадочным. Он был ребусом, который отвлёк, сместил фокус внимания, заставил вспомнить, кем она была когда-то. Он заставил вспомнить её иную, юную, амбициозную версию себя. Которая ставила эксперименты и не боялась, рисковала, придумывала. Изучая его досье, представляя его проблемы и моделируя поведение, Хельга на какой-то миг стала прежней собой — той, которая с восторгом работала на Гидру, ведь она позволяла ей работать над по-настоящему интересными темами, ценила результат, позволяла раскрываться потенциалу. Да, впоследствии именно Гидра её и сломала, обнажив все проблемы, но именно та Хельга была счастлива, была собой. А это дорого стоило.       Зашипела кофеварка, вырывая Хельгу из мыслей. Слив кофе в чашку, она машинально окинула взглядом кухню. Грязная посуда, мыть которую не осталось сил, пыль на листьях цветов, огни города в окне. Всё по-прежнему, но смысла меньше. Ведала ли она, что творила, ввязываясь в авантюру Стива? Знала ли исход?       Взгляд упал на подарки и она скривилась. Подарки… День рождения… Очередное число, очередное мерило старости, которое, в сущности, мало что значит, ведь она бросила считать годы после двадцать первого, рассудив, что раз может покупать алкоголь, то достаточно взрослая, чтобы перестать считать годы, которые утекают сквозь пальцы и только.       Возраст… Помнится, её мама иногда любила порассуждать о возрасте и отношениях. Она любила соотносить возраст и возможность найти идеального партнёра. Мол, с девятнадцати до двадцати пяти вот он — идеальный возраст. Вспомнив наставительный тон матери, Хельга усмехнулась и отхлебнула кофе. Знала бы мать, как всё обернётся, видела бы свою дочь сейчас, далеко за двадцать пять, страдающую по ещё большему фрику, чем она сама. Что бы она сказала?       Рука машинально потянулась за телефоном и наткнулась на ожидаемо пустой экран. Действительно, не Баки же писать, мол, забери меня с такой-то улицы. А больше писать некому.       Горько усмехнувшись, Хельга погасила экран и задумалась. Некому писать… Мысли ворочались в голове с трудом, ускользали, словно она была пьяна. Некому писать… Почему-то эта фраза казалась неправильной, царапала.       Тряхнув головой, Хельга залезла в контакты. Половина из них были давно неактуальными, другая половина по типу «юрист», «нотариус», «Стив» казались такими нереальными, что тоже отдавали иной жизнью. Ей давно уж не нужно было оформлять никаких документов, что-то доказывать и, тем более, писать знаменитостям, ведь геройствовать — это последнее на что она была готова. Словно всё пережитое давило на кости, да так сильно, что не позволяло даже подумать о том, чтобы набрать все эти номера.       Бездумно листая листы цифр и букв, пальцы зависли над контактом «Папа». Действительно, отец. Он поздравлял её с каждым праздником, звонил, разбивая кокон уединения. Всё это время он, наверное, что-то подозревал, но виду не подавал, чему Хельга была рада. Но в этом году от него на праздник вестей не было.       Сердце тревожно сжалось, а пальцы нажали на кнопку вызова. Потянулись гудки, а за ними — тишина и холодное «попробуйте перезвонить». Казалось, всё тело Хельги покрылось льдом и лишь пальцы раз за разом набирали привычный номер, чтобы наткнуться на автоответчик. Всё это врем она безуспешно пыталась вспомнить номера соседей или хотя бы знакомых, но в конце концов сдалась.       Дура, полная дура. Она каждый раз слушала, но не слышала. Отец немолод, нужно было выпытать у него телефон соседей или хотя бы номер страховой. Переживая собственную драму, она забыла обо всём. Что же, настала пора расплачиваться за свои поступки.       Ещё несколько минут и билеты до Лондона и обратно были забронированы. До рейса оставалось два дня. Два дня неизвестности, но, по крайней мере, у неё был конец. Ещё раз посмотрев на дату вылета, Хельга откопала в шкафчике снотворное и залпом выпила горсть таблеток, пообещав, что следующее пробуждение будет лучше этого бытия.