Ashes in the heart

      Шум. Казалось, он исходил не снаружи, а изнутри него самого. Кажется, его что-то спрашивали, просили подать знак, но перед глазами предательски расстилалось красное марево, заслоняя собой лица.       Щелчок фиксаторов отдался болью в голове.       Чьи-то руки мягко, но настойчиво обхватили его и помогли подняться, а затем, перекинув вес его обмякшего тела на свои плечи, не то повели, не то поволокли к выходу, попутно говоря что-то, но слова доходили до него бессвязным шумом, порождая лишь новые вспышки боли в голове. Словно его оглушило взрывом, как тогда, в его первом бою. Бою…       Яркий свет отвлёк его от потока мыслей. Баки инстинктивно захотелось прикрыть глаза рукой, но на практике даже такой простой жест заставил его пошатнуться. К горлу подступила тошнота и он поглубже вдохнул майский воздух, в котором так славно и сладко пахло цветением вперемешку с гарью и пылью большого города.       — … предстоит реабилитация… ещё много работы… — донёсся до него через мутную пелену голос Хельги.       — Много работы… — эхом повторил Барнс и закашлялся.       «Не время бездействовать, предстоит ещё много работы» — произнёс в его голове высокий, чуть усталый голос. Голос был смутно знаком, словно он слышал его не раз, но прокручивая раз за разом фразу, в груди Баки расцветало беспокойство, словно ничего хорошего за ней не следовало.       А потом словно щёлкнул переключатель.       Зола.       Это имя прорвало плотину воспоминаний, мыслей, образов, которые потоком хлынули, сметая всё на своём пути. Два человека вновь слились воедино: воспоминания Солдата настигли без предупреждения. До этого момента он и не подозревал, что Солдат был способен на чувства. Взвыв раненым зверем, Баки дёрнулся и поспешил вырваться, сбежать ото всех, чтобы наконец забиться в тёмный угол, чтобы вспомнить и осознать.       Кажется, он едва не сбил несколько машин, а за ним ещё долго кто-то бежал, прося, умоляя остановиться. Но всё это не имело значения. Происходящее он отмечал очень отстранённо, в то время как в глазах плясали цветные пятна, мешая видеть, а ноги сами несли его.

***

      Когда Баки вырвался из рук Стива и припустил, словно дикий зверь, в самую гущу улиц, Хельга вздрогнула. Роджерс ни секунды не раздумывая кинулся за ним, Наташа напряглась, потянувшись за пистолетом в кармане куртки, но Беннер положил ей руку на плечо и слегка сжал, призывая остановиться.       — Если он для кого и опасен, то только для себя. Ему нужно время, — качнул головой. — А вы что думаете по этому поводу, мисс Хельга?       Хельга дёрнулась. «Ничего я не думаю» — хотелось сказать, но в итоге она лишь неопределённо мотнула головой.       — Ладно, тогда я приторможу Роджерса, — не без недовольства сказала Наташа и поспешила к парковке, где стоял неприметный мотоцикл.       Стоило Вдове скрыться из виду, как плечи Хельги окончательно поникли. Словно она была последней, ради которой стоило держать маску оптимизма, делать вид, что всё идёт по плану и нет никаких проблем. Словно она знала, что так будет.       — Провал, это просто провал. Его нельзя было отпускать, — пробормотала тихо, но её услышали.       — Иногда отпустить — лучшее, что мы можем сделать, мисс Ольсен, — покачал головой Беннер и жестом поманил её прочь из злополучного закоулка. — Паршиво выглядите. Вам нужно выпить кофе и немного прийти в себя.       Спустя несколько минут они уже шагали по оживлённой авеню. В воздухе пахло гарью, выхлопами, фаст-фудом и совсем чуть-чуть — весной. Этот робкий запах упорно пробивался сквозь большой город, наполняя грудь томящимся ожиданием чего-то прекрасного, чего-то судьбоносного. Вдохнув поглубже, Хельга вдруг вспоминала то время, когда она училась и весна означала скорую сессию, а затем — свободу, распорядиться которой можно было по своему усмотрению, сбежав в другие страны или нырнув в самую гущу ночной жизни, повстречать тысячу незнакомцев и оставить каждому из них кусочек своей истории. Да, тогда всё было проще. Вздох.       — И всё же, почему вы так сказали? Почему остановили Наташу? — она замедлила шаг, пытаясь поймать взгляд спутника.       — Потому что мы… решили не посвящать руководство в детали эксперимента и сообщить постфактум, когда он завершится.       — Вы… что? — задохнулась Хельга.       — Они бы не дали этому случится. Солдат — оружие обоюдоострое, а потому избавляться от… альтер-эго Баки было в интересах очень и очень узкого круга людей, — серьёзно сказал Баннер. — Нам дали эту возможность, но время было весьма ограничено. Дальнейшее промедление и задержание Барнса в стенах данного центра могло бы стоить нам некоторых жертв. Значительных жертв, — нервно улыбнулся он, стараясь сгладить слова. — А потому всё, что нам остаётся — это верить, что Барнс не слабее Солдата и сумеет принять своё прошлое.       — А потому, всё что нам остаётся — верить, — эхом повторила Хельга, ругнувшись про себя, ведь нет вещи более ненадёжной, чем вера.       Ей хотелось кричать, что она должна была знать, что это не было оговорено, что помощи неоткуда ждать. Хотя с другой стороны… а что, чёрт возьми, это бы изменило? В лучшем случае её просто бы не взяли, в худшем… додумывать не хотелось. Что сделано, то сделано.       — Я, пожалуй, пойду, доктор Беннер, — голос внезапно охрип. — День был тяжёлым.       Взмахнув рукой, она поймала такси, словно во сне назвала адрес, сунула мятую купюру в смуглые руки водителя, мимоходом отметив, что ему было бы неплохо подстричь ногти.       Брюс проводил её задумчивым взглядом.       — Только не натворите глупостей, мисс Ольсен, прошу вас.

***

      Баки не помнил, сколько бежал, не помнил, догнали ли его в итоге или отстали. Хотя судя по тому, что он всё ещё на свободе, преследователи отстали. Он бежал, словно безумец, хотя почему словно? Он и правда им был, а, быть может, и до сих пор есть. Каждый взгляд на смутно знакомые здания, возрождал всё новых призраков. Не тех белёсых, с пустыми глазницами, с белёсыми бельмами, которые открывают рты в беззвучном крике в фильмах ужасов. Его призраки были реальными и с каждой секундой становились все более осязаемыми, всё более… вещными, что ли?       Он словно был на изнанке своей жизни, которая когда-то была жизнью Солдата, а теперь стала его. Сначала на этой изнанке не было ни ветра, ни запахов, и даже температура воздуха средняя: везде одинаково, в зданиях и на улице разницы не ощущалось. Окружающее тонуло в легкой белёсой дымке — едва уловимой, но приглушающей цвета воспоминаний. Однако с каждым шагом, с каждым вырванным из толпы словом, с каждым лязгом, они наливались цветом, наполнялись звуками, расцветали запахами, и не было от этого спасения.       Окончательно потерявшись в двоящемся городе, он забрёл в парк и опустился на скамейку, согнувшись, спрятав голову между ног. Невероятно тошнило. Рядом бегали дети и их крики кого-то смутно напоминали. Или что-то?             На грани сознания засвербило и заставило повернуть голову в сторону площадки. Дети как дети. Вон парнишка в кепке бодро штурмует качели. Звякнули цепи, в голове вспыхнуло, и Баки опять согнулся в приступе.       Солдат сидит, прислонившись к стене, на коленях — сложенная кольцами цепь. Любимый способ — считает, что это красиво. Время от времени Баки с ним согласен. Снизу, кажется, ни шороха, но он слышит лучше: поднимается, кладет руку на перила и бесшумно спрыгивает на два пролета вниз.       Эти ребята одеты в рваные телогрейки, на руках и лицах корка грязи — должно быть, давно сидели тут, греясь у костерка. Простые бродяги, но они видели его. Видели то, что не до́лжно. По взглядам становится понятно, что бродяги знают, зачем он пришёл. Знают, но не готовы сдаться на милость судьбы.       Один тащит кусок арматуры, у второго ржавый ножик. Против него — настолько нелепо, что хочется отвернуться. Жаль только, что у Баки нет выбора. Он смотрит, как Солдат раскручивает цепь, как сбивает с ног первого бродягу, пока второй растерянно топчется на месте; как бьёт первого коленом в живот, рывком освобождает цепь и затягивает у него на шее — второй выкидывает руку с ножом. За всей этой вознёй в темноте заброса Барнс пропускает момент, когда оба оказываются на земле, связанные цепью. Он же подходит к оконному проёму, словно знает, что однажды Баки захочет лучше его видеть, и машет. Из глубоко рассечённой ладони по запястью сбегают темные струйки.       Дело сделано, а значит, Баки знает точно, что скоро воспоминание должно померкнуть. Сплюнув вязкую слюну, начинает онемевшими губами отсчёт: сорок, пятьдесят, минута, полторы, две…       Воспоминание меркнет.       Он опять поднимает голову и осматривается вокруг. Парнишки на качелях и след простыл. Люди оглядываются, мамочки на площадке тревожно переговариваются, а потом одна из них тянет руку к телефону. Опасность.       Надо уходить. Скорее.       Пошатываясь, он встаёт, словно пьяный бредёт прочь. Оказывается, уже сумерки.       Нужно найти укрытие. Укрытие…       — Не убивай, — умоляет его женщина. Она вся в крови, напугана, но не сломлена. На вид ей лет пятьдесят, но выглядит хорошо — про таких говорят, что они красиво состарились. В ушах — золотые серьги, наверняка с бриллиантами, но она не предлагает их, ибо знает — бессмысленно. Некогда аккуратно собранный пучок волос растрепался, белая юбка и пиджак в земле. На мгновение она поднимает голову навстречу деревьям и тёмному небу над головой. Губы бесшумно шевелятся, считая до трёх, и она снова смотрит на Солдата. Нет, на него, на Баки.       Его цепь обмоталась вокруг шеи мужчины. Солдат тащил его к себе. Мужчина упал и пополз по песку. Возле ног Солдата он замер с запрокинутой головой, посмотрел на женщину и улыбнулся ей перекошенным ртом. На рубашке расплылось кровавое пятно — пробито лёгкое. Нужен ли ему будет воздух с пробитым лёгким, если он всё равно толком не дышит? Но ему больно. Сейчас ему больно.       — Хватит, остановись. Не надо, — уже тише говорит женщина. — Мы уедем, найдём укрытие, отдадим всё, что имеем и расскажем, что знаем. Только отпусти, молю.       Мужчина все ещё улыбался, когда Солдат сбросил цепь и пинком отшвырнул его в воду.       Женщина закричала и бросилась к воде, но Солдат отточенным движением выстрелил в её затылок, и она мягко осела на песок.       Опять город с его шумом, воем клаксонов и фарами машин. Баки хочется зайти к Стиву домой, но остатки его рациональной части говорят, что Стив переехал много лет назад, а тётя Сара давно уже мертва. Ему не стоит, нельзя туда идти. Там его никто не ждёт уже много десятков лет.       В измученном сознании вспыхивает маршрут и он идёт, не особо рассчитывая на его верность, однако же в скором времени обнаруживает себя на чердаке заброшенного дома. Окна зияют чёрными провалами. Вдалеке мерцает огнями башня Старка.       — Старк… — хрипло тянет Барнс и практически не удивляется, когда его прошибает пот.       Дорога. Темнота и лишь редкие фонари позволяют понять, что она куда-то ведёт. В нос бьёт запах гнилых листьев и ноябрьской сырости, но холод его не трогает. У него есть задание и есть метод. Солдат ждал этого три дня. Он выжидает свою цель терпеливо, не прерывая ожидания, не переживая, словно точно знает, что она придёт и проедет именно этой дорогой, это лишь вопрос времени.       И его ожидания оправдываются, когда на огромной скорости по дороге проносится машина, взметая пожухшие листья в воздух. Выждав ещё некоторое время, он выводит на дорогу мотоцикл, заводит со второй попытки — в отличие от него, железному зверю такая погода не по душе. Пока чихает мотор, достаёт из спрятанного в сумке чемоданчика глушитель, прячет сияющую сталь руки под курткой и отправляется вслед за целью, выжимая из мотоцикла всю возможную скорость.       Нагнать машину не составляет труда. Солдат резко дёргает руль, подрезая авто, заставляя водителя остановиться на обочине, а затем, спрыгнув с мотоцикла одним плавным движением вырывает дверь и всаживает три пули в грудь Говарда Старка.       — Кажется, это никогда не закончится, — хрипло и зло шепчет в темноту, но она безмолвствует. — Давай, покажи мне ещё, покажи! — повышает голос, словно хочет докричаться до призрака Солдата.       И новое воспоминание не заставляет себя долго ждать.       Гул трамваев. Обшарпанные постройки и невыносимая даже для Солдата вонь. Братислава — вспыхивает в сознании. На этот раз он не один, рядом с ним кто-то есть. Точно, Сказка её звали — ещё одна ирония в копилку цирка жизни.       Это у неё что, коса?.. Точно, она ж с ней не расставалась, будто не от мира сего или просто желала выпендриться, — мысль Солдата. Ещё одна мозаика со скрипом начинает собираться.       Скрестив ноги на ступенях заброшенного дэка имени Ленина, Сказка точила косу. Лунный свет из-за рваных облаков серебрил её волосы, за спиной высилась громадина советской постройки с колоннами и крышей, напоминающей срезанную верхушку египетской пирамиды. Солдат прилип спиной к одной из этих колонн и, похоже, только благодаря ей держался на ногах.       Внизу кипела жизнь: заброшку оцепили, двое камуфлированных ребят тянули красно-белую ленту от столба к столбу. Какой-то бритоголовый в кожаном плаще метался между домом и улицей. Наконец зашёл внутрь, жестом поманил их со Сказкой за ним. Заметив недовольство на её лице, зло бросил:       — Не, ребят, а вы на что надеялись? Город немаленький. Пять округов, триста шестьдесят семь квадратов. Вас здесь двое, ещё семеро работают в Вене. Нужно время, и я вам его даю. Давайте к делу. — Он ткнул в карту. — Пять округов, семнадцать микрорайонов. Это ваши. Нужно будет найти цели. Некоторых вы уже выловили, — отойдя от стола, приблизился к импровизированному помосту.       Он обошел каждого, тщательно проверяя заточку клинков и прочность удавок. Баки казалось, что он сейчас там: ощущение рукояток кистеней в ладонях вспомнилось так ярко, что даже плечо заныло. Ещё один с татуировкой на шее стоял с краю и прятал за спиной пустые руки. Бритоголовый протянул ему свой стилет.       — Не нуждаюсь.       — Приемы армейского боя, да? — усмехнулся бритоголовый, но настаивать не стал.       — Значит, так, черти. Ваша цель — выманить их и загнать в эту халабуду у меня за спиной. Больше ничего. Работаете в паре, следите друг за другом. И берегите себя. — Последнее звучит с сомнением, словно он не понимает, кому следует бояться, хотя правильный ответ — всем.       Воспоминание расплывается, сменяясь тенью химерной постройки. Порт Братиславы — смутно узнает Баки огни вдалеке.       Сказка рядом, молчаливая и бледная, перебирает ногами с трудом. Они минуют Боцманский дом и утыкаются в водокачку. Откуда-то появляется чувство, что здесь всё и закончится. Чувству Солдат привык верить, а потому едва уловимо напрягается. Пока он достаёт из кофра цепь, Сказка смотрит по сторонам.       — Раньше никогда не приезжала к старой водокачке, хотя родилась и выросла в этом городе.       Солдат привычно молчит.       Из-за деревьев бьют в небо прожекторы порта. Отсюда можно различить, как на бетонной набережной одиноко торчит кирпичная башенка с круглыми окнами.       — Идём, — механически говорит Солдат.       Сказка поёжилась, но пошла — её ноги тут же увязли в грязи. Ещё немного, и она скатилась бы в ров на месте бывшего забора, но Солдат обхватил её одной рукой и, кажется, даже приподнял — человек бы так точно не смог.       — А ты действительно словно потусторонний… — Сказка глубоко и медленно задышала, пытаясь, вероятно справиться с желанием развернуться и убежать.       Во тьме проступили очертания огромных арочных окон.       — Жди здесь, — велел Солдат и шагнул в провал стены. Сказка слышала шорох его шагов и гулкий перекат ссыпающихся в ямы камушков.       Он углубляется, тихо осматривает объект, пытаясь уловить звуки дыхания. Это задание порядком вымотало его. Казалось бы, всего лишь какой-то сброд, к которому каким-то чудом попали документы лояльных к Гидре учёных.       Отловить его не должно было быть сложно, однако крысы поразительно хорошо бегут с корабля, и пытаются сохранить свои тайны. И эта Сказка, которую ему навязали в сопровождение. Осторожная, но беспощадная в бою, тем не менее она была человеком и боялась его. Солдата раздражал постоянный страх и невозможность прикончить её.       — Эй, — робко подала голос Сказка, глядя в пахнущую сыростью тьму. — Ты там?       Свет её фонарика выхватил колодцы, которые выглядели как квадратные дыры в полу, но вокруг оставалось достаточно места, чтобы пройти, ведь ходили же там люди, которые оставили здесь столько мусора…       — Жить надоело?       — Господи! — выкрикнула Сказка и чуть его не толкнула. — Ты нормальный?       Солдат схватил ее за руку и выволок на улицу.       — Я думала, ты в беде!       — Думаю здесь я, — зло огрызнулся он. — А ты стоишь там, где тебя поставили. Еще раз так сделаешь — расходимся.       — Но приказ…       — Если это мешает операции, приказы второстепенны.       Сказка вытаращилась на него и умолкла.       Сдавшись, Солдат жестом приказал следовать за ним.       Вскоре они нашли искомое.       Едва слышно кто-то приближался с противоположной стороны водокачки. Солдат обернулся — перед ним стояли двое. Один — в тёмном плаще, второй в спортивном костюме — его голову пересекал шрам, волосы в этом месте так и не отросли. Он шёл, волоча за собой топор с длинной рукояткой — с лезвия, оставляя на полу тонкий след, стекала свежая кровь. Остановившись напротив, он провел по лицу — его рука дрожала. Второй, в плаще, отошёл, почти слившись с тенью.       Тот, со шрамом, занёс топор и побежал на Солдата. От удара наземь посыпалась штукатурка. Второй удар. Сказка вскрикнула от неожиданности, когда Солдат чудом избежал удара. Это не человек, лихорадочно соображал он, ускоряясь. Бросить цепь, дёрнуть, ссаживая кожу. Пока топор кроил воздух, Солдат со всей силы ударил парня в колено. Хрустнув, нога выгнулась под прямым углом. Шрамированный таскался за топором, как марионетка, словно не чувствовал боли. Словно был ожившим мертвецом, почти как Солдат, только лишённый разума. Цепь рассекла ему щёку — алые капли веером брызнули на кафельную плитку. Увернувшись от лезвия, Солдат повалил парня на пол и пытался удержать, пока тот в щепки разносил половицы.       — Коси, коса, пока роса, — прошептала незаметно подкравшаяся Сказка, замахиваясь. — Роса долой — и мы домой…       Лезвие рассекло воздух. Одной рукой он выставил топор, защищаясь, а второй наотмашь ударил Сказку по лицу. Её отбросило к стене — коса осталась в руках шрамированного: только что он держал её неумело, как лопату, а в следующую секунду уже вскинул над головой.       Солдат еда уловимо скривился: этот псих не остановится, пока не превратится в фарш. Острые зубы блеснули совсем рядом со Сказкой. Придурок явно пострадал, судя по тому, с каким шумом и бульканьем он выпускал воздух. Но не терял силы.       Сказка коротко вскрикнула. Между ней и безумцем вырос Солдат. Баки наблюдал, как опускается острие. Голова Солдата вот-вот должна была расколоться надвое. Неизбежно.       Но вместо того, чтобы исчезнуть, Баки открыл глаза. Он не знал, сколько провёл в забытые, но погода успела испортиться: на него капали ледяные капли первой майской грозы. С минуту он рассматривал пелену дождя, беззвучно смеясь, почти захлёбываясь этим безумным смехом, а потом начал жадно глотать капли, стараясь утолить жажду. Сказка... А он уже и забыл её. Сколько же было таких Сказок в жизни Солдата? Нет, в его, Баки, жизни. Некоторое время он смотрел на тонущий в ливне город, слушал шум капель, далёкие сирены скорых, разрезавших тишину его пристанища. Слушал, и не мог поверить, что до сих пор жив, что дышит и помнит, что наконец принадлежит только себе, — чутьём он знал это точно, а ему он привык доверять — что ещё немного и станет чем-то другим, но непременно целым, хоть призраки будут преследовать его ещё очень долго, если не всю жизнь, которая неожиданно показалась необоснованно длинной.       Теряясь во времени, Баки, тем не менее, забился в самый угол чердака, где крыша не протекала, прижал ноги к груди и забылся поверхностным сном.