Ворон: Гнездо

      Пыль.       Везде.       Невесомые, едва различимые частички медленно кружились в воздухе в слабых световых потоках ярко-желтого утреннего солнца, с трудом пробивающегося сквозь грязные стекла, лениво опускались вниз и взмывали обратно к потолку от малейшего движения воздуха, оседали на всем, до чего могли добраться, собирались пушистыми легкими комьями в углах. Пыль срослась серой шершавой пленкой на книгах в стеллажах и на деревянных подоконниках, на каменной полке над небольшим камином и на резном журнальном столике у дивана, хлопьями топорщилась из обветшавших нитей ткани, укрывающей мебель; колдун сдернул полотно с кресла одним резким движением — и она взметнулась, закружила в воздухе беспорядочными маленькими вихрями, постепенно оседая на его плечи и угольно-черные волосы.       Дом…       Дом почти уже погибшего рода, забытый и оставленный в одиночестве.       Жизнь десятков поколений, заросшая пылью.       И его жизнь — тоже?       По крайней мере, с водой и электричеством здесь все было в порядке. И ловилась сеть. Наполовину вытянув телефон из кармана свободной кофты, черноволосый разблокировал экран, мазнул по нему пальцем, открывая мессенджер и мельком заглядывая в переписку, где давно уже висели его сообщения.       Ворон: Я не сбежал.       Ворон: Ты слышишь?       Прочитано.       Не отвечено.       Ничего не изменилось…       Мокрая тряпка с противным чавкающим звуком плюхнулась на пол, и колдун, собрав волосы в небрежный хвост — лишь бы не мешали, — следом за ней опустился на колени. Ворсинки ткани цеплялись за слежавшуюся пыль на паркете, скатывали ее в грязные комья, понемногу освобождая скрывающийся под ними блестящий темный лак.       Капли жидкой грязи шлепались о глянцевые черные бока, оставляя неряшливые кляксы. Узкая дорога, размытая недавним дождем и не просохшая из-за густой листвы деревьев, всегда закрывающей ее от солнца, вилась впереди слабой змейкой, и можно было бы пролететь ее практически по прямой, игнорируя незначительные изгибы, но…       Колдун забыл, когда в последний раз чувствовал столько всего одновременно, но сейчас и половине этих чувств он даже не мог дать точного определения. Надежда — на что? Вина — за брошенный дом, о котором должен был позаботиться еще давно, за молча оставленного позади некромага, за брызги грязи на глянцевых металлических боках? Злоба — не та, привычная, приходящая на место выплеснувшейся тьмы, а темная, давящая, заставляющая ненавидеть себя и эту дорогу, и события, приведшие сюда, и чертову куклу-вязанку с остевым пером в сердцевине, и снова себя… Чувства рвали его на части, заставляя второй раз в жизни ощущать вполне физическую боль где-то там, где должно было быть сердце. Хотелось кричать: просто так, в пустоту, выплескивая все это и зная, что никто не услышит. Тьма в груди беспричинно кипела, требуя выхода, и силы воли хватало лишь на то, чтобы не пустить в галоп верный мотоцикл и осторожно вести его на низких оборотах, огибая выбоины грунта под колесами.       Он готов был сорваться, когда за очередным поворотом наконец показались стены деревянного дома, одновременно незнакомые и слишком знакомые, и взметнулось с крыши воронье, всей стаей с криками полетев навстречу, и тонкие струйки посторонней и в то же время очень близкой, почти что своей собственной тьмы осторожно, будто пробуя на ощупь, коснулись души…       Дом…       Дом дышал.       Снимая с окон тяжелые сатиновые шторы, Ворон слушал его размеренное просыпающееся дыхание: тонкие, едва слышимые поскрипывания где-то под крышей и шелест широкой кроны грецкого ореха над ней, размеренный тихий гул запущенного котла из кухни и голоса птиц за окном, и на фоне этих слабых звуков окружающая тишина почти оглушала. Молчал за окнами зеленый, летний, ароматный лиственный лес, не тревожимый ветром, молчал телефон, брошенный на краю дивана. Оттирая огромные, практически от пола до потолка стекла, колдун впускал в дом свет — и тот ложился полосами на освобожденную из-под ткани мебель, выгонял из углов тени, бликовал на граненых подвесках светильников, преломляясь и пуская по стенам солнечных зайчиков.       Работы здесь было еще далеко не на один день. Подлатать крышу, за годы сбитую птичьими коготками, привести в порядок крыльцо, отремонтировать все, что нуждается в ремонте — все это не так уж срочно, да и драить до почти стерильной чистоты весь дом не имело смысла, но Ворону это было необходимо. Было нужно просто занять чем-то руки, чтобы некогда было думать и оглядываться назад, чтобы забыть хотя бы на время все настойчиво лезущие в голову вопросы, на которые у него не было ответов.       Он понятия не имел, зачем приехал сюда. Ждал, что Дом нашел выжившую ветвь рода и позвал их? Думал, что приедет и найдет здесь кого-то, в ком тоже то мирно дремлет, то вскипает взбудораженной лавой, то топорщится черными перьями тьма?       Ха.       Дом встретил его пустотой, застывшим воздухом и пылью…       Колдун стоял, прислонившись лбом к дверной раме, сплошь изрезанной мелкими знаками, прикрыв глаза и растворяясь в едва ли не физическом ощущении того, как вокруг него вьется чужая, живая тьма, скользит по коже, невесомо и щекотно дотрагиваясь. Дом осторожно касался теплого клубка в груди, собирал в единое целое разорванную в клочья душу, укрывал ее пушистым серым покровом, приглушал бесконтрольный огонь эмоций, обжигающий сознание…       Было спокойно — странно, но так спокойно, как он не чувствовал себя уже слишком давно.       Острые птичьи когти царапнули тонкую кожу под шеей, заставляя его очнуться, но отпустили почти мгновенно. Забив у лица черными крыльями, ворон сорвался с его плеча в воздух, в открытую дверь, опустился на спинку закинутого тканью кресла, подняв в воздух облако пыли; под его выжидающим, внимательным и острым взглядом Ворон переступил через порог.       Пыль.       Везде…       Оставленный на краю дивана, но вовсе не забытый телефон, на который черноволосый не совсем осознанно то и дело бросал взгляд, коротко звякнул. Пальцы против воли нервно дернулись, когда он разблокировал экран. Спам… всего лишь спам. Устало потерев пальцами глаза, колдун все же вновь открыл переписку, в которой ровным счетом ничего не изменилось.       Прочитано.       Не отвечено.       Мягкий кончик остевого пера той куклы издевательски торчал из брошенного рядом рюкзака.       Ворон: Эй.       Достав размотанную, потрепанную, но еще узнаваемую вязанку, Ворон сквозь настежь распахнутую дверь вышел с ней на крыльцо, залитое вечерним рыжим светом и усыпанное палыми от жары листьями, бросил ее на ступени, устроился рядом. Чиркнул кремень потертой временем бензиновой зажигалки, — теперь уже всего лишь зажигалки, — и на конце сигареты затлел неяркий огонек. Только сейчас, с наслаждением выдыхая горьковатый дым, черноволосый почувствовал усталость — и опустошенность, как будто остатки эмоций выгорали вместе с набивкой тонкой сигареты в его пальцах. Странное спокойствие, поселившееся внутри от прикосновений Дома, превращалось в жутковатое, неприятное, усталое безразличие, и он ничего не мог с этим поделать.       Ворон: Ты злишься?       Зеленые точки просмотра рядом с сообщением появились почти мгновенно.       Аметист: Угадал. Молодец. Возьми с полки пирожок.       Сбрасывая пепел в сторону, он едва улыбнулся уголками губ: пропитанные сарказмом и раздражением слова сейчас ничего не значили. Не так уж и злится, раз ответил. Наведя камеру на куклу, он отправил в чат фото: спутанные полосы белого льна и угольно-черное перо на пожелтевших листьях. Каменный тоже умеет читать знаки. Он поймет.       Ворон: Я не собирался уходить. Прости. Не знал, что так получится.       Аметист: Где ты?       Ворон: В Гнезде.       Ворон зарылся босыми ногами в пушистый ковер травы у ступеней: дорожка, ведущая к крыльцу, давно заросла, теперь от нее не осталось и следа. За день нагретая солнцем трава была еще теплой, приятно грела, покалывала острыми гранями кожу.       Аметист: Нашел, что искал?       Усмешка, против воли поселившаяся на губах, отдавала сигаретной горечью. Еще несколько секунд колдун смотрел на ряд букв, снова и снова перечитывая последнее сообщение — и наконец отложил в сторону смартфон, оставив его без ответа и погасив экран, откинулся назад, на неудобные ступени, больно впивающиеся своими гранями в спину.       Что дальше?       У Ворона не было ответа.       Слабый ветер, поднявшийся к вечеру, легко трепал травинки и тонкие прутья, выбивающиеся из птичьих гнезд, облепивших крышу и крону дерева; вороны и галки, сойки и сороки — пестрая мешанина перьев на ветвях и черепице монотонно галдела и двигалась, то и дело срываясь в воздух или снова возвращаясь. Грецкий орех шумел листвой над крышей веранды, прорастая сквозь нее через специально оставленный проем, и едва ощутимые крупицы силы текли по стволу и зеленым прожилкам, за десятки лет пропитав дерево насквозь, сделав его частью Дома. Тьма струилась вдоль живых волокон, огибая мертвые ветви, перебиралась на ближайшие балки крыши и на траву у корней, тонкими струйками разбегалась в стороны, постепенно исчезая в земле… Разглядывая почерневшую, ссохшуюся кору старых ореховых ветвей, Ворон никак не мог понять, откуда они взялись: тьма не позволила бы им погибнуть, так почему это все же случилось? Острый взгляд черноволосого зацепился за лысые проплешины на травяном ковре, за растрескавшуюся на них землю, за участок крыши, который без видимой причины избегала шумная стая — и в памяти поднялось смутное, нечеткое, давно забытое: случайно услышанные в детстве обрывки разговоров взрослых, болезнь, едва его не убившая, и чувство, будто запертые в детской груди темные обрывки беспомощно бьются в попытках что-то найти, присоединиться к тому, частью чего были всегда…       О ком они тогда говорили, каменные, стоявшие над постелью горящего в лихорадке безымянного птенца, то проваливающегося в глухую пустоту, то на мгновение приходящего в сознание?       О ком они молчали потом, когда он подрос?       Ветер тихо шелестел травинками у его ног, едва касаясь кожи.       Дом засыпал…       Он бесшумно ступал по темному коридору. Давно погас свет и тени превратили каменные стены в иллюзию средневекового замка, стихли разговоры, только где-то наверху тихо хныкал ребенок Яшмы, не желая спать, и ее тихий голос спокойно напевал колыбельную, и все еще догорал в гостиной камин. Оставленный без присмотра?..       Птенец умел быть очень тихим, когда это было нужно. Когда хотелось на влажный ночной воздух, на крышу, к прохладному ветру, к шелесту крыльев ворон, слетавшихся на его зовущее щелканье. Когда хотелось остаться наедине с самим собой.       — Ты его боишься, Рубин? — знакомый голос звучал глухо, с нотками угрозы.       Черноволосый придержал на месте створку окна, которую едва успел приоткрыть.       Он умел быть очень тихим, когда этого хотел.       Он не умел не быть любопытным.       Неслышно скользнув вдоль стены, он остановился у арки прохода в холл, слился с тенями, прижав угловатую худую спину к теплым камням.       — Не его, — верховный камень некромагов неподвижно сидела у камина в глубоком кресле, и ее огненные волосы отражали всполохи догорающего пламени. — Но я видела, на что он может быть способен. Его Дар в Пограничье полыхает так, что только слепой не заметит.       — Не суди его по поступкам, которые он может когда-нибудь совершить. Или не совершить. Ты не можешь знать, каким он станет, ему всего тринадцать.       — Именно, Оникс, всего тринадцать, а он уже сильнее любого взрослого колдуна из своего рода! — выдержка подвела ее, и темное бордовое вино слабо плеснуло в бокале от дернувшейся руки, но она тут же вновь понизила голос. — Я знала Гарвана, и птенец на него очень похож. Он такой же… самоуверенный, заносчивый, себе на уме. Я не хочу, чтобы в нашем доме случилось что-то вроде того, что Гарван сотворил со своим.       — Чего ты от меня хочешь?       — Я не знаю, Оникс. Я боюсь не его, а того, кем он может стать.       — Так прогони его, глава каменного рода, — угроза в тихом голосе сменилась на усталое раздражение, и его учитель поднялся на ноги, обошел по кругу кресло, в котором она сидела. Рубин молчала в ответ, вновь замерев в неподвижности. — Хочешь, я скажу вместо тебя, почему ты не можешь этого сделать? Тебе не будет нужды признаваться вслух.       Каменная стена будто жгла спину и черноволосый нутром чувствовал, что лучше бы он выбрался через окно на крышу пару минут назад, чтобы никогда не слышать этого случайного разговора, не предназначенного для посторонних ушей. Чужое, но знакомое имя пульсировало где-то в горле. Гарван…       — Потому что он давно уже часть твоей семьи, Рубин. И то, что он врановый, для тебя больше не имеет значения.       — Гарван, Гарван… — имя перекатывалось на языке, отдавая металлическим привкусом. Было в нем что-то слишком знакомое, отзывающееся в груди дребезжащим звоном натянутой струны, слабой пульсацией тьмы. Поднявшись резким движением и на ходу подобрав со ступени телефон, Ворон в несколько шагов пересек теперь уже чистую гостиную, пахнущую свежей водой и лимоном, прикоснулся к изогнутой ручке двери в дальнем углу — и замер на несколько мгновений, не решаясь ее повернуть. Черноволосый знал, что за этой дверью, хоть и никогда не видел: в тот единственный раз, когда много лет назад он был здесь, он так и не смог заставить себя открыть ее.       Ручка повернулась с легким скрипом давно несмазанного механизма.       Темные решетчатые стены пропускали полосы солнечного света, разбавляющие мрачный сумрак узкого коридора, и ветер, едва задевающий развешанные на балках толстые крапивные нити; ветер осторожно трогал узлы и закрепленные в них перья, тихо постукивал маленькими деревянными медальонами с именами, будто стараясь не слишком тревожить память о мертвецах. Нити сплетались между собой, образуя сложную сеть, обвивали стены, обрывались у самого пола или немного выше, отслеживали историю птичьего рода… Колдун пустил между пальцами ближайшую нить, кожей чувствуя мелкие узелки, прочесть которые был не в силах: некому было объяснять ему то, что врановые хранили в памяти всю жизнь, передавая знания из поколения в поколение. Просматривая бирки одну за другой, он чувствовал, как сквозь нити и деревянные плашки текут крупицы знакомой тьмы.       Пестрое перо сойки, голубое с черным, мягко коснулось ладони; узелков на ее нити не было, как и на соседних. Кто из каменных прикрепил его сюда? Рубин? Оникс? Ведя пальцами вдоль грубой веревки, колдун коснулся соседнего медальона с почерневшим, выжженным символом яровика, перевернул, чтобы рассмотреть имя.       — Гарван… — угольно-черное перо ворона у потемневшей с годами бирки едва качнулось от дыхания колдуна, чтобы почти сразу вновь замереть. Его тезка. Мамин брат. — Что за ритуал ты пытался провести?       Вторая дверь, закрытая, с растрескавшейся от времени и непогоды древесиной, темнела в дальнем конце этого узкого решетчатого коридора, и Ворон избегал смотреть на нее. Заведя руку за спину, он легко дотронулся до обнаженного лезвия аутэма на поясе, поморщившись от легкой, привычной уже боли; птичье перо и дерево впитали выступившие на коже капли крови, когда он зажал их в ладони.       — Покажи мне…       — Эй, куда собрался? — сильные руки перехватили его поперек живота, легко подняли в воздух, перевернув вниз головой и мягко встряхнув; поехавшие было со скользкой ступеньки ноги вдруг оказались выше чужих широких плеч. Привычные предметы вверх тормашками казались нелепыми и глупыми настолько, что птенец заразительно рассмеялся, заставив насмешливо фыркнуть и сдержанно улыбнуться черноволосого колдуна, и тот все же поставил его обратно на пол. — Не бегай у лестницы, сколько раз я тебе говорил.       Ступени тихо поскрипывали под его шагами, и он вел пальцами по резным перилам, чувствуя, как сила из пореза на руке по капле струится вместо крови, въедается в старое лакированное дерево, становясь частью Дома; чувствуя, как другие крупицы тьмы встают на ее место, впитываясь из воздуха в грудную клетку, заполняют освободившееся в груди пространство, которое раньше занимала только привычная, мягкая, уютная пустота и клубок знакомой бесцельной злобы.       Птенец уже нахмурил брови то ли обиженно, то ли расстроенно, но тут же отвлекся: сделав пару шагов до распахнутой двери в комнату, колдун обернулся, глядя на него острым взглядом теплых карих глаз.       — Давай так. У меня для тебя кое-что есть — если ответишь правильно на три вопроса, я тебе это подарю. Идет? — колдун достал что-то из ящика, зажав в кулаке так, что птенец не успел увидеть, и детское любопытство заставило его подбежать, едва не запнувшись о порог, и закивать головой изо всех сил. — Тебя как зовут?       — Сэт!       Колдун толкнул дверь у лестницы, двигаясь, как во сне, находясь еще между реальностью и воспоминаниями из далекого, очень далекого детства — и пыль за ней взметнулась от движения, закружилась в воздухе, мешая дышать, сбилась по углам в пушистые серые комья.       — А маму?       — Ярина, — трехлетний малыш старательно выговаривал чуть ли не по слогам, но непослушная «р» все равно не получалась.       — А кому можно говорить имена? — колдун перебрал пальцами, и таинственная вещица в руке глухо звякнула.       — Никому! — птенец знал, что все сказал правильно, и гордость вперемешку с любопытством захлестнули его с головой. — Только маме, бабушке и тебе.       Полированная сталь амулета жгла кожу на груди сквозь тонкую ткань футболки, когда он бесцельно кружил по небольшой комнате, ища неизвестно что, водя чувствительными пальцами по стенам и мебели, по шершавой ткани пледа, застилавшего постель, и гладкому стеклу окна, по исцарапанной и потертой поверхности письменного стола, по еще теплым от солнца корешкам книг, оставляя в пыли призрачные бороздки.       Что-то заставило его замереть, задержав руку у одной из толстых тетрадей, брошенных на столе. Тьма тянулась между его пальцами и мягкой потрепанной обложкой, как карамельные сладкие нити, мягко искрилась в остатках солнечного света.       — Что там? Ну что? — птенец нетерпеливо пытался разжать сомкнутые пальцы колдуна, усмехающегося его попыткам. В конце концов раскрыв ладонь, Гарван свободной рукой взял с нее амулет, приподнимая его в воздух, и три отполированные до зеркального блеска стальные трубочки с тонким звоном ударились друг о друга, болтаясь на узком кожаном ремешке. Птенец смотрел завороженно, открыв рот и ловя взглядом цветные отблески на металле, не веря, что теперь и у него будет свой амулет, точь-в-точь такой же, как у всех взрослых — с восторгом не веря даже тогда, когда колдун завязал шнурок позади его шеи и прохладные трубочки коснулись кожи, почему-то отзываясь теплом, а не холодом.       — Ну вот, теперь совсем как взрослая птица, — поднявшись на ноги, Гарван мимоходом потрепал племянника по угольно-черным волосам. — Беги, похвастайся маме.       — Я помню… — осторожно приоткрыв обложку, черноволосый колдун всмотрелся в резкий, летящий, нетерпеливый почерк, как будто рука писавшего не всегда успевала за ходом его мыслей. — Я тебя помню, Яромир.       Пробираться сквозь этот почерк было сложно: размашистые элементы букв, зачеркнутые множество раз предложения и абзацы, подчеркнутые отдельные слова, пометки мелкими буквами между строк и небрежные рисунки на полях — листья растений и древние символы из тех, что вырезают на амулетах и дверях, графичные плетенки и бессмысленные черточки в ряд, какие часто наносишь на край листа, задумавшись и даже не обращая внимания… Гарван был умен. Очень умен. Он ставил эксперименты со своей силой осторожно, делая все так, чтобы они никого не затронули; искал новые компоненты для отваров, новые слова заклинаний, новые ритуалы — и старые, давно забытые, но могущественные. Он оживлял их, анализировал результаты, дорабатывал, ждал, пока затянутся порезы от аутэма на руках — и пробовал снова, беспорядочно и порой сумбурно записывая все, что делал.       Гарван был умен… и совершенно точно не учитывал, что кому-то придется разбираться в его записях.       Устроившись на недавно вычищенном диване, Ворон ушел в его дневники с головой, не в силах оторваться, в сложных местах делая карандашом пометки прямо поверх строк или на обрывках бумаги — и постепенно обрастая по кругу скомканными листками, кружками с остывшим недопитым кофе, упаковками от чего-то, чем перекусывал, не отрываясь от текста. Иногда, выходя на крыльцо с сигаретой и рукописями, он замечал, как меняется цвет неба — но спать не хотелось, и эта информация просто проносилась мимо сознания, ничуть не задевая.       Его отвлек звонок — на последней странице, исписанной летящим неразборчивым почерком, когда он почти уже понял, о чем говорили Оникс и Рубин у угасающего камина много лет назад, думая, что никто их не слышит. Кофе из ближайшей кружки, взятой вслепую, противно горчил, и колдун поставил ее на место, вздрогнув от неожиданно завибрировавшего под рукой забытого телефона.       — Доброе утро.       — Утро?.. — Ворон сел на диване, зажимая телефон плечом. Солнечный свет сквозь незашторенные окна заливал просторную гостиную уже даже не золотистым рассветом, а яркими белыми лучами, не оставляя места теням даже в углах, и вместе с этим светом на него навалилась усталость, которую он последние часы гнал от себя, сам не замечая. Болели глаза — от солнца, от недосыпа, от рукописей, так его затянувших.       — Все нормально? — в голосе некромага сквозили плохо прикрытая напряженность и скованность. Как будто не было того времени, когда ежедневные звонки в полночь стали не просто привычными, а обязательными, ожидаемыми, как ритуал, который нельзя нарушать, и не приходилось подбирать слова и искать повод, чтобы друг друга услышать. — Ты не отвечал на сообщения, так что…       — Все в порядке, — столкнув на пол смятые клочки бумаги с какими-то заметками, черноволосый лег обратно, чувствуя, как усталость давит на него, заставляя закрыть глаза и просто вслушиваться в знакомый низкий голос. — Я еще не ложился.       — Ладно, я тогда не буду мешать. Выспись.       — Стой, не уходи, — Ворон слушал его тихое дыхание, не понимая, почему так не хочется оставаться в тишине. — Ты здесь?       — Да.       — Я снова с тобой разговариваю, почти засыпая. Как в том чертовом заснеженном городе.       — Мне нравится твой голос в такие моменты, — сквозь слова пробились новые интонации, более расслабленные, и колдун знал, что Аметист в этот момент усмехнулся.       — Ладно, я не это хотел сказать. Знаешь, я тут… — Ворон замолчал, сбившись, даже не представляя, как выразить словами все, что кипело в нем с тех пор, когда он впервые взял в руки ту куклу-вязанку. — Слишком много всего произошло в последние дни. Жаль, что тебя здесь нет.       — Я могу приехать, если хочешь.       — Хочу. Скинуть тебе геолокацию?       — Не надо, я тебя найду. Твой дом в Пограничье только слепой не увидит.       — Хорошо…       Проваливаясь в сон, колдун чувствовал, как уже привычно и уютно теплеют дочерна выжженные на коже линии Печати — одной на двоих с некромагом.