Ворон: Гнездо

      Плотная пробка из темной пены медленно поднималась сквозь узкое горлышко наверх, мелко пузырясь по краю у рыжих бортиков; всего через несколько секунд она вздулась выпуклой шапкой над краями, готовясь выплеснуться наружу, но, убранная подальше от огня, тут же осела, беспомощно ввалилась вниз по центру, оставляя на стенках разводы. Колдун наклонил медную джезву над кружкой, держась за длинную деревянную рукоять — и пена пошла трещинами, а затем сдалась под давлением горького черного напитка, лопнула, выпуская наружу скрытый под ней густой аромат, немного отдающий дымом костра, перцем и мускатным орехом.       Кофе… Ворон прикрыл на секунду глаза, вдыхая этот запах полной грудью, прежде чем взять кружку и сквозь приоткрытую дверь тихо выскользнуть в гостиную. Мягкие и широкие льняные брюки сползли вниз от движений и теперь висели на бедрах, — очередная раздражающая привычка, от которой никак не избавиться, — и он слегка споткнулся о слишком длинную штанину, проходя мимо расстеленного дивана; замедлил шаг, скользнул пальцами по спутанным и разметавшимся по подушке седым волосам, намеренно растрепывая их еще больше.       — Доброе утро.       Улица встретила ярким светом и той живой тишиной, которой не бывает в городе: шелест и шорохи близкого леса, голоса птиц, тихие поскрипывания крыльца под ногами. Устроившись на ступенях, Ворон с щелчком откинул крышку зажигалки, прикурил тонкую сигарету, немного щурясь на свет: глаза все еще не привыкли к нему после сна и сумрака кухни с плотно зашторенными окнами.       — Технически уже давно день, — некромаг сел на ступени перед ним, откинулся назад, приваливаясь спиной и складывая руки на его колени, как на подлокотники кресла, закрыл глаза, подставляя лицо горячим солнечным лучам.       — Когда проснулись, тогда и утро.       Сонный, расслабленный и растрепанный, некромаг вызывал иррациональное желание пальцами сжать до синяков его плечи, укусить, сделать больно — как раньше, в доме каменных ведьм, когда они просто не могли спокойно находиться рядом, не придираясь друг к другу, и все же как-то иначе… но Ворон только перекинул через его плечо руку, чтобы устроиться поудобнее.       — Напомни, чего ради мы торчим тут уже неделю?       — Я жду нужную фазу луны. А ты… ну, не знаю, ради бесплатного секса?       — А, так вот оно что. Конечно, обычно же мне за него платить приходится, — Аметист насмешливо фыркнул и Ворон, стараясь не рассмеяться, уткнулся носом в седой затылок, чувствуя приятный слабый запах грозы и дождя с тяжелыми, резкими нотками мускуса.       — Что у тебя за привычка людей нюхать? С самого детства так делаешь.       — Не знаю, — он выдохнул в сторону сигаретный дым, чуть отстраняясь. — А ты что, помнишь меня в детстве?       — Мне было десять, когда тебя привезли. Конечно, помню, ты бесил меня почти с первого же дня.       — Это все Печать. С ней ведь рождаются, так что… Она нас друг к другу тянула, только мы об этом не знали — вот и выплескивали ее влияние, как получалось. Ну, это я сейчас все понимаю… а тогда я тебя боялся. Того, что ты меня парой слов наизнанку выворачивал. Того, что во мне тьма вскипала, когда ты оказывался рядом.       — Так вот почему ты мой байк угнал, — некромаг, улыбаясь, отвел руку назад, зарылся пальцами в жесткие черные волосы, мягко почесывая чувствительную кожу под ними. — Или просто стащил блестяшку, Ворон?       — Заткнись, а то ухо откушу. Вороны едят человечину, если ты не знал, — в этот раз тихий смешок в голосе скрыть не удалось. — Нет, не поэтому. Смысл Печати вообще не в том, чтобы мы друг в друга влюбились.       — А в чем тогда? — Аметист расслабленно откинул голову на его плечо, безошибочно выделяя из слов черноволосого признание, сделанное мимоходом.       — Понятия не имею. Возможно, надо просто научиться пользоваться тем, что она дает.       Орех над головой тихо шумел кроной, разбавляя солнечный свет, приглушая шелест крыльев стаи на скатах крыши, и Ворон какое-то время слушал эти уже привычные звуки, просто позволяя некромагу невесомо водить пальцами по руке и наслаждаясь этими ощущениями. Тьма в груди свернулась теплым уютным комком, успокоилась — как всегда перед предстоящим сложным ритуалом.       — Я ее вижу иногда, когда ты меня касаешься.       — Ты о чем?       — О Печати, — Аметист подтянулся, упираясь в его колени, чтобы устроиться повыше. — Не только о ней, на самом деле. Вижу Печать, она как выжженные черные линии на коже. Вижу цветное марево душ вокруг живых существ, тьму, которая течет в доме. Как будто смотрю твоими глазами, Поцелованный огнем.       — И как впечатления?       — Дико. Ты всегда так видишь?       — Почти, — Ворон сбросил пепел в стоящую на ступени банку. — Если не обращать внимания, оно исчезает ненадолго.       Что-то не давало покоя. Мысли который день то и дело возвращались к записям Гарвана, к тому, что произошло по его вине много лет назад, но полная картинка все равно не складывалась: казалось, он помнил слишком мало из своего детства, чтобы этот пазл удалось собрать. Никто из каменных никогда не поднимал при нем эту тему.       — Слушай… — колдун затушил сигарету о стеклянный ободок банки, уперся подбородком в висок Аметиста, замолчал ненадолго, будто раздумывая — стоит ли? — Ты сказал, что помнишь день, когда меня принесли в Каменный Дом.       — И что?       — Ты знаешь, что тогда случилось? — он чувствовал, как немного напряглись прежде расслабленные плечи некромага. — Может, слышал что-то от взрослых.       — Зачем, Ворон? Столько лет прошло…       — Я нашел дневники Гарвана, — Ворон отвел руки в стороны, позволяя каменному выбраться из объятий и встать. — Я знаю, что за ритуал он пытался провести, знаю, почему у него не получилось. Хочу понять, почему я выжил, а остальные нет. Оникс всегда отмалчивался, когда я пытался об этом заговорить.       — Он не знал, — Аметист поднял с крыльца кружку с уже начавшим остывать кофе, к которому черноволосый так и не притронулся, прислонился плечом к деревянной стойке, удерживающей навес крыши. — Ни он, ни Рубин, никто. Я как-то расспрашивал Рубин о тебе… давно уже, после того, как ты сбежал. Она сказала только, что вы, колдуны, без тьмы умираете, а в тебе ее практически не было, когда все это произошло.       — Это ничего не объясняет, если честно, — поймав вопросительный взгляд некромага, Ворон вздохнул, взял первую подвернувшуюся под руку травинку, чтобы просто занять чем-то руки, свернул ее кольцом. — Нет, все верно, без тьмы нам не выжить. Дело в другом. Тьма зарождается в Пограничье, так? Оттуда ее понемногу вытягивают сюда, в наш мир, Дома ведьм и некоторые амулеты, а уже из них колдуны могут концентрировать тьму в себе; я, например, всю жизнь не имея доступа к Гнезду, мог восполнять растраченную тьму только из амулетов, а это долго, отсюда у меня после ритуалов эта бесцельная злоба, которую я не могу контролировать, слабость и чувство пустоты внутри. Используя силу, мы сбрасываем накопленную тьму обратно в Пограничье. Все, круг замкнулся.       — Разве вы…       — Подожди, не перебивай, — он забрал кружку из рук каменного, сделал небольшой глоток: кофе все еще пах перцем и дымом костра. Говорить обо всем этом с некромагом оказалось значительно тяжелее, чем он думал. — Так вот, Гарван… Гарван просто переоценил свои силы. Остановиться он не мог, есть ритуалы, которые нельзя прервать, просто физически невозможно. От него уже ничего не зависело. Я так понимаю, что, пытаясь завершить тот ритуал, он использовал всю доступную ему тьму, отовсюду, куда смог дотянуться: из Дома, из себя, из своих сестры и матери, из меня… и ее все равно не хватило, потому что он так и не довел его до конца. Так что вопрос, почему какие-то крохи тьмы во мне тогда остались, все еще открыт.       — Почему он не взял тьму из Пограничья?       — Ты меня сейчас вообще не слушал? Оно так не работает. Тьма, которая находится в Пограничье, колдунам напрямую недоступна.       — Но ты же берешь, — кружка вновь перешла в руки Аметиста, и теперь уже Ворон смотрел на него непонимающим взглядом. — Помнишь, перед тем, как впервые сбежать, ты дал Каменному Дому защиту? Я был в Пограничье в тот момент и видел, как тьма течет сквозь тебя.       — Покажи мне.       — Что?       — Вытащи меня в Пограничье. Ты же смог вытолкнуть меня оттуда, значит, можешь и в обратную сторону?       — Могу, — Аметист протянул руку и Ворон, ухватившись за нее, поднялся на ноги, попал в кольцо из чужих объятий, не вызывавших ни малейшего дискомфорта. — Закрой глаза. И не отпускай меня: там нет места живым.       Ворон не заметил никаких изменений, хоть и пытался: теплые руки некромага, обнимающие через грудь и живот, его по-прежнему ровное горячее дыхание, сухие жесткие мышцы — он чувствовал их лопатками, немного откинувшись назад, приваливаясь к нему спиной, как еще несколько минут назад каменный расслабленно прислонялся к нему. Разве что стали более глухими скрипучие голоса птиц, долетавшие с крыши сквозь ореховую крону.       — Можешь смотреть, — знакомый тихий голос над ухом звучал ниже обычного, множился едва уловимым эхом, и от десятков чужих голосов, звучащих в нем, по загривку пронеслась стая холодных мурашек, приподнимая тонкие волоски на коже. Почему-то хотелось вцепиться в обхватывающие его руки, чтобы они наверняка никуда не исчезли, и Ворон едва удержался от этого, прикрываясь привычной, уютной маской ледяного спокойствия и заставляя себя открыть глаза.       Пограничье было таким, каким колдун его запомнил: серое, пасмурное, затертое, как старое зеркало. Распущенные волосы приподнимались над плечами, плавая в застывшем воздухе, как в воде, спутываясь с седыми прядями Аметиста. Плавные черные линии Печати на коже проваливались вглубь, превращаясь в угловатые трещины, зарастали изнутри прозрачным красно-фиолетовым камнем — таким же, какой размеренно пульсировал в теле некромага, выглядывая из разломов и трещин серой, будто окаменевшей кожи и необъяснимо отдаваясь теплом где-то в груди. Тьма, которая медленно текла в стенах Дома, здесь сбивалась клубами у крыльца, сплошь исчерченного светящимися охранными символами, и у подножия старого грецкого ореха, стелилась по земле полосами черного тумана, въедалась в крону дерева, скользя струйками силы между листьями. Ворон сложил из пальцев простой знак защиты, выплескивая сквозь него часть силы — и призрачная лента тьмы, поднявшись с земли, скользнула по его коже, впиталась в орнамент Печати, заставляя на мгновенье потемнеть камень внутри.       — Ты всю жизнь неосознанно брал отсюда тьму, когда была острая необходимость. Печать делала это за тебя, колдун.       Пульс неприятно бился в горле. Так значит, он поэтому выжил? Успел вытянуть немного тьмы с изнанки живого мира, прежде чем потерял сознание? Ворон не помнил совершенно ничего о том дне, только осенний лиственный лес рядом с Гнездом, где они с Сойкой гуляли, и узкую тропинку сквозь подлесок, и щетинящиеся острыми шипами кусты боярышника, и голоса птиц, невидимых в густых золотисто-рыжих кронах.       Ему казалось, что он всего лишь моргнул — но за эту долю секунды мир вернул себе цвет и звук. Горячее южное солнце пекло обнаженную кожу, неприятно слепило отвыкшие глаза.       — Все нормально?       — Да, — черноволосый мягко высвободился из его рук, небрежным жестом растрепал седые волосы. Голову занимали совершенно другие мысли, но показывать это не хотелось. — Хватит дурью маяться, дел еще много.       — Сегодня безлуние. Далеко еще до твоей нужной луны? — Аметист обернулся на пороге, бросил этот вопрос через плечо: ничего не значащая фраза, сказанная из пустого интереса, но Ворону понадобилось несколько секунд, чтобы ответ не звучал лживо.       — Уже скоро.       Колдун раздернул в кухне плотные шторы, настежь открыл окно — и солнечный свет залил комнату, выгнал удушливый полумрак. Острые коготки неприятно скрежетнули по древесине подоконника; ворон любопытно тронул клювом стоявшую рядом бутылку, едва ее не опрокинув, и черноволосый, отодвигая в сторону забившую крыльями птицу, в последний момент успел подхватить хрупкую стекляшку. Зеленая жидкость плеснула от движения, потревожив настаивающиеся внутри мелко нарубленные травы.       — Это тебе точно не нужно, пернатый.       — А что там? — Аметист, зашедший следом, легко вынул плотно подогнанную пробку, принюхиваясь. — Пахнет, как абсент.       — Так, еще один. Это настой для ритуала, — забрав бутылку, Ворон сквозь сито перелил настой в стакан, избавляясь от трав и осадка, и накрыл крышкой. — Полынь, дурман, крушина, тирлич-трава.       — Сплошные галлюциногены?       — Расширение сознания. В этом вся прелесть черного колдовства, — улыбнувшись уголками губ, он сложил из пальцев жест «окей». Было до странности легко разговаривать с каменным вот так вскользь, ни о чем, переводя в шутку любую фразу.        — У меня дела в городе, — некромаг с тихим стуком поставил в мойку опустевшую кружку от кофе. — Не хочу ехать потом по темноте, так что вернусь завтра утром. Не натвори никакой херни.       — За мной не надо следить, я не ребенок.       — В этом и проблема. У той херни, которую ты творил в детстве, было куда меньше последствий.       — Проваливай уже, — дернув за жесткий ремень в джинсах, Ворон притянул его ближе, коснулся сухими губами виска. Отпускать Аметиста, зная, что следующий день может и не наступить, совершенно не хотелось, но он все же заставил себя разжать пальцы.       — Это так странно.       — Что?       — Что скрытный, сдержанный и холодный Ворон может быть таким… податливым. Нежным. Таким обычным, — некромаг слегка сжал руку на бедре колдуна, но отпустил почти в ту же секунду, отстраняясь, как ни в чем не бывало. — До завтра.       — Да.       Ворон сидел за кухонным столом, поджав под себя ноги и водя пальцами по жесткой коже ножен аутэма, до тех пор, пока последние слабые отзвуки мотора его автомобиля не затихли где-то далеко, скрытые расстоянием и густой листвой деревьев у обочины — и только тогда поднялся на ноги, достал из шкафа собранный накануне рюкзак. Отвлекаться лишний раз не придется, все необходимое будет под рукой. Привычные уже несколько шагов через гостиную, решетчатый коридор, нарезающий на части солнечный свет, птичьи перья и медальоны на узелках, глухо постукивающие от движения воздуха; положив пальцы на ручку второй двери, он ненадолго замешкался, разглядывая трещинки на потемневшей от времени древесине, бессмысленно растягивая время, но в следующее мгновенье надавил на нее и толкнул от себя створку. Нет смысла ждать. Это всего лишь дверь…       Пол тихо поскрипывал под ногами, слишком давно никем не тревожимый, проваливался по центру круглым глубоким бассейном, пустым, с рассохшимися швами. Лишенное окон и много лет простоявшее запертым, сейчас это помещение, казалось, впитывало тусклый свет, пробивающийся из решеток за дверью, всеми поверхностями: шероховатыми, неровными плитами черного камня, которыми вымощены пол и яма, потемневшей медной пластиной за узким водопроводным краном, потертыми и немного пыльными полотнами черной ткани, закрывающими сейчас зеркальные стены… Звуки с улицы сюда почему-то почти не долетали, или это просто притихла наконец вечно галдящая стая, почувствовав, что впервые за много лет врановый колдун ступил через порог обрядовой комнаты? Тишина давила, отзывалась тонким звоном в ушах. Поправив край одного из полотен, чтобы закрыть выглядывающий уголок старого зеркала, — сегодня они ему не нужны, — Ворон бросил в яму рюкзак и спустился следом.       Мел неприятно скрипел о плиты пола, отдаваясь в руку сотнями мурашек; постоянно заглядывая в дневник Гарвана и сверяя каждую черточку, Ворон медленно, без спешки выводил мелкие символы рунического текста вдоль края бассейна — по кругу, посолонь, чтобы их сила обращалась в центр, а не наружу. Белые линии на черном камне будто светились сами по себе, но это всего лишь рассеянный свет играл со зрением шутку. Каждая деталь имела значение, и колдун то и дело стирал отдельные черточки, чтобы нанести их немного иначе. Кто знает, чего может стоить ему малейшая ошибка?       Он не следил за временем, но, кажется, прошло несколько часов, когда три ряда символов вокруг каменной ямы наконец были завершены. Заканчивать пришлось, подсвечивая себе телефоном: уже исчез свет, пробивавшийся сквозь решетки коридора, уступил место тьме безлунной ночи, и негромкий шелест крыльев притихших птиц стал еще тише, и немного немели запястья, покалывая иглами тонкую кожу — то ли от усталости, то ли от ожидания той привычной боли, когда их коснется острие аутэма, сейчас мирно спящего на медной пластине между двух широких и низких свечей. Осторожно, чтобы не повредить письмена, Ворон выбрался из ямы, зажег свечи, не без усилия провернул единственную рукоятку крана — и холодная вода тонкой струйкой ударилась о дно, разлетелась брызгами по стенам бассейна, постепенно набирая напор, собираясь лужицей и захватывая все больше пространства, растворяя рассыпанную на дне соль.       Собрав лишние вещи, он вышел, оставляя дверь открытой; осталось только дождаться, когда вода заполнит яму — и когда часы покажут полночь.       Линии Печати слабо пекли кожу, и Ворон, сев на ступени крыльца, привычно потер руку. Некромаг сейчас где-то в Пограничье. Охотится на застрявшие между мирами души? Смотрит на Гнездо, полыхающее тьмой? Ночная прохлада после долгой работы в обрядовой комнате прочищала голову, помогая успокоиться, взять под контроль эмоции, избавиться от лишних мыслей: они скользили мимо, едва задевая сознание и не задерживаясь. Дым от сигареты в неподвижном воздухе висел клубами, вился тонкими белесыми лентами, едва заметно расползающимися в стороны, оседал горьким привкусом на губах, давно пересохших от жажды, но пить нельзя: на пустой желудок травы подействуют быстрее. Скорее по привычке, чем из необходимости Ворон разблокировал экран смартфона, заглянул в неизменную переписку с Аметистом, пролистал фотографии, накопившиеся за долгое время в чате с каменными некромагами, куда не написал ни разу — но и удалиться из группы почему-то не мог себя заставить, изредка подглядывая за чужой жизнью, частью которой так и не смог стать.       Молчание странно притихшего леса давило на уши. Окончательно смолкли птицы на крыше, перестав даже перескакивать с места на место, и их тонкие острые коготки не царапали черепицу и ветви ореха, не было даже привычного стрекота цикад, который замечаешь, только когда он исчезнет.       Пора.       На ходу скидывая прямо на пол лишнюю одежду и амулеты с запястий, — теперь уже ничего не имеет значения, тем более порядок, — колдун прошел сквозь гостиную, сквозь решетчатый коридор, ступая босыми ногами по прохладному влажному дереву настила; легкие перья на узлах, подлетев в воздух от его резких движений, коснулись на мгновенье обнаженной кожи и тонкого льна свободных брюк. Он поднял оставленный у порога прозрачный стакан, одним движением опрокинул в себя мутноватую зеленую жидкость — и непривычно крепкая настойка обожгла горло огнем, заставив закашляться, разлилась болезненно-горячим пятном в груди. Есть всего пара минут, прежде чем травы ударят в голову, чтобы войти в обрядовую комнату, спуститься в ледяную воду и разбавить ее кровью, чтобы на грани слышимости, одними губами произнести наизусть заученные слова из дневника своего предка и постараться сделать то, что он не смог завершить.       — Давай… — древесина двери, слишком старая, рассохшаяся, под пальцами немного осыпалась мелкой крошкой краски, когда колдун сделал шаг через порог и закрыл за собой створку, оставаясь в полумраке, освещаемом только слабыми огоньками свечей. — Пора, Ворон. Не натвори херни.