Ворон: Гнездо

      Пыль…       Невесомые крупицы кружились в воздухе, то вспыхивая на мгновенье в тусклом, слабом свете двух свечей на медной пластине, то вновь исчезая в окружающей темноте, медленно опускались вниз, превращаясь в белые хлопья, оседали на лицо холодным снегом, растаивающим от тепла кожи. Вода держала колдуна; он лежал на спине, расслабив тело и отпустив мысли, следил равнодушным взглядом за снегом, которого не могло быть. Изрезанные аутэмом руки эта соленая вода жгла хуже огня, но… за все нужно платить. Уже были произнесены слова, и отдана плата, и оставалось только ждать, сжимая в ладони куклу-вязанку из белого льна с черным пером в сердцевине. Темнело в глазах — или это просто свечи, медленно сгорая, давали все меньше света с каждой новой минутой? Ворон не был уверен; да он об этом и не думал, позволяя времени и событиям течь мимо, сливаться с холодной водой вокруг.       Снежная пыль оседала на мокрых волосах у лба, превращаясь в растаявшие капли, отмеряла своим неторопливым кружением минуту за минутой, в которые ничего не происходило, и в конце концов колдун упустил момент, когда тьма, неровными лентами поднявшись со дна, оплела его за считанные мгновения, обернулась вокруг него саваном, утянула за собой вниз, заставляя захлебнуться… в секундной панике показалось, что соленой водой — но Ворон тонул во тьме, обступившей со всех сторон. Она заливала легкие, не давая вдохнуть до тех пор, пока не потухло сознание и не закрылись глаза, пока не перестало судорожно дергаться туго опутанное и сдавленное тело, и только тогда отпустила, позволяя очнуться.       Позволяя дышать собой вместо воздуха.       Позволяя быть внутри себя.       Подняться сразу не получилось, и какое-то время колдун стоял на коленях, пытаясь просто отдышаться. Тьма его окружала, глухая тишина отдавалась тонким звоном в ушах; сложно было понять, закрыты или открыты глаза, пока он не посмотрел наконец на собственные руки — он их видел, будто где-то был источник света, будто кто-то просто вырезал фон, оставив на его месте совершенную черноту.       Что он должен сделать?       Вокруг не было ничего, только он сам да белая льняная вязанка, намертво зажатая в пальцах, выпачканная каплями его крови. Ворон сделал шаг — и тьма под босой ногой разошлась кругами, отблескивая гладкими краями крошечных волн, будто он ступал по воде. Невпопад вспомнилась встреча с Солнечным Котом, когда ему оставалось только ждать в травяном пустом поле, глядя на проплывающие высоко в небе облака и перебирая попавшие под руку колоски. Возможно, здесь его ждет то же самое?..       Тряхнув спутанными волосами, Ворон выбросил это из головы. Не было времени на лишние мысли и не было времени ждать: с каждой минутой где-то там слабела его жизнь в отравленном травами теле, вытекала из порезов вместе с кровью, выплескивалась в Пограничье следом за использованной тьмой. Оглядываться в этом странном месте не было смысла, и он просто пошел вперед, шаг за шагом, все время ожидая натолкнуться на что-нибудь в этой непроглядной черноте. Звон в ушах постепенно исчез, уступил место тишине, в которой то и дело появлялись на мгновение звуки, далекие или близкие — нервное, сбитое дыхание, резкие выдохи, тихий смех ребенка, быстрые шаги и снова дыхание; черноволосый дергался каждый раз, оборачиваясь за ними то в одну, то в другую сторону, но они исчезали в ту же секунду, словно морок. Хлопок оперенных крыльев друг о друга раздался так близко, что он почувствовал движение воздуха, увидел мелькнувшую на краю зрения и растворившуюся в темноте тень — тень, которая была едва светлее окружающей тьмы. Хотелось броситься следом за ней, но Ворон знал, что ему не догнать птицу.       Здесь не было ничего, что помогало бы следить за временем и казалось, что и самого времени не было. Несколько секунд или минут — сколько прошло, прежде чем он услышал ее голос? Предупреждающий короткий крик, неагрессивный, тихий; колдун резким движением вскинул руку, выставляя перед собой — и через мгновенье острые когти сомкнулись на ней, царапая обнаженную кожу, сжали до легкой боли. В последний раз взмахнув крыльями, ворон сложил их, переступил уже осторожнее, почти бережно, поудобнее устраиваясь на предплечье.       — Ну привет…       Вытянув шею, черная птица тихонько защелкала, тронула изогнутым концом клюва и тут же отпустила прядь волос, почти ласково толкнула головой в лицо, здороваясь. Что-то неуловимо неправильное было в ней, какие-то черты, которых не должно быть, но никак не получалось поймать это и понять.       — Поможешь? — колдун приподнял вязанку, все еще зажатую в ладони, будто показывая ее ворону; где-то на краю сознания мелькнула и пропала мысль о том, как же это по-идиотски выглядит со стороны, когда он разговаривает с птицами, как с равными. — Я здесь ищу кое-кого.       Наклонив голову, ворон глядел на него черными бусинами глаз, почти не моргая, выжидающе, будто пытаясь рассмотреть что-то, тлеющее сейчас на самом дне души, о чем черноволосый и сам еще не знал. Что он пытается в нем увидеть? Колдун смотрел в ответ прямо и спокойно, дожидаясь, когда птица примет решение, и через какое-то время ожили черные крылья, расправились за спиной. Он сорвался с места, исчезая в окружающей тьме, и откуда-то позади донеслось его хриплое низкое карканье, короткое, зовущее — такое же, что много лет назад на заброшенном погосте вывело Ворона из зазеркалья к ждущему новорожденному аутэму… и он вновь обернулся на этот зов.       Она стояла всего в нескольких шагах от него — детская кроватка с резными бортиками и решетчатыми стенками, белая, неестественно белая на фоне окружающей тьмы, выстланная изнутри пыльно-розовыми нежными пледами. Ворон видел, как они едва заметно шевелились в такт движениям младенца, слышал его тихое недовольное хныканье — предвестник плача; заставив себя сдвинуться с места, он подошел, встал над ней, впервые в жизни видя живое существо, в груди которого крохотной еще бусиной пульсировала и кружилась живая, знакомая тьма, тянулась по телу тонкими змейками — и ребенок, замолчав, в ответ взглянул на него странно осознанным взглядом, которого колдун не ожидал от совсем еще малыша. Сколько ей? Не больше полугода? Птица на краю кроватки переступила лапами, вспорхнула, перебираясь по руке черноволосого на плечо.       — Привет, птенец. Это твое? — он осторожно положил на край одеяльца растрепанную, испачканную в его крови куклу. Малышка схватила ее по-детски неуклюже, невпопад размахивая ручками, сжимая маленькие кулачки на полосках белого льна, и это заставило Ворона усмехнуться — непроизвольно, едва заметно, уголками губ. Он понятия не имел, что ему делать дальше, и почему-то хотелось просто побыть немного рядом с этим крохотным существом с зарождающейся душой птицы. — Совсем ничего не боишься…       Немного склонившись над кроваткой, он ладонями оперся на резной бортик — и тьма вокруг в то же мгновенье пошла рябью, кругами по воде, разбегающимися от них во все стороны. Расступаясь, она постепенно, накатывающими волнами открывала сероватое, будто подернутое дымкой пространство вокруг: светлый пол под ногами и пушистый ковер на нем, взрослую кровать со скомканным одеялом, строгий тонкий торшер, шкаф… высокие порожки, тающие в пространстве, там, где должны были быть стены, и за ними — другие комнаты, широкий зал, слишком заполненный мебелью, чья-то спальня, узкая кухня. Дымным мороком в них вились призрачные, нечеткие силуэты: девушка, моющая посуду, темноволосый парень с ноутбуком за столом, седая женщина в инвалидном кресле, читающая книгу в гостиной… мужчины и женщины, дети, старики, подростки; одни из них совсем близко, другие далеко, едва видимые в черноте, похожие даже не на тени, а на дрожащий над костром воздух, и рядом с каждым — сотканная из тьмы врановая птица. Душа, сидящая на плече, порхающая у лица.       Наверняка в этом доме были и люди, но колдуну совершенно не было до них дела.       — Это твоя семья? Давай-ка позовем их к нам, — он опустил руку, поправляя край пледа, и малышка уцепилась за него, бросив куклу, зажала в крохотном кулачке его мизинец. Осторожно освободившись, он выпрямился над ее кроваткой, снял с плеча забившего крыльями ворона, отпустив его на пол. — А ты не мешай.       Полуприкрыв глаза, Ворон опустошал душу и мысли, избавляясь от того немногого, что еще в нем оставалось, возвращал себя в привычное ледяное оцепенение, когда все происходящее скользит мимо, не задевая чувств, не вызывая эмоций, позволяя быть отстраненным.       — Но ты…       Черноволосый чувствовал на себе взгляд некромага, но смотреть в ответ не хотелось, и он уперся взглядом в потеки краски на двери, ведущий в подъезд. Пульс отчего-то нервно бился в жилке на шее.       — Ты, Ворон, как сфера из черных языков пламени, ярких и не призрачных, чуть ли не осязаемых, и в центре тебя кипит тьма. Врановые колдуны всегда были одними из сильнейших, и ты можешь стать таким, если перестанешь бояться замарать руки. Если выпустишь свою тьму наружу.       — Давай о чем-нибудь другом поговорим?       — Оникс готовил тебя к этому.       — Оникс мертв.       Ворон каждой клеткой тела чувствовал за своей спиной почти безграничную тьму, чувствовал, как она течет сквозь него. Линии Печати даже не грели — жгли кожу, пульсировали этим жаром, тянули тьму к себе; окружая колдуна, она впитывалась в угловатые трещины на теле, превращая прозрачный красно-фиолетовый камень внутри них в почти черный, матовый, не пропускающий в себя свет, стекала с кончиков пальцев тонкими струйками, словно вода, вилась у ног, дожидаясь приказа.       — Выпустить свою тьму наружу, значит?..       Он едва двинул пальцами — и черным клубящимся туманом тьма расползлась от него по полу, огибая кроватку с птенцом, подбираясь к морочным силуэтам, вытянулась лентами, обхватывая ноги и постепенно забираясь выше. Под ее касаниями они становились все более настоящими: теплела кожа, переставая быть призрачно-серой, прекращал дрожать воздух у лиц, искажая зрение. Души-птицы беспокойно вились вокруг, нервно и настороженно вибрировали распахнутыми крыльями, сидя на плечах; глухо, как будто издалека, прозвучал короткий звон выпавшей из рук и разбившейся тарелки, не оставляя за собой эха, и следом за звуком схлынул черный туман, возвращаясь к колдуну. Больше не было вокруг иллюзии их дома, только несколько людей, растерянных и напряженных, выдернутых во тьму из спокойствия будничного вечера, смотрящих недоверчиво на незнакомца — и белеющая в черноте детская кроватка, по другую сторону которой стоял он.       Здесь, в этом странном месте, все они видели его так же, как он видел весь мир после поцелуя Солнечного Кота, видели изнанку реальности: не только разноцветные глаза и выжженую до яркой желтизны прядь на виске, худое поджарое тело и непроницаемую маску ледяного равнодушия, но и ожоги на лице и груди от этого поцелуя, скрытые от взглядов в реальном мире, и изломанную Печатью Судьбы кожу, то прорастающую изнутри камнем, то топорщащуюся черными перьями, и глубокие порезы на руках, из которых все еще стекала кровь, собираясь на кончиках пальцев и каплями срываясь вниз, и сидящую на плече спокойную душу-ворона, сотканную из тьмы… а Ворон смотрел на их руки, почему-то зацепившись взглядом и мыслями за чужие предплечья, куда более гладкие и чистые, чем его, исчерченные по самые локти тонкими бледными полосками-шрамами от аутэма.       Он был сильнее любого из них. И дело вовсе не в Печати…       Темноволосый врановый, тот, что еще пару минут назад сидел за ноутбуком, сделал шаг вперед, и колдун предупреждающе поднял руку, без слов говоря не подходить ближе — но еще один шаг, второй, третий… Развернув ладонь, Ворон изогнул пальцы; тьма пиками поднялась вокруг парня, заключая его в узкое кольцо, как в клетку, застыла обсидиановыми гладкими сталагмитами, сквозь которые не пробраться.       Чего он хотел? Зачем пытался приблизиться?       Все они молчали, и Ворон не торопился разрушать эту вязкую тишину. Подойдя ближе, он всмотрелся в его лицо, как в искаженное зеркало: те же тонкие черты, светлая кожа, кошачий разрез карих глаз… но без обжигающего льда во взгляде. Моложе на несколько лет, толком не умеющий таить в себе все, что чувствует, он стоял неподвижно, но душа его беспокойно билась о черные пики клетки — небольшая, чуть больше ладони, с зелеными искрами-всполохами между нитей тьмы. Цисса… Чужое птичье имя на мгновенье обожгло сознание, но не оставило за собой ни сожаления, ни радости, ни боли, ни даже волнения. Ничего.       — Знаешь, Ворон… — несколько долгих секунд Аметист смотрел на черноволосого, пытаясь разглядеть хотя бы малейшие признаки каких-то эмоций, но тщетно: непроницаемая, приросшая за долгие годы маска ледяного спокойствия тщательно охраняла колдуна от любых пристальных взглядов. — Твоего рода больше нет, и этого уже не исправить.       Колдун отвернулся, оставляя за спиной Циссу, больше не представляющего ни угрозы, ни интереса. Медленно и бесцельно ступая по разбегающейся кругами тьме, он всматривался в каждого, ни к кому не приближаясь; всего несколько человек, которые оказались ближе других, чуть больше десятка, и за ними — дрожащие в воздухе далекие тени их родичей, членов семьи.       Семьи, которая ему незнакома.       Семьи, частью которой ему никогда не стать.       Аметист, имевший в виду совершенно не это, все равно оказался прав.       Чего он ждал, пытаясь найти их? Сейчас он понимал это отчетливее, чем когда-либо: он ждал пустоты. Ждал, что не сможет завершить ритуал, или никого не найдет, или кукла-вязанка окажется просто пустышкой, старой игрушкой, подобранной вороной где-нибудь на свалке.       Тьма медленно двигалась у ног, безостановочно текла сквозь тело, делая его Дар почти безграничным и не оставляя места для эмоций.       — Кто ты?       Ворон обернулся на ровный голос: не равнодушный, но спокойный, с нотками сдержанного интереса. Седая, но нестарая еще женщина лет, наверное, шестидесяти — он плохо разбирался в возрасте, чтобы сказать наверняка, но только ее птичья душа, единственная из всех, сидела неподвижно, сложив крылья, не нервничая, только любопытно поворачивая голову, чтобы получше рассмотреть незнакомца. Что она ждала услышать в ответ? Она знала его имя без слов — видела ворона на его плече, и амулет на шее говорил за колдуна: три стальные трубочки, отполированные до зеркального блеска, удобно устроившиеся на кожаном шнурке между ключиц.       Отвечать не было смысла. Разглядывая золотистые и голубые искры в оперении ее души, Ворон думал, что это будет правильным, если история рода, приостановившаяся со смертью его матери, возобновится с пусть и другой, но тоже Сойки. Подойдя ближе, он остановился в полушаге перед инвалидным креслом и впервые в жизни развязал узел, много лет удерживавший на его шее знак старшей семьи врановых ведьм из Южного леса; трубочки с тонким звоном легли в ладонь женщины, сидящей перед ним, и он легко сжал ее тонкие пальцы в кулак, будто закрывая обратный путь для них обоих.       — Сделай такие для своих детей и внуков, — отвернувшись, Ворон шагнул к кроватке, коснулся резного бортика, в последний раз мельком взглянув на уже крепко уснувшего ребенка. — Дом позовет вас. Дети старшей семьи должны расти в Гнезде.       Он не оглядывался, — незачем, он и так знал, что за его спиной тают во тьме силуэты, возвращаясь домой, — только вытянул в сторону руку, и черная птица, приведшая его сюда, мгновенно подлетела, устроившись на предплечье, как на насесте.       — Знаю, ты не такого исхода хотел. Но это не тебе решать, ты свое время упустил, — он осторожно почесал птичье горло кончиками пальцев. Переступив лапами, ворон подвинулся ближе, боднул его головой в висок и так и остался стоять, прижимаясь холодным оперением, сотканным из сотен нитей тьмы. — Знаешь, я не сразу понял, кто ты. Но здесь нет места живым, и значит, ты всего лишь душа, слишком долго запертая в этой тьме.       Впереди, всего в нескольких шагах, прорастал лес: поднимался из тьмы высокими стволами старых деревьев, шумел черной листвой от ветра, который нельзя почувствовать, щетинился острыми шипами боярышника, наполнял пустоту голосами общающейся в глухой чаще стаи. Обратная сторона Южного леса, дом врановых предков — он звал их обоих, но Ворон уже однажды делал это выбор.       — Тебе пора, — он пригладил встопорщенные перья над крыльями птицы и вскинул наверх руку, сбрасывая ворона, заставляя его сорваться в полет. — Прощай, Яромир.       Начинался дождь. Тяжелые капли срывались из пустоты, разбивались об обнаженную кожу и сливались с тьмой под ногами. Ворон поднял лицо к этой пустоте наверху, закрывая глаза; капли били все чаще и сильнее, пока вода наконец не обрушилась на колдуна сплошным потоком, сметающим все на своем пути, сбила с ног, закружила, заставила захлебнуться — и через несколько мгновений швырнула его в сторону, ударяя о стену. Плечо обожгло болью; цепляясь за шершавый край ямы, он кое-как, подтянувшись на ослабших руках, выбрался на холодные и неровные каменные плиты, в темноте ощупывая их перед собой, согнулся, уперся лбом в пол, сдерживая накатившую тошноту. Болели намокшие и выжженные солью порезы на запястьях, продолжая кровоточить, болело ушибленное плечо, дрожали от слабости руки — да и все тело. Где-то в кухне были бинты и медицинский клей, но не было сил, чтобы заняться порезами, — неважно, можно сделать это завтра, — хотелось только согреться после холодной воды и почему-то на улицу, к живой ночной тишине, к шороху крыльев стаи на крыше, к несмолкающему стрекоту цикад. От движений мутило и кружилась голова, но он все же заставил себя подняться на ноги, как заставлял всегда, каждый раз, когда казалось, что встать уже невозможно.       Держась то за стены, то за мебель, Ворон выбрался на крыльцо, по дороге стащив с так и не застеленного дивана первый подвернувшийся под руку плед, и даже не сел — почти упал на ступени, приваливаясь ноющим плечом к опорному столбу, мелко изрезанному древними символами. Не было привычной бесцельной ярости, она накатила на мгновенье и схлынула, вытесненная пустотой, которая никак не хотела успокаиваться, сворачиваться уютным теплым клубком: она билась изнутри в ребра, вторя разогнавшемуся пульсу, сдавливала сердце. Казалось, еще немного — и она пробьет в груди дыру, которая уже никогда не затянется. Насквозь мокрые тонкие штаны отвратительно липли к ногам, комок тошноты пульсировал где-то в горле, не давая нормально дышать, и не было сил даже дотянуться до забытых на ступеньке сигарет, чтобы закурить, но черноволосому было наплевать на все это: завернувшись в плед, он чувствовал, как тьма тонкими нитями медленно тянется к нему от дома, от старого грецкого ореха, тихо шелестящего листвой над крышей.       Нужно просто переждать.       Просто посидеть здесь немного, впитывая в себя тьму взамен растраченной и дожидаясь, когда травы перестанут мутить сознание и зрение.       — Ворон…       Ему казалось, что он просидел с закрытыми глазами всего минут пять, но почему-то тело успело занеметь, и сквозь закрытые веки пробивался красноватой пеленой свет.       — Эй!       Чужие пальцы сжались на плече, встряхнули его, мгновенно вызывая приступ головной боли. Вытягивать себя из темноты без снов, в которую провалился, даже не заметив, было тяжело, но ему не оставляли выбора.       — Не тряси, и так тошнит… — собственный тихий голос поначалу показался незнакомым. Не открывая глаз, он потянулся вперед, ткнулся лицом в шею, вдыхая слабый запах грозы и мускуса. — Живой я. Не ори только.       — Какого хрена, Ворон? — несмотря на кипевшую в некромаге злость, он все же сказал это вполголоса, и черноволосый незаметно улыбнулся уголками губ, не шевелясь. — Печать меня чуть не сожгла. Что ты сделал?       — Помнишь, я говорил, что нашел дневники Гарвана? Его последний незавершенный ритуал там есть, он его записал. Это обряд поиска. Он искал других врановых.       — Ты нашел свою семью?       Голос Аметиста изменился как-то неуловимо, пропали интонации раздражения и что-то другое зазвучало на их месте. Напряжение? Жалость? Надежда?       Ворон все же открыл глаза. Солнце длинными полосами лежало на траве, разбегаясь от остающегося в вечной тени деревьев подлеска, и мелкие желтые цветы, закрывающиеся на ночь, уже развернули лепестки; сколько сейчас времени, часов семь утра? Он проспал здесь всю ночь? Запястья пульсировали, но уже не было обжигающей боли, и пустота в груди свернулась уютным привычным клубком, постепенно становясь все меньше. Слабый и горячий летний ветер скользил по лицу, неприятно касаясь стянутой от соленой воды кожи.       — Нет. Моя семья давно мертва, — отстранившись, Ворон вытянул сигарету из пачки, оказавшейся ближе, чем казалось ночью, прикурил от зажигалки Аметиста, выдыхая дым в сторону. Дерево опорного столба было теплым от утреннего солнца и шершавым; черноволосый коснулся его, слегка поглаживая, как живое существо. Дом… — Я нашел семью для него.       Пальцы некромага невесомо скользнули по его шее, сдвигая в сторону плед, коснулись между ключиц — там, где раньше всегда покоился на груди знак старшей семьи, теперь не было ничего, только едва заметный светлый след от шнурка на слегка загоревшей коже.       — Мне жаль, Сет.       — Все нормально, — Ворон вскользь разглядывал его лицо: резкие, скульптурные черты, будто высеченные из камня, темные глаза с серебряными искрами. Такие же, как у Рубин, у Яшмы и ее детей, как у сестры и матери Аметиста. Как у всех в семье каменных некромагов. Как у Оникса. — Знаешь… разница между поражением и победой иногда кроется только в мельчайших деталях. Поехали отсюда.       — Куда?       — Куда скажешь.