Бог есть Любовь

- Гарольд Джеймс Поттер! – в тихом голосе святого отца звенела сталь. Он был недоволен и исходил гневом (конечно же, божественным). Черноволосый мальчик с глазами цвета молодой весенней листвы пристыженно опустил голову, прижимая к себе старую, потрёпанную книгу, на обложке которой еле заметно виднелось название: «Приключения Тома Сойера». Они стояли в маленькой комнатке, которую в церковной школе гордо величали «библиотекой». Полки ее были уставлены разными вариантами Библии, иконами и свечами для продажи. По сути, это была кладовая, где на самой дальней полке хранились книги. Здесь десятилетний Гарольд проводил почти все своё время, когда не учился в приходской школе или не помогал в церкви. Гарри только исполнилось пять лет, когда тётя Петуния, сестра его покойной матушки, отдала его в приходскую школу при близлежащей церкви. Сначала Гарольд думал, что пойдёт вместе со своим большим и нехорошим кузеном Дадли в обычную школу около работы мистера Дурсль (мальчик даже в мыслях не позволял себе обращаться к нему иначе, дабы не получить по губам), но, когда однажды Гарри, махнув рукой, разбил все стеклянное в доме, потому что Дадли смеялся над его поношенной одеждой, Петуния сказала, что «нужно изгнать беса из его духа». С тех пор он ходил в маленькую школу, где было всего 12 учеников, и медленно изгонял из себя беса верой в Бога. По крайней мере, он так думал. Учеников школы он всегда ассоциировал с апостолами – даже число было подходящим. Вот только сам он чувствовал себя Иудой среди них, испорченным, прокажённым – бес никуда не хотел уходить из его тела, и он все ещё иногда творил нехорошие вещи, к примеру, читал неподобающую литературу, дрался с мальчишками (хотя на самом деле это его нередко избивали и оскорбляли мальчишки из банды кузена) и «творил дела бесовские». Так говорил отец Иосиф, и Гарри склонен был верить, хотя на самом деле он был очень тихим и послушным ребёнком, гораздо более почтительно относившимся к взрослым, чем тот же самый Дадли, который устраивал бедной матери истерики по поводу и без, ещё и кидался в неё игрушками. Гарри было искренне жаль эту женщину, сострадание даже к тем, кто держал его в пыльном чулане под лестницей, было у мальчишки в крови. На голод и лишения ужина мальчик лишь кивал и уходил к себе в чулан, бормоча: "Наблюдайте же за собой, чтобы ваши сердца никогда не отягощались перееданием, пьянством и житейскими заботами, и чтобы тот день не застиг вас внезапно, как ловушка. Ибо он найдёт на всех живущих по всему лицу земли". Сейчас же Гарри стоял перед сердитым отцом Иосифом, смиренно ожидая наказания. - Гарольд, скажи, сын мой, зачем тебя отправляли в библиотеку? - Чтобы я принёс новые свечи, отец Иосиф, - дрогнувшим голосом пробормотал ученик, ещё ниже склоняя голову и разглядывая дощатый пол под ногами. - А что делал ты? – голос отца Иосифа становился все тише, от него по телу мальчика, облачённого в чёрную форму школы, бежали целые толпы мурашек. - Читал неподобающую литературу, отец Иосиф, - прошептал Гарри, не поднимая взгляда на наставника. Святой отец устало оглядел сжавшегося мальчишку и вздохнул. - Гарольд, ты ведь знаешь, что я не хочу этого делать. Я ведь предупреждал тебя тогда, что, если ты пренебрегаешь словами святого отца, ты пренебрежёшь и словами Бога однажды. – голос мужчины стал твёрже. - Наказание, Гарольд, ты его заслужил. Мальчик едва заметно кивнул, и, поставив «неподобающую литературу» на ближайшую полку, испуганно последовал за наставником. Они пришли в пустой класс, где у Гарри проходили уроки, и святой отец подвинул в центр широкую скамью. - Ложись. Мальчик, приподняв заношенную школьную рубашку до лопаток, улёгся на широченную скамью, и смиренно закрыл глаза, стиснув стучащие от страха зубы. Отец Иосиф вынул из стоящей на столе глиняной вазы три тонких ивовых прутика и промокнул их в солёной воде. Подойдя к скамье, на которой лежал бледный от страха мальчик, он с сожалением посмотрел на исполосованную от постоянных порок спину и, прошептав что-то вроде: «прости, дитя, так надо», замахнулся. Спину Гарри как будто обожгло раскалённым металлом. На глазах тут же выступили слезы, в ушах в такт ударам сердца зашумела кровь, но мальчик лишь сильнее стиснул зубы. Упрямство не позволяло произнести ни единого звука, и Гарольд лишь считал удары про себя. «13, 14, 15…» Считать становилось все труднее, хотелось вывернуться из-под хлёстких прутов. Насчитав двадцать, мальчик застонал сквозь зубы и напрягся в ожидании очередного удара, но вместо обжигающей боли пришёл лишь облегчающий холод: отец Иосиф промокал свежие рубцы смоченной в ледяной воде тряпкой. - Вставай, сын мой. Мальчик аккуратно встал, стараясь не тревожить спину, и посмотрел на учителя. В глазах отца Иосифа плескалась жалость, и он мягко сказал: - Дитя, ступай домой, твоя тётушка тебя уже заждалась. Поблагодарив святого отца за науку и попрощавшись, мальчик выскользнул на вечернюю улицу. Наслаждаясь свежестью и прохладой, которая особенно ярко чувствовалась после пыльного воздуха церкви, он медленно шёл к дому, глядя на первые огоньки звёзд. С тех пор, как Гарри попал в церковь, он старался проводить летние дни именно там. Ему нравилась это святое место, воздух и книги, ему нравилось петь в церковном хоре, слушать тихий голос святого отца и пение старших ребят. Гарри решил для себя, что в будущем станет работать в церкви, и ни за что не променяет ее тишину и святость на что-либо другое. В размышлениях мальчик едва не прошёл мимо дома тётушки. Постучав в дверь, он поморщился от боли и произнёс: - Тётя Петуния, это я, Гарольд. Мальчик услышал шебаршение ключа в двери и зажмурился от пролившегося на него света, который после сумрака улицы казался ослепительным. - Гарольд, ты опять засиделся допоздна, Дадличка уже давно спит! Если бы вы сейчас впервые услышали Петунию Дурсль, то вам бы показалось что в голосе этой женщины нет ничего, кроме негодования. Но Гарри жил с ней в довольно-таки хороших отношениях не первый год, и научился распознавать оттенки других чувств, скрытых под негативом. Вот и сейчас он чётко слышал в яростном полушёпоте беспокойство. - Простите, тётушка, мне пришлось задержаться. Петуния, увидев, как морщится от боли племянник, едва слышно охнула и затащила его в дом. - Поднимай футболку, - послышался требовательный голос, который тут же сменился шокированным вздохом. Вся спина мальчишки была в красных рубцах, и Петуния, в ужасе закрывающая ладонями рот, не могла сдержать слез. - Сколько ударов и за что? – голос ее был хрипловатым, видимо, от шока. - 20 ударов, читал неподобающую литературу, про Тома Сойера. – Гарри неосмотрительно пожал плечами и зашипел сквозь зубы. Петуния покачала головой и указала на кресло: - Садись, я принесу заживляющую мазь, хоть полегче станет. Присев на самый краешек кресла мистера Дурсль (облокачиваться он побоялся), Гарри подумал, что, несмотря ни на что, его тётя все ещё остаётся умной женщиной, хоть и зависимой от чужого мнения. Именно поэтому, лишь стоило появиться в поле зрения мистеру Дурсль или Дадли, как она превращалась в тётю Петунию: злую и сварливую по отношению к нему женщину. Голос ее был грозен, но в глазах плескалась жалость и раскаяние. Когда они оставались в доме вдвоём, то она снова становилось любимой тётушкой и сестрой его покойной матери. Гарри перестал обижаться на тётушку очень давно, когда понял, почему так меняется ее отношение: женщина не хотела портить отношения с мужем и сыном, которые считали подкидыша ненужным и глупым, нередко сравнивая его с матерью. В такие моменты Петуния бледнела, и в глазах ее сверкали молнии, но она стойко выносила попирание памяти младшей сестры и лишь по ночам, когда все остальные Дурсли спали, беззвучно плакала. Гарри ни разу не видел этого, но чувствовал, и желал, чтобы тётушка не помнила злые слова и не проливала слез. Так и случалось: как только наступало утро, женщина как будто забывала вчерашний разговор. Мальчик искренне надеялся, что это случилось по воле случая, а не бес внутри него выполнил желание. Задумавшись, Гарри не сразу заметил, что тётя стоит рядом с ним и протягивает мазь. Руки у неё едва заметно подрагивали. - Спасибо, тётушка, я пойду к себе, - искренне улыбнулся тёте Гарольд и, пожелав ей спокойной ночи, залез в свой чулан. Мазь приятно холодила руки и спину, и пусть было неудобно ее наносить самому, но все же оно того стоило. Улёгшись на живот, Гарри закрыл глаза и последней перед сном мыслью было: «Завтра мне будет одиннадцать…»