Суицид нашей веры

Кожу на запястье пронзает резкой болью, в противовес нежному и чувственному поцелую. И Чуя с ужасом отталкивает Рицуку от себя. — Прости… Прости… Ты не мой соулмейт. Он растерянно стягивает черную кожаную перчатку с левой руки и показывают девятую звезду, которая теперь слабо поблескивает в свете уличных фонарей. — Прости… Он уже не сдерживает своих слез. Размазывая их по лицу вместе с подводкой для глаз и надеясь не завыть в голос прямо здесь, при Рицуке. У того слабо проявлялась лишь первая звезда. И она еще не причиняет хозяину жгучей боли. — Мне жаль, Чуя. Давай хотя бы останемся друзьями. Это ведь… Но Чуя жмурится, пытаясь сдержать новый поток слез, и обреченно качает головой. — Нет, не стоит. Правда, не нужно… И уходит, оставив на лавочке букет белых лилий. *** — Чуууя, — с усмешкой тянет Дазай, протягивая руку, чтобы снять с рыжего перчатку, — ну скажи, сколько у тебя звезд? — Тч, заткнись, пожалуйста. И, одергивая правую руку, забирает со стола бокал с вином. «Не стоит ему знать». *** Они познакомились год назад, как раз после того болезненного случая с Рицуки. Чуя тогда был безумно подавлен и вообще не выходил из дома. Только протягивал за дверь смятые купюры в обмен на очередной фаст фуд. Курьером был Дазай. Он сразу заинтересовался нелюдимым рыжеволосым юношей, который в течении нескольких месяцев ел почти одно и то же. Так они и познакомились. В очередной раз, почувствовав сильный перегар от заказчика, Дазай бесцеремонно ввалился в квартиру и, накормив рыжего придурка чуть ли не с ложечки, уложил спать. На утро Чуя, полуживой после очередного похмелья, даже не думал выгонять незнакомого человека из квартиры. Ведь он, о боги, протягивал ему аспирин и стакан воды. Чуя тогда в ответ только благодарно улыбнулся, и завалился спать. А вечером он уже сидел на кухне и уплетал стряпню Дазая, за что тому милостиво было разрешено появляться на пороге этой квартиры. *** — То самое вино, что я пил тогда, когда ты в наглую появился в моей жизни? — Именно оно, — весьма довольно подмечает шатен. Он вдруг становится непривычно серьезен, садится на кровать и закуривает, пока Чуя залазит на подоконник с бокалом вина. — У тебя девять звезд? От голоса Осаму Чую всегда прошибало током, но сейчас было чувство, что через него прошло двести вольт. И он давится воздухом, понимая, что не может ответить вслух. Поэтому просто заторможенно кивает, глядя на дазаевское отражение в окне. На мгновение ему и правда, кажется, что Дазай осознает сложность всей ситуации, наконец-то понимает, что у его недолюбовника жизнь просто не сложилась, но нет. Дазай глупо ухмыляется, и размотав бинты на левом запястье довольно показывает руку. С девятью звездами. И Чуя зажимает рот рукой от ужаса, понимая, как его любимый человек близок к смерти. — Чуя, давай совершим двойной суицид. Ухмылка у него такая бесячая… Накахара задумывается и еле успевает оттолкнуть шатена от себя. Ведь тот взаправду собирался его поцеловать. — Черт, придурок! Дазай, ты такая сволочь! Я вообще то жить хочу… «И чтобы жил ты, я хочу тоже». — Знаешь, как-то неуверенно звучит, — ехидно тянет Дазай, уже откровенно издеваясь над Чуей. — Да пошел ты нахуй! Чертов придурок! В шатена летит бокал с красным вином, и вот на бежевом ковре уже расползается алое пятно, которое хрен потом отстираешь. — Ладно, ладно, не кипятись, я тебя понял. Осаму выставляет руки вперед в примирительном жесте, а после обнимает рыжего, успокаивающе поглаживая по спине. — Все будет хорошо, когда-нибудь все точно будет хорошо *** Чуя невольно подмечает, что в этом баре довольно уютно. Низкие потолки приятного кофейного цвета, мягкие темно-зеленые диванчики, довольная хорошая выпивка и отсутствие Дазая. Конечно, это самое главное. Ведь Накахару уже непреодолимо тянет к нему. Уже давно хочется поцеловать его, коснуться этих пухлых розовых губ… И пусть они потом сдохнут. Двойное самоубийство на самом деле звучит весьма романтично. Чуя устало откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза. Как же он устал. Просто устал от всего происходящего. Это бесит, выматывает и не оставляет никакой надежды. Какая, к чертям собачьим, надежда, если еще один поцелуй сведет его в могилу. Да и Дазаю смерти он не желает. Хотя и так понятно, что Чуя — тоже последняя надежда Дазая. Но они тянут уже год, боясь перешагнуть эту черту, боясь рискнуть. Шутят, подтрунивают друг на другом, спят, черт подери, вместе, но не целуются, блять. Потому что боятся друг друга потерять. *** Дазай угрюмо хмурится, когда замечает в окне вышеупомянутого бара знакомую рыжую макушку, и тихо матерится под нос. — Вот черт, опять этот придурок бухать пошел… Темно-коричневая дверь бара легко открывается и Дазай оказывается в полутемном помещении со смрадным запахом алкоголя. И что этот алкаш нашел тут примечательного… Разве что, вино тут вкусное, да и то навряд ли. Чуя, казалось, спал, откинувшись на спинку дивана. Но стоило Дазаю подойти и сесть рядом, как прозвучал тихий вопрос. — Что ты здесь забыл, скумбрия? Дазай лишь пожал плечами, обнимая рыжего одной рукой. — Не знаю даже. Наверное, тебя, Чуя. Накахара, недовольно жмурится и все-таки открывает один глаз, скептически оглядывая Дазая и сразу отмечая его недовольство этим захудалым местом. — Ты прав, — тихо говорит Чуя, — бар говно, выпивка дерьмовая. Знаешь ли, все было хорошо, пока ты не сидел рядом. Пока ты не пришел, здесь было весьма уютно, особенно с закрытыми глазами. Дазай только устало пожимает плечами и тоже откидывается на спинку диванчика, лениво перебирая одной рукой рыжие пряди волос. — Дазай, ты дурак, — слышится неразборчивое бурчание где-то снизу. И Дазай соглашается, кивает сам себе и подняв голову Чуи за подбородок касается его губ своими. Ничего не происходит. Только сладкие чужие губы с привкусом алкоголя. Ничего… И это значит целую жизнь.