Анри де Грамон

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем, прежде всего, о боли, её обычной предшественнице. (Мишель де Монтень) Я открыл. Меня тут же схватили за плечи, не давая двигаться. - Стойте на месте. Обыскать. Несколько гвардейцев Карла вошли в мои комнаты. Они трясли белье, выворачивали ящики стола. Я молчал недоуменно, уверенный, что ничего интересного они не найдут. Через десять минут, когда меня уже слегка качало от слабости, один из гвардейцев подошел к нам с бумагами. - Нашли. - Что это? – спросил я. Гвардейцы молчали. Мне скрутили руки за спиной и, дав только обуться, в одних бриджах и расстегнутой сорочке куда-то повели. *** Тюрьма здесь мало чем отличалась от нашей. Такие же каменные стены, маленькое оконце под потолком, грязный матрац на полу, ведро в углу. Я ждал объяснений, уверенный, что произошло недоразумение. Ждал, что ко мне придут, извинятся, проводят обратно во дворец, ведь я и в самом деле не знал, что за бумаги гвардейцы обнаружили в моих покоях. Однако до утра ко мне так никто и не пришел. Я всю ночь просидел на самом краю матраца, замерзая в тонкой белой сорочке. Теперь уже ноющий зад не казался мне самой большой бедой – в моей камере водились крысы. Стоило погаснуть свече, как я услышал шелест кучи маленьких лапок. Я снял сапог и приготовился отбиваться, ночь предстояла длинная. Утром решетка, наконец, распахнулась. - Кристоф! – я выдохнул с облегчением. Как оказалось, рано. Ему внесли стул. - Оставьте нас, - приказал он, садясь. - Чего вам не хватало, Анри? - Я не понимаю. Генерал не выглядел, как человек, пришедший, чтобы меня спасти. Взгляд его был холоден и колюч. - Вы понимаете, что вам грозит за это? Гильотина, Анри. - Да за что? Меня обыскали, притащили сюда, - я вскочил, чтобы тут же охнуть от боли. В глазах потемнело. - Не нужно этих спектаклей. Мне хватило. Я знаю, что лжете вы так же легко, как дышите. - Я не понимаю, о чем вы. Клянусь. - Поясню. Документы, что были найдены у вас в спальне, составляют государственную тайну. И хищение их приравнивается к государственной измене, а в вашем случае – к шпионажу. Ваш король уже отрекся от вас, Анри. - Я не знал о них и понятия не имею, что там. - Откуда же они у вас? – генерал наклонился ко мне. - Я не знаю… Стефан! Чертов Стефан! Доигрался, идиот. Нужно было бросить его еще в столице. - Знаете, - генерал холодно улыбнулся. – Вижу, что знаете. Ваш друг уже все нам рассказал. Для человека, который любит игры с болью, он на удивление отвратительно ее переносит. - Стефан… - Да, ваш любовник. А вы ведь так достоверно мне лгали, - он встал, оттолкнул ногой стул и подошел ко мне. Схватил за воротник, заставляя выпрямиться и посмотреть ему в глаза. – Я поверил вам. В ногах валялся, прощения просил. У шлюхи. Его слова били не хуже пощечин. - Кристоф… - Генерал д’Эпине! Я закусил губу, молясь, чтобы, скопившиеся в уголках глаз слезы не потекли по щекам. - Генерал… - Мой невинный мальчик был последней шлюхой, - он плевал в меня словами, выворачивая мне душу наизнанку. - Нет! Он тряхнул меня с силой, клацнула челюсть, я больно прикусил язык. - Хватит лгать! - Я не лгу. Я не знаю ничего об этих документах. - Вы думаете, я вам поверю? – он нежно провел рукой по моим волосам, собрал их в кулак, - Вы чертово наваждение, Анри, - его лицо было совсем близко. Я затаил дыхание, уверенный, что он меня поцелует. Но он оттолкнул. – Раздевайтесь. - Что? - Теперь, когда мы выяснили, что вы неразборчивы в связях и не брезгливы, я хочу использовать вас по назначению. Как вы того заслуживаете. - Господи, нет, - я шагнул назад, но уперся спиной в стену. – Нет. - Да, Анри. Да! Руки мои дрожали. Я стянул сорочку, потянулся к застежке на бриджах. Смотрел на генерала и не узнавал его – столько гнева было в его взгляде. А за гневом была боль, огромная душевная боль. Я предал его, он поверил мне, а я… Вспомнилось вдруг, как он обращался со мной в начале нашего знакомства – будто я фарфоровый или сахарный. Мне казалось еще, что он излишне нежен и внимателен, не хватало жесткости, суровости даже. Что ж, я получил, что хотел. Так стоит ли теперь жаловаться? Я снял с себя все и переступил с ноги на ногу на ледяном полу. Генерал подошел, притянул к себе. - За что вы так со мной, Анри? Я закусил губу. Его ладонь гладила мою спину, бедро, ягодицы. Когда пальцы подобрались к отверстию, я крепко зажмурился и всхлипнул – слишком хорошо тело помнило наше недавнее общение. - Болит? – шепотом спросил генерал. Я кивнул, не открывая глаз. Меня трясло. Трясло от беспомощности, зависимости, обиды. И страха. Страха не скорой смерти, а того, что глубоко в душе я начал получать удовольствие от его действий, от металла в голосе, от той безграничной власти, что он надо мной имел. После де Блуа я был уверен, что только моя собственная власть над кем-то способна меня возбудить. Я ошибался. Понимание отозвалось дрожью во всем теле. Генерал понял все иначе. Он отпустил меня, отошел к решетке. - Одевайтесь. Некоторое время я продолжал стоять, не двигаясь. - Одевайтесь, черти возьми! Я нагнулся за бриджами. Генерал шумно выдохнул и снова оказался рядом. Схватив меня за руку чуть выше локтя, потянул к себе. - Ненавижу вас, - прошептал, прежде чем впиться мне в губы. Он наказывал меня своим поцелуем, и я принимал наказание. Приоткрыл рот, дозволяя его языку делать все, что вздумается. Вырвав из захвата руку, положил ее генералу на затылок, прижимая к себе. Я вновь дрожал. Но в этот раз причина была иной. Он оттолкнул меня внезапно. Упав на матрац, я сильно ударился головой. В глазах на мгновение потемнело. - Шлюха, - прошипел д’Эпине. – Лучше бы я никогда вас не знал. Хлопнула дверь, и я снова остался один. *** Я свернулся на матраце. Уходя, генерал швырнул мне тонкое шерстяное одеяло, и я укрылся им с головой. Происходящее напоминало кошмарный сон, но, как я ни силился, проснуться не мог. На затылке появилась шишка, все тело ломило и ныло, и каждое движение причиняло боль. Меня опять трясло. Вспомнил вдруг слова де Лабрюйера. Неужели все это планировалось заранее? Но для чего? Чтобы генерал потерял еще одного любовника? Я рассмеялся. Тот, кто планировал все это, просчитался – я не был человеком, потеряв которого генерал мог обозлиться настолько, чтобы вновь начать войну. Свадьба послезавтра состоится. А я умру. - Анри, - услышал я. Открыл глаза. - Де Лабрюйер? - Боже, Анри, что с вами сделали? - он стоял по другую сторону решетки, как когда-то давно, в столице. Сейчас мне казалось, что наша глупая дуэль была в прошлой жизни. - Использовали по назначению, как сказал мне генерал, - я улыбнулся распухшими губами. - Я пытался выяснить, за что вас забрали, - он понизил голос до шепота. – Все плохо. - Я догадался. - Почему вы не послушали меня? Вы можете подойти, не хочу кричать. - Не могу. Он смотрел на меня с сочувствием. И впервые в его взгляде не было «двойного дна», он жалел меня искренне. - Я знаю, кто за этим стоит, - сказал он вдруг. Словно только что принял решение. – И сделаю все, чтобы вас вытащить. Законно или нет, чего бы мне это ни стоило. Вошел охранник. - Время вышло, - сказал он Северину, и я увидел, как тот передал ему увесистый мешочек. - Не отчаивайтесь, я что-нибудь придумаю. Я улыбнулся. На самом деле я уже отчаялся. *** Утром снова пришел генерал. - Завтра на рассвете, - только и сказал он. Я равнодушно кивнул. Он прошел в камеру, пнул носком сапога убитую мною ночью крысу. - Боитесь? - Боюсь. Он кивнул охране, и в камеру внесли два больших таза с водой. - Раздевайтесь. Я равнодушно стянул с себя ставшую буро-серой сорочку, спустил бриджи. Во второй раз было не страшно. Ему снова принесли стул, и он, сев чуть в стороне, неотрывно наблюдал за моим мытьем. Вряд ли в этом его поступке было хоть что-то от любви ко мне, скорее, он просто был брезглив. А мне стало все равно. Чуть позже, вылизывая его яйца, по собственному желанию вылизывая, я думал о том, что генералу удалось то, что не смог сделать де Блуа – он меня сломал. Мне вдруг стало легко и весело. Мне осталось жить всего один день, и какое-то бесшабашное безумие овладело мной. - Зайдете попрощаться? – с улыбкой спросил я. - Зайду, - хрипло ответил генерал. Он вздрогнул, перед уходом взглянув мне в глаза, а я понял, что он не злился на меня больше, ему тоже было больно, возможно, даже больнее, чем мне.