Гарри Поттер и Хранитель магии

— Ты теперь похож на Сириуса Блэка, — поморщился Рон. — И на Малфоя, — добавил он, помедлив. — Мы с ним родственники, — равнодушно пожал плечами Гарри, уже давно привыкнув к этой мысли. Рон засопел. — Ты знал, — Поттер прищурился. — А почему тогда не сказал мне? — Все древние семьи родственники, — ответил Рон. — Мы с тобой тоже. Седрелла Блэк… — Она была изгнана из рода Блэк, — перебил Гарри и привычно объяснил тем, чем оправдывал все знания, полученные от Люциуса. — Кодекс.       Такой информации не могло быть в кодексе рода, но Рон Уизли, как и его отец, своего родового кодекса в глаза не видел, потому для Рона такое объяснение прокатывало. Они вышли обратно в коридор и сразу увидели Люциуса, сидевшего в кресле и выслушивающего, чуть наклонив голову, что скороговоркой говорит ему Драко. Уолден высился над ними обоими, согласно кивал, подтверждая, потом Люциус сказал что-то едва слышно, он ушел в кабинет и вернулся уже с Гермионой. Та уже не выглядела как оживший труп, а вполне бодро шагала рядом с Макнейром, оказавшись рядом с Гарри, крепко взяла его за руку. — Сейчас мы будем давать показания, — своим обычным менторским тоном сказала она. — Их дают только в присутствии родителей и опекунов, но у нас будет представитель от школы или Министерства магии. Вообще-то должен быть декан, но у нас одна профессор Макгонагалл, поэтому или тебе, или мне дадут другого представителя.       «Только не Дамблдор!» взмолился мысленно Гарри, понимая, что если появится директор, то рождественские каникулы у Малфоев накроются медным тазом. В коридоре появилась декан Гриффиндора, задала несколько вопросов каждому из своих учеников, с похвальным хладнокровием поздоровалась с Люциусом, глядя ему исключительно в лицо и словно не замечая инвалидного кресла. Гарри только сейчас заметил, что плечи и грудь Люциуса укрыты каким-то черным мехом, заколотым у плеча утопленной в шерсти крупной брошью, а на коленях такого же цвета плед, из-под которого видны расшитые по шву штанины брюк и совсем тонкие остроносые туфли. Он не чувствует холода, подумал Поттер. — Не понимаю, почему ты, Уолли, не можешь стать представителем мистера Поттера, — Люциус вздохнул и покрутил в пальцах гладкую черную палочку. Кажется, он все лето пользовался другой, вспомнил Гарри. — Ты точно так же видишь мистера Поттера впервые, как и любой адвокат, которого предоставит Министерство. — Он же Избранный, — фыркнул Драко, закатив глаза. — Сейчас еще сам министр придет. — Драко, — ласково сказал Малфой, заметив новое лицо в дальнем конце коридора. — Не хочешь помочь мне раскинуть карты, когда я буду гадать на курс денариев? Твои способности к прорицанию можно капитализировать.       По коридору шел министр магии Корнелиус Фадж собственной персоной. За ним — глава аврората Руфус Скримджер, портрет которого Гарри видел в «Пророке», как и министра, и какой-то страшный человек без одной ноги, но протез больше напоминал звериную лапу, чем человеческую конечность, и с искусственным глазом. Этот голубой глаз непрестанно двигался, не моргая, вращаясь вверх, вниз, из стороны в сторону, совершенно независимо от первого, нормального глаза — а кроме того, он временами полностью разворачивался, заглядывая куда-то внутрь головы, так что снаружи были видны лишь белки. Даже толерантная к чужой внешности Гермиона нервно дернулась, и в тот же миг магический глаз уставился на нее. — Люциус, — каркнул страшный человек, глядя своим настоящим глазом на Малфоя. — Зашел на огонек? Как ты быстро примчался, прямо одна нога здесь, другая там. — Надеюсь, Корнелиус, — Люциус голосом выделил имя министра и придержал воротник, пальцы утонули в черном блестящем меху. — Это не будет представлять мистера Поттера? — Нет-нет, Люциус, — сладко улыбнулся Фадж, и его фиолетовая мантия колыхнулась. — Аластор опознавал… Я сам стану его свидетелем, — министр ласково посмотрел на Гарри. — Не волнуйтесь, мистер Поттер, всего лишь формальность, но я рад оказать вам помощь. — Спасибо, — растерянно проговорил Гарри. — И… и здравствуйте, господин министр.       Уолден уставился в потолок, серьезный, как офицер на присяге. — Уверен, мистер Поттер тебе от души признателен, — вступил Люциус, поднимая взгляд на Фаджа. — Кто, как не министр магии, должен стоять на страже интересов волшебников и первым протягивать руку помощи, особенно когда речь идет о детях, — продолжил он таким голосом, словно репетировал эту речь последние пару месяцев. — Они так испугались, когда увидели человека на месте животного, особенно это касается мистера Поттера, ведь этот человек присутствовал в его спальне, а мистер Поттер нуждается в особой защите, которая не была предоставлена бедному ребенку! Сириус Блэк, дементоры Азкабана — безусловно, это защита, ты мудро поступил, выставив ее вокруг школы, но понимаешь, они угнетают… а тут выясняется, что мимо них все равно возможно попасть не только в Хогвартс, но и в комнату с детьми! Руническая цепочка против анимагов, Гибель воров — это лишь малая часть того, что я мог бы предложить, если бы ты поддержал мое ходатайство о легитимизации семейной защиты. Сейчас мы ведем себя так, как будто мы не волшебники, как будто нет способов предотвратить проникновение в школу всех, кто не является учеником или преподавателем! — Ох, какой бы из тебя вышел замечательный директор! Как жаль, что в Хогвартсе лестницы, — всплеснул руками Фадж. — Подними этот вопрос на собрании попечителей, если тебе нужно мое согласие, оно всегда тебе дано, только попроси.       От шутки про лестницы замерли все, даже Рон, но Люциус улыбнулся еще слаще и глянул на министра из-под ресниц; названный Аластором хмыкнул и скривился. — Да, лестницы… — протянул Люциус почти нежно. — Предпочитаю лифты.       Лифтами было пронизано все Министерство магии, но Гарри понял эту шутку намного позже, когда познакомился с устройством здания изнутри. — Удалось выяснить, связан ли этот анимаг с Сириусом Блэком, или это чудовищное совпадение? — поинтересовался Люциус, пока его кресло катилось в одном темпе с шагами министра. Гарри шел прямо за ними с Уолденом и Драко, Гермиона с Макгонагалл и Роном, и Руфус и Аластор замыкали шествие, было решено, что Артур встретит их уже в зале. Гарри навострил уши. — Ты представить себе не можешь! — возбужденно, но тихо проговорил Фадж, вытирая лоб кружевным платочком. — Это Питер Петтигрю! То есть, он связан с Блэком, но… он его жертва! Из-за него Блэк и сидел в Азкабане! А теперь Петтигрю поет под Веритасерумом такое, что страшно слушать. Он подставил Блэка, сам убил тех маглов. — То есть мой родственник сидел незаконно, — заключил Люциус. — Ну… не совсем незаконно… он говорил, что виноват… — Он говорил, что виноват во всем, — уточнил Малфой. — То есть, теоретически, его слова можно применить к плохой погоде и извержению вулкана в Индонезии. — Люциус, ты понимаешь… — Я все прекрасно понимаю, Корнелиус, — Малфой придержал у горла расползшийся меховой воротник. — Ты ведь осознаешь, что это пре-це-дент? — Я не могу пересмотреть его дело! — взвизгнул министр. — Придется, — вздохнул Люциус. — Раз уж на то пошло, то у него больше шансов, чем у самого Блэка. Блэк оговорил себя сам, а его оговорила Беллс, то есть Беллатрикс Лестрейндж. — Зачем ты меня добиваешь, — жалобно проговорил Фадж. — Мы друзья, но ты совсем меня не поддерживаешь! — Я за тебя голосую, — Люциус чуть вытянул губы, словно для поцелуя. — Ты объявишь о Петтигрю? — Его казнят, а с Блэка будут сняты все обвинения, — сказал министр. — Меня не интересует, что будет сделано, — махнул рукой Малфой. — Главное, что будет сказано. Имя Петтигрю будет звучать? — Нет, — вздохнул Корнелиус, обернулся на превратившихся в слух Драко и Гарри и нахмурился, те немедленно отстали. Глянул сурово на Макнейра — тот согласно кивнул и взял мальчиков за руки, как маленьких. — Пусти! — заверещал Драко, вырываясь. — Немедленно! Ты не имеешь права меня удерживать! Па-па!       Люциус, не оборачиваясь, экранировал заклинанием все звуки, и теперь слова его и министра слышались невнятным гулом. — Доигрался? — спросил Уолден, отпуская его ладонь из своей лапищи. — Не орал бы так, еще бы послушали. — Это ты виноват! — Драко хотел его даже ударить, но увидел, что на него смотрят все, и удержался.       Поттеру показалось, что Уолден общается с Драко, как с совершенно неразумным маленьким ребенком. Ну да, он вассал Малфоев, скорее всего, Драко знает с пеленок, может, даже играл с ним в детстве. Гарри снова почувствовал зависть: если бы у него был в детстве такой защитник, Дадли с криком ужаса унесся бы за горизонт прежде, чем ему пришла бы в голову мысль побить двоюродного брата. В комнате на этаже Драко висела картина, где на фоне восходящего солнца в саду с низкими пышными растениями — легко было узнать один из садов Малфой-мэнора — спиной стоял черноволосый мужчина с белокурым ребенком на руках, который смотрел через его плечо прямо на зрителя; наверняка это Макнейр. Вот почему кому-то все, а ему ничего? У него даже крестного нет, а Малфой непонятно кому крестник, то ли Снейпу, то ли Макнейру, оба с ним носятся, Драко то, Драко се, вот и сейчас он опять ведет себя как полнейший придурок, причем максимум пятилетний, но Уолден только посмеивается, а у Люциуса нет трости, чтобы ткнуть наследника и заставить его очнуться и вспомнить, что ему уже тринадцать. — В деле появятся новые детали, которые кардинально изменят приговор, — сказал Фадж, когда они с Люциусом оказались в блаженной тишине. — С Сириуса снимут обвинения в убийстве, но… Азкабан… и годы… — Грязная история, — вздохнул Малфой. — У Блэка были поручители? — Нет, — сразу сказал Корнелиус, с надеждой поглядывая на Малфоя. Если только он придумает выход из сложившейся ситуации, если только поможет… Впрочем, Люциус Малфой даром даже не здоровается, и это Корнелиус с прискорбием признавал. С другой стороны, Люциус же не просит много, не требует освободить свою невестку, например, или Антонина Долохова; он просит за мальчика, точнее, того, кто был мальчиком на момент посадки в Азкабан, сейчас-то он уже взрослый мужчина, и как говорят те, кто служит в Азкабане, полностью сломленный.       Корнелиус Фадж был чистокровным, но воспитанным в новых либеральных традициях; он выиграл выборы именно своей универсальностью и добродушной физиономией — народу хотелось чего-то уютного и спокойного после войны. Рядом с такими пламенными идейными новаторами, как Дамблдор, и ледяными акулами-консерваторами, как Малфой, Фадж чувствовал себя неуютно. Но если Альбус Дамблдор позволял себе роскошь независимого мнения и самостоятельного выбора отношения ко всем, включая министра магии, то Люциус…       Фадж увидел его близко впервые за день до суда, до того он общался только с его отцом: Люциуса отпустили из Азкабана на сутки, чтобы он привел себя в порядок — ни в чем конкретном он замечен не был, потому старающееся выглядеть милосердным и либеральным новое правительство старательно демонстрировало одинаковое доверие всем, и если Аластора Грюма держат под домашним арестом за превышение полномочий, то почему бы подозреваемому Малфою не дать отмокнуть в ванне фамильного дома? Никто и предположить не мог, что Малфой не поймет толстого намека на необходимость сидеть дома и отправится к тогдашнему исполняющему обязанности министра.       Фадж помнил, как не особо похожий на своего отца Люциус остановился перед ним и, заглядывая в глаза, спросил, в чем его будут обвинять. Корнелиус, уставший и раздраженный, тогда довольно резко все перечислил и опешил, увидев, как сын самого бесчувственного человека из всех, кого он знал, обреченно опускает лицо в ладони. — Вы не представляете себе, — шепотом проговорил Малфой. — Каково это: очнуться и узнать, что прошло полтора года. Что у меня родился сын… и я позволил назвать его блэковским именем. В честь созвездия Дракона! Малфой со звездным именем! — Говорят, вы сделали это из любви к жене, — усмехнулся Фадж. — А это? — Малфой задрал рукав, показывая метку Темного лорда на покрасневшей коже. Фаджу показалось, он пытался содрать ее ногтями. — Тоже из любви? Я узнаю о своей жизни от посторонних. — Зачем вы пришли, мистер Малфой? — холодно спросил Фадж, внутренне содрогаясь от отчаяния в его голосе. — Я только хотел спросить, — Люциус, хотя был выше ростом, как-то глянул на него снизу вверх. — Я знаю, что уже все решено, и вы только озвучите решение, но мне просто надо знать… — Заранее я вам приговор не скажу, — исполняющий обязанности министра и судьи одновременно презрительно хмыкнул. А еще аристократ. Он видел раньше Люциуса лишь издали, как тот танцует со своей красавицей-женой в зале приемов и шепчет ей что-то на ушко, прикрывая льдистые глаза, а теперь он какой-то потертый и потасканный, как будто потускнел, даже волосы не лежат, а заплетены в убогую косичку, и лицо обрамляют неряшливые пряди. — Нет, вы что, — испуганно проговорил Люциус, мигнув, и министр заметил, что ресницы у него густые и короткие, темные, словно накрашенные. — Нет, конечно, это ведь нарушение закона. Просто я не могу… так больше жить и не знать. Скажите, я кого-нибудь убил? — Нет, — ответил Фадж сразу и с каким-то странным облегчением. — Даже подозрений не было. Но вы обвиняетесь в ряде…       Его не слушали. Люциус плакал и смеялся одновременно, складывая молитвенно руки и вытирая глаза рукавом вышитого длинного пиджака. «Я не убийца, я не убийца!» Столько искреннего счастья было в его голосе, что исполняющий обязанности опешил.       Он не верил адвокатам Малфоя, в один голос заявляющим, что наследник рода был под Империусом; но теперь у него закрались сомнения. Ведь не может быть такого, чтобы этот человек действительно был одним из Пожирателей смерти идейно. Люциус представился ему мальчиком, еще ребенком, сколько ему, двадцать? Чуть больше? К тому же Абрахас — один из самых богатых и влиятельных людей магической Британии, когда ему был неугоден один из министров, он его снял за неделю; вполне вероятно, что Тому-кого-нельзя-называть был крайне выгоден юный Малфой в организации, чтобы держать на коротком поводке его отца; это бы обусловило и Империус. Дамблдор сказал, что можно воспользоваться ситуацией и заставить Малфоя, у которого целая армия вассалов, освободить их, и тогда оправдать Люциуса; Абрахас во всеуслышание заявил, что никого не держит. На суде на следующий день Люциус, который вроде как ничего об этом не знал, нашел Корнелиуса взглядом и счастливо улыбнулся ему, словно давнему другу — всего на миг его красивое, но надменное лицо озарилось улыбкой, но Фаджу этого хватило, особенно когда он услышал, как переговариваются малфоевские адвокаты-полугоблины, мол, дело слито, этот малолетний идиот только и радуется, что ничего серьезного не натворил. Корнелиус Фадж переглянулся со своей верной помощницей Долорес, посовещался с лордами и наконец твердо произнес, глядя на поникшего Люциуса, который терзал вышитый край пиджака, что он признан оправданным и является свободным с незначительными ограничениями. Опустив голову, чтобы подписать документ, Корнелиус не заметил, как у уставивившегося на Дамблдора мгновенно успокоившегося Люциуса, как у разозленного тигра, дернулась верхняя губа, на миг обнажая оскаленные зубы.       Люциус, причесанный, свежий и словно поправившийся за один вечер, появился на пороге кабинета Корнелиуса Фаджа в новом сюртуке по последнему писку австрийской моды на следующий же день со словами, что хочет организовать специальный фонд для больницы Святого Мунго — это как у маглов, да еще и будет независимо от гоблинов, я все организую, просто хотел попросить вас почтить своим присутствием церемонию и бросить символический первый галлеон. Ах, вы еще не министр? Какая разница, мистер Фадж, это не имеет отношения к вашей будущей должности, просто вы — это в любом случае олицетворение новой политики, уверен, вас изберут… Через год министр магии Фадж с гордостью говорил «мой друг Люциус Малфой», ведь ему одному Малфой улыбался, посылал открытки на все праздники и иногда по-свойски забегал в кабинет, чтобы, усевшись в кресло, предложить ту или иную всегда блестящую идею, которую сам же и оплачивал, а Фаджа приглашал только на церемонии и для пары слов в газету. Когда умер Абрахас, Корнелиус счел изменения в характере Люциуса последствием горя, что на деле было кое-чем иным: Малфою до смерти надоело притворяться, а отец больше не стоял над ним, тыкая его носом в метку и приговаривая, что раз подставился, то теперь изволь расплачиваться. Не у всех есть карманный министр, у Люциуса он имелся. Все реже Малфой делал что-то за свои деньги, все реже его проекты касались Министерства и его репутации; Корнелиус цеплялся за свою веру в их дружбу и не видел в упор происходящего. Он не знал, что Абрахас, смотря воспоминания сына в Омуте памяти, несмотря на трагическое состояние семьи, чуть не плакал от смеха и говорил, что в случае чего Люциус смело может идти играть в театре. Не знал, что Малфоя тошнит от одного его вида. Единственное, на что не соглашался Корнелиус из всех просьб и завуалированных требований Малфоя — это на освобождение Рабастана Лестрейнджа. — Крауч был председателем Визенгамота, а ты Блэка не судил, потому что у тебя были я, Снейп, за которого поручился Дамблдор, Трэверс и и посмертные осуждения, — проговорил Люциус, касаясь кончиками пальцев нижней губы и поглядывая на министра. — Дамблдор отказался поручаться за Сириуса, значит, верил в его виновность. Никто не свидетельствовал в его пользу. Сириус повторял, что сам во всем виноват, и это сочли доказательством… — Корнелиус ждал, затаив дыхание. — А если заявить, что из-за нарушения процедуры, допущенного председателем, не было проведено достаточного освидетельствования? — Что ты имеешь в виду? — заинтересовался Фадж. — Сириус Блэк был невменяемым, — сказал Люциус. — Моя жена подтвердит как родственница. Его признание нельзя считать действительным, поскольку оно было произнесено в период острой фазы болезни. — А почему не разглашалось, что он болен? — спросил Фадж. — Как не разглашалось, — удивился Люциус и добавил, словно говорил секрет. — Помолвки. Он — наследник рода Блэк, но ни одна семья не предложила ему невесту, поскольку он был нездоров, и все об этом знали. — Недоказуемо, — вздохнул министр. — А если я скажу, что согласно кодексу рода Блэк право на наследование переходит к младшему, и старший становится вторым в очереди только в случае душевного и физического расстройства, а физического не было? — Ссылаться на кодекс?! Но ведь ты Малфой! — Допустим, я был удостоен великой чести, — отозвался Малфой. — Мне позволили прочесть кодекс семьи моей супруги. Ты помнишь правила: если в деле упоминается кодекс рода, писать о ходе заседания и разглашать что-либо кроме вердикта запрещено. — Но это закон семнадцатого века! — Он не отменен, — торжествующе припечатал Люциус и снял заглушку.       Они вошли в комнату, и маги в темно-фиолетовых мантиях показали детям на стулья, куда стоит сесть. Стоило Драко устроиться, как слева от него остановилось кресло Люциуса, Макгоннагал встала рядом с Гермионой, успокаивающе положив ей руку на плечо, а Корнелиус, важно пыжась, оказался за Поттером. Ввели Артура и Молли. Аластор дохромал до одного из стоящих у стены кресел и тяжело уселся на него, пристально разглядывая всех присутствующих. Руфус подошел к столу, за которым сидела женщина в такой же темной мантии, как и у прочих, и указал палочкой на пергаменты, которые немедленно поплыли по воздуху и повисли перед лицом каждого из детей. — Прочтите и проверьте, чтобы все соответствовало истине, — спокойно сказал Скримджер. — Вы подтвердите, а ваши представители будут свидетельствовать магией. — А почему не мы сами, сэр? — не удержалась Гермиона. — Вы несовершеннолетние и не можете приносить клятвы и заключать договоры, — пояснил Руфус. — Разве несовершеннолетние не могут приносить клятвы? — спросила Гермиона. Гарри вслушался. — Могут, — хмыкнул Аластор. — Но кто ж им даст. — Почему? — А представь себе, как будет, — аврор откинулся назад и выставил вперед протез. — Приходит какой-то колдун в школу и говорит: я лорд, давайте вы будете моей свитой! И детишки, польстившись на красивое название и картинку, радостно подставляют ручки и бегут-бегут-бегут за новым господином. А потом на суде говорят: детьми были, не соображали.       Гарри покосился на Люциуса, но тот словно не слышал, вчитываясь вместе с Драко в пергамент. Драко, как маленький, вел пальцем по строчкам. Отец и сын о чем-то тихо заспорили, потом кивнули друг другу и начали читать дальше. Зато Уолден у входа отчетливо скрипнул зубами.       Аластор не унимался: — Вон взять хотя бы палача. На суде лупил глазами и твердил, что метку получил до семнадцати лет, принес клятву — а дальше куда было деваться? Но он же ребенком был, ничего не делал. Вот и стоит теперь, м-мразь… — Во-первых, Уолден Макнейр — ликвидатор, — негодующе сказал Фадж. — А во-вторых, он оправдан. Ваша подозрительность, мистер Грюм, переходит все разумные границы! — Это ваша наивность, министр, переходит все разумные границы! — взревел Грюм. — Все магические клятвы имеют значение, независимо от возраста! Какая разница, каков запрет и закон Министерства, если магия признает?! — Министерство, Аластор, имеет первостепенное значение! — побагровел министр. — Уймитесь, или я велю вам уйти! — Что, общество двух Пожирателей смерти тебе приятнее? — Аластор вдруг повернулся к Гарри. — Но Гарри Поттер-то должен знать, кто рядом с ним: Поттер, запомни этот знак — это метка слуг Волдеморта!       Фаджа перекосило при упоминании имени Темного лорда, но Гарри смотрел на Люциуса. Он знал об этом знаке, знал, как оскорбляет Люциуса слово «слуга». Гарри точно был уверен, что он сам никогда не будет на стороне Волдеморта и его приспешников, и пусть есть угроза его возвращения, он не думал, что Малфой встанет в ряды Пожирателей смерти снова. Хотя бы потому, что никогда не сможет. Для него не существовало темной и светлой сторон, он понимал текущую ситуацию так: есть те, кто хочет возрождения Волдеморта, и плевать, с какими целями, поклонения ему или его окончательного поражения, и те, кто не хочет. Дамблдор был в числе первых, Люциус — среди вторых. Гарри хотел спокойной жизни, потому с первыми ему было не по пути. — Эти люди были оправданы Визенгамотом, — сказал Гарри тихо, Гермиона поймала его взгляд и кивнула. — А Сириус Блэк был им осужден! — рявкнул Грюм. — А теперь что? — Пересмотр дел, конечно же, — ласково улыбнулся Люциус, но от его улыбки мороз продрал по коже у всех, включая Фаджа. — Твое я с удовольствием пересмотрю! Страсть как хочется видеть тебя в цепях за решеткой! — У меня другие предпочтения, с возрастом доминирование перестало возбуждать, — спокойно отозвался Люциус. — Но я слышал, в паре заведений Лютного вам могут дать то, к чему вы так стремитесь. — Здесь дети! — возмущенно шикнул Руфус, Артур зажал Рону уши ладонями, но тот мгновенно вырвался. — Я тебя насквозь вижу, все твое нутро гнилое, змея ты слизеринская, — Грюм наклонился вперед. — Я слежу за тобой, помни об этом. Ты всегда у меня на глазах, — он постучал пальцем по кожаному ободку магического глаза. — Да неужели всегда, — хмыкнул Люциус. — Учту, когда буду принимать ванну, что у меня зрители. Вуайеризм? Немудрено, — он демонстративно оглядел все шрамы Аластора и остановился взглядом на деревянной ноге. — Руфус, уймите своего цепного пса, а то мне придется добавлять вам головной боли с разбирательством по поводу предполагаемого несанкционированного вмешательства вашего сотрудника в мою частную жизнь. — Все правильно, Гарри? — спросил Фадж, наклонившись к Поттеру. — Я бы хотел добавить, — он глянул в глаза министра. Интересно, тот и вправду не замечает истинного отношения Люциуса к себе? — Профессор Макгонагалл прочитала нам лекцию об анимагии, только поэтому у меня возникли подозрения. Но я подумал… вы знаете, в магловских сказках бывает, что человека превращают в животное насильно. Вот и я решил, что это кто-то превращенный в крысу, который прибился к волшебникам, чтобы его расколдовали. — То есть вы не посчитали, что у Артура Уизли может скрываться незарегистрированный анимаг, — уточнила женщина в фиолетовой мантии. — Не посчитал, — согласился Гарри. — Мистер Уизли — добросовестный служащий министерства, зачем ему неприятности.       Люциус раздраженно резко вздохнул, глядя на Гарри, Молли сдавленно всхлипнула. Рон писал ей, что Гарри сильно изменился, да она и сама заметила в тот день в Косом переулке. Гарри стал старше, взрослее; Рон сказал, что он теперь каждый вечер читает свой кодекс, а когда он спрашивает, отмалчивается, только один раз взорвался и крикнул, что это единственное, что хоть как-то связывает его с его семьей. Молли Уизли жалела, что не была близко знакома с Джеймсом и Лили в школе, а рассказывать мальчику про Орден Феникса запретил Дамблдор, сказав, что не надо мальчику зацикливаться на войне, пусть и прошедшей. Она унесла жизни его родных, зачем снова причинять ему боль? Молли не была согласна с этим подходом, но не возражала. Теперь, после вмешательства аврората, ни она, ни Артур не имеют права рассказать о том, что произошло, хоть кому-то, даже собственным детям или директору; запретом связан и Рон. Никто не брал с него клятв, но если он развяжет язык, Артура ждет Азкабан на полгода — а это срок среди дементоров.