Гарри Поттер и Хранитель магии

      Питера Петтигрю казнили через два дня, приговорив к Поцелую дементора, а во всех газетах вышли призывы к Сириусу Блэку, где говорилось, что в его деле появились кардинально меняющие приговор обстоятельства, в связи с чем с него снимаются обвинения. Побег из Азкабана не наказуем по закону, поскольку считался невозможным. Итак — Сириус Блэк чист, и ему предлагают появиться в министерстве для того, чтобы поставить точку в этом деле, очистить до конца свое доброе имя и обсудить дальнейшее существование Блэка в правовом поле магической Британии. — Ну да, — хмыкнул Уолден, сворачивая газету. Люциус посмотрел на него неодобрительно: читать за завтраком в этом доме можно было только ему, но этот день стал исключением. — Так он и поверил. Больше похоже на очень глупую хитрость аврората, желающего его выманить. — Уверен, он так и подумает, — сказал Люциус и отвернулся, чтобы на Уолдена не смотреть и не беситься. Они сидели за столом, Нарцисса, Гарри и Драко расположились с другой стороны, молчаливо прислушиваясь к разговору. Оба мальчика были наказаны: Гарри — за неправильные ответы по кодексу, Драко — за самовольные беседы с Дамблдором. В конце воспитательной беседы, во время которой обоим было запрещено садиться и переминаться с ноги на ногу, Люциус проронил непонятную обоим фразу: «Какое счастье, что ты не похож на меня» и отпустил, велев не прикасаться к метлам до самого Рождества. — Надо было объявить про смерть Петтигрю, может, Блэк и выполз бы на свет, — Макнейр откинулся на спинку стула. — Меня завтра вызывают на повторное слушание. — Они будут поднимать все старые дела? — спросила Нарцисса, с тревогой глядя на палача, потом на мужа. — Не волнуйся, дорогая, — улыбнулся тот уголками губ. — Завещание уже написано, наследник рода Малфой рожден, ты станешь самой богатой женщиной Старого Света. — О, тогда я совершенно спокойна, — Нарцисса опустила глаза, но лицо осталось напряженным. — Может быть, Сириус Блэк рвался в Хогвартс не за Драко и Гарри, — задумчиво проговорил Уолден. — А за Петтигрю? Он как-то мог узнать о нем? — Сидя в Азкабане? — поднял бровь Люциус и потянулся за тостом. Гарри с ужасом наблюдал за тем, как он намазывает его маслом, джемом, а после этого щедро перчит. Неужели съест? Да быть такого не может. Люциус с хрустом откусил половину, и Гарри передернулся, только представив себе, что он сейчас чувствует. — Хотя… — Малфой выпрямился, щелкнул пальцами и велел домовику принести все газеты за вторую половину августа. — Так, я видел точно… вот, — он махнул рукой, и газетный лист повис в воздухе. — Уизли в Египте, это фото крупным планом — вот крыса на плече у одного из мальчиков. Он мог узнать, если много раз видел его анимагическую форму, а они были друзьями, так что это вполне вероятно. О смерти Петтигрю ни слова нигде не сказано, никто и не знает, кроме тебя, Уолли, раз ты договаривался с дементорами, самого министра, главы аврората, главы Визенгамота, Грюма и всех непосредственных участников, которые не имеют права разглашать из-за участия аврората, а детали суда не обнародуют, потому что я ссылался на кодекс рода Блэк. — Охрану дементоров снимут с Хогвартса, — сказал Уолден. — Так что я скоро отправлюсь в Азкабан на денек. Что передать? — Отдашь Белле кое-что? — оживилась Нарцисса. — Я соберу. — Я отдам письмо для Руди, и пусть ему заменят одеяла и одежду, — сказал Люциус и, заглянув в чашку с кофе, положил перец и в нее. — Как ты договариваешься с дементорами, они же глухие? — спросил Гарри. Драко раздраженно рявкнул, что ему еще в поезде сказали про мыслеобразы, но под взглядом Люциуса умолк. — Они действительно глухие, — объяснил Уолден. — Дементоры воздействуют на разум, вытаскивая самые яркие воспоминания — негативные, связанные с болью. Иногда последствия Обливиэйта можно купировать воздействием дементоров, но сейчас такое лечение считается негуманным. Тот, кто умеет говорить с дементорами, на самом деле контролирует собственные мысли, концентрируясь на чем-то конкретном. Если человек думает текстом, он никогда не сможет общаться с дементорами, которые не… выдрессированы специально, если образами — то при усилии и концентрации вполне. То есть у дементоров есть что-то вроде посредников, которые отдают команды другим, они более контактные, им и объясняют приказы. — То есть ты думаешь образами, — сказал Гарри. — И я тоже, раз мне удалось сказать дементору, что Блэка нет в купе? — У тебя лучше получаются трансфигурация и чары, чем нумерология и алхимия? — спросил Люциус, доедая свой ужасный тост. — В разы. — Тогда скорее всего да. Это довольно редкий тип мышления, — Малфой вздохнул. — И если ты серьезно думаешь заниматься общей артефакторикой, особенно боевыми амулетами или с действием широкого спектра, общая защита, вроде родовых, он может… помешать тебе достичь вершин. Но он неплох для целительства и узкого профиля, например, если амулет от конкретного заклятия или настроенный на кровь. — То есть существует не общая артефакторика? — спросил Гарри. — Например, медицинская? — Спроси у Гиппократа, — Люциус отложил нож в сторону. — Артефакторы Мунго ведь и целители тоже. Не для всего существуют контрпроклятия, иногда нужно просто тянуть время или заменять какие-то части тела. Например, глаз несравненного мистера Грюма — шедевральная работа артефакторов Мунго и академии совместно, мое кресло тоже, сколько еще примеров. — Артефакторы Мунго — это как те, кто занимается медицинской техникой, — проговорил Гарри. — Это интересно. А где этому учатся, прямо там? — В Британии существует только личное ученичество, — презрительно скривил губы Малфой. — И для начала придется стать целителем, потом уже учиться отдельно артефакторике. Сложная профессия. Уверен? — Нет, — честно сказал Гарри. — Потому и спрашиваю. — Если ты выберешь ее, то надо будет обязательно ехать на континент, — Малфой задумался. — Сдать алхимию, чары, травологию для того, чтобы поступить на факультет целительства, закончить его, потом пойти в магистратуру на артефакторику, причем выбрать медицинскую специальность, а туда сдавать… точно алхимию, точно чары и трансфигурацию, это вообще будет один предмет, но что-то еще обязательно. Я узнаю, если тебе интересно. — Интересно, — подтвердил Гарри.       Он был уверен, что тема не поднимется до самого лета, но так совпало, что вечером, после торжественного ужина, сова принесла Гарри письмо от целителя Сметвика, который предлагал ему свою кандидатуру в качестве куратора ученического проекта. Ведь именно Гарри Поттер предложил создать кресло, которым сейчас пользуется лорд Малфой. Артефакторы, занимавшиеся им и воплотившие идею на практике, готовы выступить помощниками. Проект будет описательным, личности владельца чудо-устройства раскрывать никто не будет, как и приводить параметры его силы, что стало бы разглашением врачебной тайны.       Но все ведь поймут, вся Британия гудит о несчастье, постигшем лорда Малфоя. С другой стороны… Поттер усмехнулся, складывая и пряча письмо. Люциус считает его глупым, почему бы таким и не побыть; все равно все в Британии знают и о том, что с ним произошло, и о Гарри Поттере, так что большей славы это обоим не принесет, а за границей всем все равно. «Уважаемый целитель Сметвик,       Моя благодарность за ваше предложение не знает границ. Почту за честь работать над проектом под вашим началом.       Счастливого Рождества!       Ваш будущий ученик, Гарри Поттер»       Гермиона любила загадки, на которые находила ответы в течение короткого времени, вне зависимости от усилий, которые она затрачивала на поиск решения. Но здесь она не понимала ровным счетом ничего. Гарри Поттер за одно лето изменился так, словно прошло пять лет. Гермиона Грейнджер всегда относилась к Поттеру и Уизли покровительственно, откровенно считая себя умнее и старше, взрослее, но теперь именно Гарри занимался изучением фамильных документов, задумывался о будущем и не ссорился со слизеринцами. Рон остался прежним, с его ненавистью к Малфою, ко всему Слизерину в целом и в особенности к Снейпу, а Гарри… Гарри притих. Отшучивался или отмалчивался на провокации, читал свой кодекс в любую свободную минуту, писал письма, которые предпочитал отправлять в одиночестве. С кем он вел столь обширную корреспонденцию, оставалось неизвестным. К Хагриду он почти не ходил, на уроках занимался прилежно, правил не нарушал, кроме пары раз откровенного саботажа, когда сразу после непонятно откуда появившихся за ночь кристаллов в часах Гриффиндора Гарри входил в класс Макгонагалл с опозданием минут на двадцать, за что лишался баллов и отправлялся на отработку. Гермиона догадалась, что Поттер решил играть честно, снимая с себя собственными силами несправедливо добавленные баллы, но ее интересовало, что именно спровоцировало Гарри на столь кардинальные перемены?       Если вспомнить боггартов, то выходит, что Гарри нашел Люциуса Малфоя. В Хогвартсе, упавшего с лестницы. Конечно, движущиеся лестницы были тем еще аттракционом, многие на них спотыкались, особенно когда длинные мантии застревали в исчезающих ступеньках, но Гермиона помнила, как двигался Малфой-старший, несмотря на все свои многослойные балахоны — легко, словно танцуя, его тело было гибким и ловким. Как он мог упасть? К тому же, когда упал Гарри, сломал руку, а затем Локонс удалил ему все кости, его вылечили за одну ночь. Почему не могли так поступить с Люциусом? Она специально читала о магических ранах, и если выразить вкратце, запас прочности у волшебников гораздо выше магловского, потому они и живут дольше, практически любой ущерб, нанесенный человеком, возможно исправить; именно поэтому в наемные убийцы чаще всего идут вампиры и оборотни, а дружба с ними была козырем Волдеморта и Гриндевальда, впрочем, первый считал их ниже себя, потому они не столь охотно шли за ним. В Хогвартсе таких не было, нелюдям было запрещено обучаться в британской школе магии, даже полукровок брали с большими оговорками, значит, Люциус сразился или был проклят человеком. Но навредить магу, главе рода, может только невероятно сильный маг. О силе Люциуса Малфоя Гермиона не знала, но подозревала, что он считается далеко не слабым. Это точно не Снейп, тот так трясется над Драко, что становятся очевидны его особые отношения с Малфоями, а все остальные волшебники были… мягко скажем, не столь сильны. Флитвик — мастер чар, но разве он мог что-то не поделить с Малфоем? Оставался Дамблдор, и это Гермионе не нравилось. К тому же Гарри при одном упоминании директора начинал кривиться и старался перевести тему. Может быть, он знал? Гермиона оправдывала директора перед собой мыслью о том, что Малфой напал первым.       Рождество в Малфой-мэноре всегда было семейным праздником. Люциус редко принимал гостей, сейчас же тем более никто этого от него не ждал. Драко едва удалось отправить спать, Гарри, уже закрыв окно после отправки совы к Сметвику и лежа в кровати, слушал, как сначала Нарцисса пытается угомонить раскапризничавшегося наследника, потом приходит Макнейр с клятвой принести сюда Люциуса, если он не уймется, потом домовик переносит самого лорда Малфоя, который шипит не хуже василиска, что Драко своим отвратительным поведением разочаровывает его. В чем причина очередного бунта, Гарри не знал, появление отца подействовало на Драко как транквилизатор, потому он скоро затих.       Гарри свернулся под толстым одеялом, думая, что привык. Привык слышать сольные концерты Драко по любому поводу — теперь он понимал, зачем Люциус носил трость и постоянно лупил Драко по рукам: тот вечно лезет куда не следует и потом орет и ноет, если не остановить его сразу; привык к лекторскому тону Люциуса и редким беседам с Нарциссой. В Нарциссу он был почти влюблен: ему безумно нравилось, когда она, осторожно прикасаясь к его теперь доходящим до скул волнистым волосам, говорила, что он вылитый Блэк. Именно Нарцисса, в самом конце лета вдруг оттаявшая, словно принявшая его, изменила Гарри Поттера окончательно, подарив чувство дома и семьи. Теперь, глядя на фотографии отца и мамы, он представлял себе Джеймса Поттера холодноватым и рассудительным, но вспыльчивым, каким был Люциус, Лили в его воображении была аристократкой, превращающейся дома в озорную и немного язвительную особу. Гарри не сомневался, что за Драко оба Малфоя отдали бы свои жизни, потому образы двух семей смешались для него. Он перестал ощущать, что не вписывается — старшие Малфои делали для этого все. Люциус догадался о тактильном голоде недолюбленного ребенка и, приподнимаясь в кресле и сжимая руки Гарри в своих после их разговоров о кодексе и обязательствах наследника, чувствовал, как снова бешено бьется сердце от адреналина: как хочется посмотреть в лицо Дамблдору, когда тот поймет, что его фигура, на которую тот поставил, играет совсем за другую команду! Дамблдор неверно определил Люциуса в последователи Волдеморта; да, он верен Темному лорду, но настоящему Темному лорду, тому, с кем Волдеморт — при всем уважении — не сравнится. Люциус не любил Гарри и даже не пытался этого сделать и в собственных интересах. Это излишне. Во-первых, Поттер рос в таких условиях, что любое более-менее человеческое отношение воспринимается им как любовь; во-вторых, ему было достаточно двух человек, которые считались для него любимыми. Поттер был ему нужен, потому Люциус и вел себя так, чтобы Гарри не сомневался в своей значимости и его отношении к себе. Ему не сложно приобнять ребенка, погладить по голове, взять за руку и сказать Нарциссе, чтобы сразила его наповал своей лаской. Угрызений совести от того, что Гарри привязывается к нему совершенно искренне, Люциус не чувствовал: он не собирается его убивать, разорять или выставлять против сильнейшего колдуна последнего времени, всего лишь использовать, оплатив услуги хорошей жизнью и будущим для его семьи. До чего бы дошел Поттер без него? Смотрел бы в рот директору, дружил с теми, кто не даст ему ни знаний, ни знакомств, в конце концов сразился бы с возрожденным Волдемортом и геройски погиб. Или выжил и стал свадебным генералом, окончательно превратился в куклу на подпевке у победивших светлых сил.       Иногда Люциусу надоедали планы и интриги, до безумия хотелось бросить все и перебраться в Австрию, поближе к немецким родственникам, но он вспоминал, что здесь укоренен его род, здесь его дом и могилы предков, и поражался минутной слабости.       Домовик перенес Люциуса из комнаты только-только успокоившегося Драко назад в постель. Нарцисса пришла сразу, упала на кровать, обняла Люциуса за пояс, поцеловала его в шею; от нее пахло свежим запахом какого-то крема, половина ингредиентов для которого наверняка запрещена всеми законами о сохранении редких растений. — Уолли останется на Рождество? — сонно спросила Нарцисса, натягивая на плечи одеяло. — Только на утро, — Люциус хотел повернуться набок, но не смог. Всегда, когда он не сидел в коляске, он забывал о ногах. После каникул Сметвик обещал приняться за него серьезно, то есть надо было морально готовиться к боли — с нее начиналось восстановление. Зато, как обещал целитель, уже на следующее Рождество он сможет своим извечным полным мерзкого самодовольства жестом закинуть ногу на ногу. «Так может, я и встать смогу?» — с глупой надеждой спросил Люциус, но целитель покачал головой. Нет, никогда. Ноги будут слабыми, как ватные, и единственное, что он сможет сделать — это самостоятельно и без помощи рук, сидя в кресле, приподнять ногу с пола и поставить ее на подставку. «Я думал, ты разумный человек и уже свыкся с реальностью!» — зло заявил Ип, сжимая зубы. «Я свыкся», — покорно проговорил Люциус, опустив голову.       Нарцисса растянулась у него под боком, тепло и щекотно дыша в шею, погладила рукой по груди, недовольно заметила, что он похудел, потом прижалась еще теснее, и Люциус закрыл глаза. — А секс? — напомнила Нарцисса, вдруг поднимая голову. — У нас годовщина помолвки вообще-то, пропускать такую дату неприлично. — А я не забыл, — поддразнил Люциус. — Твой ребенок лишил меня вдохновения. Завтра утром я весь твой. Поцелуй меня, и давай спать.       Нарцисса приподнялась, подложила Люциусу под голову еще одну подушку и, удобно устроившись у него на груди, поцеловала его в губы. Он сам учил ее целоваться — на момент помолвки она была еще на младших курсах, а все свидания с другими невесты самого Малфоя проходили скомканно и редко пересекали благопристойный поцелуй в щеку. Когда Нарциссе исполнилось шестнадцать, а Люциус внезапно появился сам, а не только его дорогие, но обезличенные подарки, которые, скорее всего, отправлял Абрахас, прикрывая сына, Нарцисса и поняла, что такое настоящая чувственность. Все, о чем рассказывали мать и Белла с Андромедой, заиграло новыми красками. Люциус воли себе не давал, не желая напугать невесту, которую помнил ребенком и так и воспринимал, но Нарцисса научилась и вошла во вкус довольно быстро. Люциус вытащил руку из-под подушки и вплел пальцы ей в волосы, удерживая и не давая разорвать поцелуй. Нарцисса задрала на нем шелковую кофту и сунула руку под резинку пижамных брюк почти по локоть, погладила по бедру и так и улеглась на него. — Ты случайно не забыла убрать руку у меня из штанов? — поинтересовался Люциус. — Нет, мне так нравится, — она сжала, потом еще и шлепнула. — C'est une étrangère. — Маленькая ведьма, — шепнул Люциус, глядя в потолок. — Ich bin gerührt, dass du mich so verwöhnt hast. — Я, как честная женщина, не развратила и бросила, а вышла замуж!       Люциус усмехнулся и, приподняв голову, поцеловал ее в волосы. Ее рука не отвлекала его, он все равно не чувствовал так, как прежде, тело ниже талии словно затекло и онемело; Сметвик клялся, что скоро все улучшится. Люциус задумался о другом. Он еще не вытащил из Гарри правду о Локхарте, но дожать осталось совсем немного. Интуиция Малфоя говорила, что именно в конце второго курса и кроется разгадка… разгадка чего, он пока не знал, но чутью своему всегда доверял. Дамблдор уже в открытую говорил о том, что рано или поздно Волдеморт вернется, и пускай все в министерстве пока что закатывали глаза, и сам Люциус старательнее всех, он думал о том, что Дамблдор никогда не говорит чего-то просто так. Или он знает о том, что кто-то планирует Волдеморта возродить, и у него все на мази, или… об этом Люциус даже не хотел думать, но окончательно отвергнуть эту версию событий было нельзя. Альбус Дамблдор сам мог возродить Волдеморта, чтобы окончательно победить, и его тень не нависала над страной в будущем, и в таком случае Люциус просто не знал, что делать.