Гарри Поттер и Хранитель магии

      Выпускной бал всегда был для Гарри не более чем потенциальной возможностью потанцевать с Ли: он не тяготился предстоящим расставанием с Хогвартсом, сердце его уже не было привязано к школе. Единственный раз, когда тоскливо затянуло в груди — это момент, когда он, словно предчувствуя, что это в последний раз, взлетел в Тайной комнате к статуе Салазара. Они с Драко еще собирались вернуться вместе, проведать скелет василиска, потому Драко и не пошел с ним вместе, но так вышло, что Гарри в Тайную комнату больше не попал. Сам Малфой после возвращения в Британию занимался транспортировкой доспехов Основателей: пришлось посвящать в тайну их существования Тео и Блейза. — Доспехи Салазара! — Нотт трясущимися руками вцепился в перчатки. — И ты… ты… ты молчал! Ты знал про них и молчал!!! — Это дар семей Малфой и Поттер? — спросил Блейз. — Это дар Драко Малфоя и Гарольда Поттера, — ответил Драко и, скрестив руки на груди, незаметно прижал ладонью ребра, надавливая на сердце: этот жест стал настолько привычен, что он уже и не замечал его. — Хочешь вписать свое имя в историю, — хмыкнул Забини. — Но Поттер еще и Избранный, к тому же истинный победитель Турнира… — Первый подвиг совершил в младенчестве, второй — при моей помощи, — пожал плечами Драко. — Не считается. А быть меценатом почетно.       В кабинете директора Гарри уже чувствовал себя если не как дома, то вполне комфортно. Внутренний голос сказал ему, что это чувство безразличия к директору возникло в нем после свадьбы: его прошлая жизнь, в которой врагом был директор, закончилась, настала новая, и из проблемы Дамблдора Гарри просто вырос, как вырастают из одежды. Он видел перед собой старика — увечного, когда-то могущественного, но растерявшего не только величие, но и мудрость. Уважения Гарри не чувствовал даже к возрасту, директор стал ему глубоко безразличен. Сравнивая его мысленно с Абрахасом, Гарри даже готов был признать в нем относительно положительного героя, но был тот, с кем Гарри и мысленно боялся сопоставлять.       Тот, с кем сравнивал себя сам Альбус.       Рудольфус Лестрейндж искренне поздравил Гарри с успешной сдачей экзаменов и сообщил, что искусство повелевания мертвыми телами вполне пригодится ему и на учебной практике. — Это же не некромантия, — сказал Гарри. Рабастан в этот раз не сопровождал его в Азкабан, он даже не знал, что Гарри теперь появляется там самостоятельно. Когда младший Лестрейндж был вместе с ним, и Гарри, и Рудольфус делали вид, что наедине не встречаются. — Кто угодно может создать инфернала. — Я потому и сказал про тела, — ответил Рудольфус. Из коридора донесся далекий крик, невыносимый вой, Гарри даже не сразу осознал, что его издает человек. — Белла говорит «добрый день», — проговорил Лестрейндж абсолютно спокойно, даже с легкой улыбкой. — Так вот, Гарольд. Некромантия — искусство, прежде чем написать сонату надо научиться играть хотя бы гаммы. — Почему ты пока говоришь мне никого не призывать? — Гарри заметил, что у Рудольфуса приоткрытый рот образует черную щель на лице, как запекшаяся рана, и поскорее уставился на его волосы. — Мертвые манят остаться среди них, — ответил Рудольфус. — А камень должен остаться у живых. — Мертвые не могут пользоваться воскрешающим камнем, — неуверенно сказал Поттер. — Ведь не могут? — Мертвые слушают некроманта, — Рудольфус словно понял, что Гарри неприятно, и прикрыл рот ладонью. — А ты послушаешь мертвых. — Почему это, — Гарри растерялся. — Почему ты так считаешь?       Он как-то понял ответ, хотя Рудольфус не проронил ни слова и потом и вовсе сменил тему: некромант живет в двух мирах и смотрит на мертвых сверху вниз потому, что обладает даром жизни и даром смерти. Воскрешающий камень — лишь инструмент. Некромант может вернуться и жить среди живых, и мертвые знают об этом. Они жаждут хотя бы коснуться его, почувствовать на мгновение жизнь и тепло — по слову его они могут сделать это, и за каплю жизни готовы служить. Но сам Гарри никогда не был властителем и не стремился к этому. Он кожей чувствовал не только раздражение Рудольфуса, но и презрение, которое тот к нему испытывал.       И удивительно — они действительно походили друг на друга, Рудольфус, сам Гарри Поттер и Альбус Дамблдор. Альбус тоже не был властителем — и за путь в мир мертвых заплатил рукой. «Смогу ли я?» — спрашивал себя Гарри и не мог найти ответа. Должен. Должен. Потому что если Драко погибнет, когда погибнет, он должен суметь вернуть его. Как Носферату вернул легата.       Но он мучился, просил избавления… Так это только потому, что Константин монстр, который живет насилием и принуждением. Гарри клялся самому себе перед сном — повторяя про себя все то, что говорил ему Лестрейндж — что никогда ни к чему не принудит Драко. Пусть живет как хочет, а он просто будет давать ему жизнь. Пусть. Он просто будет смотреть со стороны на него и радоваться хотя бы тому, что он существует. И мир будет чего-то стоить, только если в нем будет жить Драко Малфой.       Директор на удивление спокойно воспринял новость о жесте невероятной щедрости и, как показалось Гарри, даже не удивился. — Хогвартс хранит все тайны, что доверяют ему его обитатели, — сказал Дамблдор, когда Драко закончил заготовленную речь, в которой тщательно избегался любой намек на то, что доспехи были найдены именно в школе. — Ваше решение подарить реликвии Основателей грядущим поколениям — великий шаг, достойный благородного пути ваших предков. Они всегда заботились о школе, и я рад, что вы решили продолжить славную традицию.       Драко кисло глянул на Гарри: не такой реакции они ждали, не такой. Но Дамблдора словно не волновало, откуда два школьника могли достать доспехи. Ни Малфой, ни Поттер и не подозревали, что Альбуса просветил Геллерт, проиграв ему в шахматы желание, да и просто стремясь похвастаться; но по негласному уговору все, что звучало в Нурменгарде, не должно было находить отклика за его пределами. Альбус знал, обладал информацией, и ему было этого достаточно.       К тому же главным в данной ситуации оставался результат: бесценные доспехи будут переданы Хогвартсу, к чему долгие и бесплодные выяснения, где они находились до этого? Тайная комната оставалась закрытой для директора Хогвартса, но Тайная комната — лишь песчинка в море тайн, которые хранила древняя школа. Альбус Дамблдор не испытывал зависти или стремления непременно побывать там лично: ему достаточно было знать. Той же мудростью обладал Блейз Забини, только вот пришел к такому выводу куда раньше. О кладе Геллерт не мог никому сказать, он не знал и сам, Драко не говорил ему, опасаясь признаваться в том, что Гарри отдал ему свою долю почти полностью. Это бы породило вопросы.       Выпускной бал, выпускной бал. Гарри отрешенно наблюдал за волнением однокурсников и особенно однокурсниц, больше заботясь о том, чтобы выполнить уроки Рудольфуса и повторить немецкую терминологию. Платье Панси, сшитое для последнего школьного бала, давным-давно левитировало в одной из гостиных усадьбы, его собственный костюм лежал на кресле, Гарри иногда заглядывал туда и каждый раз удовлетворенно кивал. Пусть это мероприятие — мелочь по сравнению с тем, что грядет шабаш, но хорошо, что все уже готово. — Вампир по имени Володимер? — Рабастан оттянул насквозь мокрую рубашку от живота и с нескрываемым отвращением посмотрел на прозрачную от пота ткань: Гарри застал его за тренировкой в одной из галерей и подошел с вопросом. — Он русский, наверное. — Это я и так знаю, — сказал Поттер. — Но что-то еще, может, ты знаешь? — Откуда, — рассмеялся Лестрейндж. — Вампиров на свете полно, ну да, форма имени странная, старая. Древний вампир. Славянин. Все, что я могу тебе сказать. — Глава его клана будет на совете ковена, — добавил Гарри. — Уже проще, — кивнул Рабастан. — И так бы сразу. Самый политически активный вампирский клан России — Велирадовы, и если кто и припрется на шабаш, то они.       Велирадовы. Гарри сунулся к Люциусу с абстрактным вопросом и узнал, что существует крайне неприятный тип шовинизма, основанный на национальном превосходстве, а еще бывают вампиры, которые считают себя следующей ступенью эволюции, что является поводом для гордости. В Велирадовых эти две чудные черты соединились в фамильный тандем, что бы они ни говорили о своей открытости миру. Они богаты, невыносимы, образованы, их клан насчитывает до сотни… — Особей? — сказал Гарри. — Скажи так, и вампиры тебя сожрут вместе с костями, — хмыкнул Сириус, присутствовавший при беседе. — Если я скажу «голов», будет еще хуже. — Клыков! — радостно сказал Блэк. — У вампиров по четыре или шесть клыков, замучаешься считать, — Гарри представил себе Володимера с зубной щеткой перед зеркалом и усмехнулся. — До сотни членов семьи, — Люциус был не в духе. — Но большинство из них спит по пятьсот, шестьсот лет. Никогда в истории не случалось, чтобы весь клан бодрствовал. Но даже когда пять вампиров не спят, надо помнить, что за ними в двадцать раз большая сила. — И они будут на шабаше.       Люциус поджал губы. — Да. Они будут на шабаше.       Выпускной бал этого года, по воспоминаниям преподавателей и студентов, закончивших школу раньше, был одним из лучших за последние лет десять. Межфакультетская вражда словно была забыта, и усиленные меры охраны не понадобились.       Гермиона, за день до выпускного покинувшая школу, чтобы привести себя в порядок в Лондоне, была той, кому Гарри бы, не задумываясь, отдал титул королевы бала, если бы он в Хогвартсе существовал. Подруга детства, которую он привык видеть в бесформенных свитерах или школьной мантии, выросла, обрела вкус и свой уникальный стиль. Ее живость и внутренний огонь выгодно отличали ее от чистокровных наследниц, которые слишком много внимания уделяли манерам и впечатлению, которое производят; от довольно раскрепощенных маглорожденных и полукровок Гермиону отличали большие деньги. Гарри уже научился видеть их во внешности. — Красотка, — констатировала Панси, подойдя к Гарри и машинально положив руку ему на локоть. — Жаль, конечно. Такой потенциал.       Поттер не успел спросить, какой именно: Гермиона почувствовала взгляд на себя с их стороны, хотя на нее смотрели практически все, и подскочила к ним. — Что обсуждаете? — Что ты могла бы стать султаншей, — прямо ответила Панси. — Тео сейчас сознание потеряет. — Я сейчас сознание потеряю, потому что идея выпить в подземелье, чтобы не выглядеть тут алкоголиком, была неудачной, — Нотт протер глаза. — Я перебрал еще до того, как Дамблдор объявил нас свободными. Гарольд, где ваш дядюшка? — Который, — хмыкнул Гарри. — Рыжий. — Если тебе нужен собутыльник, то Рабастан обещал отцу не пить сегодня. — Уже завтра! — радостно сообщил Лестрейндж, подходя сзади. Все буквально подпрыгнули от неожиданности, и тот закатил глаза. — Ну не думали же вы, что Люциус вас без чар отпустит.       Ну да. Это же последний шанс Дамблдора сделать… что-то. Что он может? Гарри поймал себя на неприязненном отношении: Люциус, у которого уже куда более весомые проблемы, продолжает распыляться на какого-то школьного директора. Хогвартс — пройденный этап, странно, что Люциус это никак не поймет.       Впереди же ковен, Великий ковен!       Семья Малфой и Гарольд Поттер с супругой прибыли в Бельгию, опередив новость о своем прибытии буквально на минуту. Многие участники шабаша сомневались в том, что Люциус все же решится и потащит всех своих детей, но, как справедливо заметил Давид Альварес, обозреватель главной магической газеты Испании, тем самым министр Малфой демонстрирует доверие и добрые намерения. Британия рвет изоляцию — это ли не прекрасная новость? Гермиона Грейнджер брезгливо отбросила от себя газету.       Сердце у нее было не на месте с самого выпускного, где Гарри проговорился ей о том, каким составом семья Малфой отправится на шабаш Великого ковена. Поддерживавшая связь с Крамом Гермиона прекрасно знала об отношении магов континента к британцам и Малфоям, и она понятия не имела, как такой хитрый и осторожный политик, как Люциус Малфой, может так рисковать. Сказал бы, что жена и сын заболели, хотя бы взял бы с собой Блэка или Лестрейнджа! Но нет, Люциус с какой-то гриффиндорской отвагой поперся семьей. — Умно, — кивнул мистер Грейнджер, прочитав газету за обедом. — Напасть на Люциуса, проявившего доверие, все равно что напасть на гостя. Бельгийцы не захотят такого пятна на репутации. — С одной стороны, пятно на репутации, с другой — жизнь! — огрызнулась Гермиона. — Без этого риска он не разрушит сложившуюся систему, — возразил ей отец. — Ставки слишком высоки. Да и многие за него, я уверен.       Люциус Малфой на черно-белой движущейся фотографии надевал перчатку и лукаво и весело взглядывал в объектив, словно сам нанимал фотографа и теперь позировал с лучшего ракурса. Никто больше из его сопровождающих в кадр не попал, и это не могло быть случайностью. Гермиона уже знала о чарах, которые заставляли фигуры на изображениях или смотреть в камеру, или отворачиваться, иначе никого на объявлениях о розыске никогда бы не увидели.       Ксаверий Сафаревич сначала не поверил собственным глазам, когда увидел Люциуса с женой, возле которой домовый эльф чарами держал в воздухе маленького ребенка. Рядом с Малфоями находились испанцы, решившие первыми продемонстрировать расположение к британцам, но в целом многие были заинтересованы в том, чтобы выглядеть лояльно. Топор войны пытались зарыть все, кому не лень, и русские с поляками, тыкавшие носом всех окружающих в сотрудничество с Гриндевальдом, выбивались из хора стремящихся к миру. Нельзя забывать о прошлом, строя будущее, но и будущее не построить, не закрыв глаза на случившееся. Слишком глубоки были раны в семьях, слишком многим пожертвовали участники войны для того, чтобы ее закончить. Люциус был человеком будущего, того будущего, где Гриндевальды — лишь одна из множества семей. Сафаревич был бы не против жить в таком будущем, но одно его не устраивало: Гриндевальды должны быть одной из многих семей, исчезнувших, вымерших из-за этой войны.       Но Люциус Малфой привел, точнее, принес на шабаш Абеларда Гриндевальда, и такой несправедливости поляк стерпеть не мог.       Шабаш Великого ковена сам по себе начинался после ряда заседаний, в которых участвовали главы семей и кланов, но большинство магов, не связанных протокольными знаниями, запросто называли шабашем вообще все мероприятия, которые проводил раз в несколько лет Великий ковен. На заседаниях обсуждались вопросы принятия новых колдунов в число участников, мирное урегулирование споров между семьями, окончание войн между магическими державами, вопрос участия магов в магловских конфликтах — это было особенно актуально, учитывая различие границ и государственных строев стран и держав. Маги занимались исследованиями океана и почвы, арктические волшебные научные станции работали именно под эгидой ковена, на то, чтобы пользоваться чарами расширения пространства в больших масштабах — масштабах города, например, или индейской резервации, как в США — необходимо было получить одобрение ковена. Шабаш длился традиционно тринадцать дней — точнее, тринадцать часов после двенадцати с половиной дней работы. Люциус и его семья прибыли в Бельгию одними из последних. Заседание, на котором он заявит о своем праве войти в ковен, состоится вечером, и после него на напавшего на полноправного участника ковена ополчится почти сотня сильнейших магов планеты.       У Сафаревича осталось всего несколько часов на то, чтобы убить Абеларда Гриндевальда и тех, кто имел право возродить его род — Люциуса Малфоя и его наследника Драко.