Теперь Мелли

      Легко ли ехать на собственные похороны? Если кто-нибудь задаст подобный вопрос, я не смогу ответить. Легко, потому что не веришь. И нелегко, потому что в голове тяжелыми дождевыми тучами, совсем как за окном автобуса, нависают страшные мысли. А что, если, а как, а вдруг… А вдруг приедешь и обнаружишь себя в гробу, потому что тебя попросту затянет, все окажется сном, и на самом деле ты был неприкаянным призраком, которому новая жизнь примерещилась.       Это значит, не сможешь поговорить с родными. Не сможешь обнять и утешить. Не сможешь просто сказать: “Держитесь! Я живу, просто в другом месте”.       Сколько раз можно ущипнуть себя за руку? Сколько раз одернуть в мыслях? Сколько раз сосчитать дождевые дорожки по пыльному стеклу? Бессчетно.       Я добралась до Риасса впритык, большие вокзальные часы показывали второй час дня. Проливной дождь утих. Но это недолгое затишье, потому что облака вновь чернели, наслаиваясь друг на друга, словно собирали в небесах замысловатые горы и башни.       Пока ехала, думала, лучше пойду домой. Но судя по времени, вряд ли кого на вилле, кроме слуг, найду. Может, это к лучшему. Если выгляжу не как Мия, то кто бы пустил меня на частную территорию?       Жители Риасса отнеслись к расспросам, как добраться до нужного места, доброжелательнее, чем это было в Митласе. Неудивительно, Митлас – столица, а в больших городах все куда-то торопятся и бегут. В приморском Риассе жизнь, наоборот, нетороплива, здесь любой прохожий с радостью поможет и за ручку доведет.       Раньше я не часто путешествовала куда-то одна. Меня все время сопровождали братья или телохранители. А в общественном транспорте ездила, может быть, раз или два, и то из любопытства. Хорошо, что это было, и мне не понадобилось то самое “доведение за ручку”. Я все смогла сама. Даже нашла недорогой магазин, где купила черный плащ-балахон, который скрыл белизну медицинского халата.       Так что через полчаса я пробиралась по густым кладбищенским зарослям. Не самое приятное занятие, потому что все время мерещились какие-то тени, слышались непонятные шорохи, не раз и не два, мне казалось, я вижу темных сгорбленных людей возле могил. Собравшаяся на ветках вода попадала за шиворот, и, зябко передергиваясь, я жалела, что не нашла плаща с капюшоном. А про зонт вообще не подумала.       Шла я по черному ходу, но назвать это так можно было с натяжкой. Здесь была часть старинного кладбища, которая заросла кустарником и травой, превращаясь во что-то непролазное. Все давно заброшено, а тропинки среди покосившихся крестов и кривых оградок угадываются едва-едва. Деревья настолько близко подступили к дорожкам, что ветви царапают руки-плечи, цепляют волосы. Это вдобавок к пригоршням холодной воды.       После так называемого черного хода кладбище расширяется, переходя в более современную и ухоженную территорию. Вряд ли кто, кроме местных, знает, что можно зайти вот так. И вряд ли бы кто шел именно этим путем. Но мне пришлось.       Я не собиралась пробираться незамеченной. Кто бы меня вообще узнал в неизвестной толстушке? Просто главный вход сегодня охраняли – посетителей разворачивали, несмотря на то что кладбище общественное место. Видимо, родители, насмотревшись на суету и наслушавшись журналистов, решили хотя бы похороны провести в кругу семьи.       Старое кладбище и современное разделяла полоса каменной кладки с арочными железными воротами. Пройдя ворота, я как раз ступила на плиточную дорогу, когда услышала звуки шагов и голоса.       – Здесь нет камер.       Я вздрогнула и, не осознавая своих действий, быстро скользнула с дорожки в кусты. Только затаившись за широким деревом, поняла, что про камеры сказал Даниэль. Это его голос.       – Кто отвечает за этот участок? – спросил Даниэль. Говорил он достаточно громко и зло, в отличие собеседников.       Я присела и чуть-чуть выглянула. Под руками заскользила почва с редкими пучками травы, но я уже не обращала внимания на грязь и сырость. Терять нечего. Толстая, мокрая, с растрепавшимися из хвостика лохмами, в непонятном балахоне с розовым рюкзаком за плечами – какое зрелище я из себя представляла?       Из-за поворота показалось несколько человек в черном. В высокой фигуре с темными волосами я сразу узнала брата. Вместе с ним шли двое служащих в униформе и четверо охранников, среди которых я вспомнила только мистера Рика. У Даниэля так же, как и у меня не было зонта. Он попал под дождь раньше – длинная челка мокрыми прядями прилипла ко лбу, а тонкая водолазка облепила талию.       – Почему здесь нет камер? – спросил Даниэль у служащих.       – Мы не думали, что…       – Вам платят, чтобы вы думали и делали!       Даниэль повернулся к одному из охранников и что-то негромко ему сказал. Тот приложил руку к уху, где виднелся наушник, передавая приказ.       – Вы останетесь здесь, – Даниэль кивнул двоим, служащему и охраннику Рику, – до установки. Появятся журналисты, сразу гнать в шею. Если посторонние…       Я вжалась в землю, пытаясь скрыть даже макушку головы. Хорошо, успела пройти – брат так серьезно перекрыл входы-выходы, что стало даже страшно. Думала, вот сейчас он скажет, чтобы и посторонних гнали в шею, как журналистов, но Даниэль задумчиво посмотрел на мистера Рика и продолжил:       – Если просто посторонние, то можно пропустить. Обо всем сразу докладывайте, – в голосе Даниэля проявилась усталость.       Я невольно приподнялась, чтобы снова увидеть брата, посмотреть ему в лицо. Только сейчас, приглядевшись, увидела, как Даниэль осунулся. Щеки впали, а под глазами залегли тени. Да и сами глаза как будто потускнели, цвет радужки стал ближе к человеческому серому.       Раньше его глаза светились серебристым, иногда настолько сильно, что, казалось, рентгеном просвечивают все мысли и чувства. Я знала, это не так, но все равно часто отводила взгляд, чтобы не встречаться с серебристыми нечеловечески пронзительными глазами.       Это свечение аринта, той самой энергии, что открыл мой прапрадед, и что полностью изменила нашу жизнь. Даниэль всегда был сильнее в этом плане. Если у меня или, к примеру, Паулы аринт пропал в младенчестве, как и у семидесяти процентов населения, то у Даниэля с каждым годом энергия развивалась сильнее. Поэтому никто не удивился, когда его приняли без экзаменов на факультет ищеек в Академию “ЭнерАри”, хотя брат на тот момент все еще учился в школе.       Сейчас аринт светился слишком слабо, если только я не принимала легкий туман от сырости после дождя за то самое свечение. Если бы не знала, что Даниэль сильный пользователь, то сейчас приняла бы брата за обычного человека. Почему аринт ушел? Из-за сильной усталости, стресса? Из-за всего, что произошло?       Сам виноват! Хотелось мерзко захихикать и даже выказать презрение к упавшим способностям, но вместо этого было очень больно. Слишком больно. Я не хотела вспоминать, как упала, и как Даниэль тянулся вслед за мной, чтобы поймать. Не успел. Я головой отсчитала все эти долбаные тридцать две ступеньки.       У Даниэля всего-то упала концентрация аринта в теле. А я расшиблась до смерти. Ну и кто из нас больший неудачник?       Даниэль и сопровождающие ушли. Перед воротами осталось двое, контролировать до установки камер, чтобы никто лишний не пробрался. Я тихонечко сползла ниже и продралась сквозь кусты все еще на четвереньках. Хорошо, на черном грязь практически не видна, по крайней мере, пока не подсохла серой коркой, что при такой погоде произойдет не скоро.       Ну да ладно, это я себя просто успокаиваю. На самом деле за все время ползания по кустам я извазюкалась, как свинья. Большая такая свинья.       Через пару минут я оказалась уже не в таком густом лесу – деревья росли реже, да и высокие заросли травы исчезли, сменившись ровно подстриженными газонами. Началась территория центрального кладбища. Свернув с боковой тропинки на более широкую, я неожиданно преградила путь группе людей. Сердце подпрыгнуло, когда обернувшись, я увидела перед собой маму. Вот оно. Даже искать не пришлось. Словно бы мир исполнил желание.       Передо мной стояла мама – худенькая, невысокая, с русыми чуть вьющимися волосами. Папа любит, когда у мамы длинные волосы, потому короткой длины у нее никогда не было. Обычно мама укладывала волосы красивыми локонами – она не собирала их в пучок и не переплетала сложными узорами на затылке, как другие благородные фармис. Сегодня же это был именно гладкий пучок, только возле виска вилась длинная седая прядь, которая каким-то образом выбилась из прически.       Раньше седой пряди не было. Мне хотелось потрогать эту прядь и спросить, когда она появилась. Что бы мама ответила? Наверно, я не хочу знать. Так же, как и видеть. Хочу только, чтобы родное лицо осветила широкая улыбка и знакомые морщинки собрались в уголках глаз. На миг я опустила голову, чувствуя себя виноватой.       Но тут же снова посмотрела на маму – хотелось броситься вперед и обнять. Сказать:       “Ма, я Мия! Мия!”       Кричать это до тех пор, пока она не поймет и не примет обратно.       Куда девались прежняя логика и трезвость? Да я бы самой себе не поверила, не то, что незнакомке.       Я ничего не сказала и не прокричала. И не потому, что не хотела. Вместо слов из горла вырвались невнятные мычащие звуки, словно бы дар речи в одно мгновение пропал. Ужас сковал тело, и, казалось, через много-много времени я выдавила хрипло-придушенное:       – С-сегодня… дождь.       Нет, не разучилась. Я могу говорить! Любые другие слова, только не “мама” своей маме. И скорее всего, не “папа” своему отцу. Подозреваю, точно так же я не могу рассказать родителям о перерождении. Горло тут же перехватывает, и я задыхаюсь. Такова цена, да?       Мама была в окружении охранников, за руку ее поддерживала Паула. Папа где-то задержался – возможно, так же, как Даниэль, решал насущные вопросы. Все это я заметила не с первого и не со второго взгляда, а лишь когда стоящие напротив меня люди отмерли и задвигались.       Охранники выдвинулись вперед, загораживая маму, а Паула торопливо произнесла:       – Мамочка, не смотри. Она сумасшедшая! Грязная попрошайка!       – Паула, – попросила мама тихо, – не выражайся.       Сестра сжала губы, но молчала буквально секунду, тут же взвизгнув на охранников:       – Что вы стоите, как придурки? Прогоните ее скорее! Она же сумасшедшая.       Я слишком хорошо знала характер сестры и не раз видела такое ее отношение к другим людям. Моя сестра ездила в школу с водителем на шикарном Блюз-марисс, хотя там было пять минут неспешным ходом – красовалась перед одноклассниками. И даже желание пройтись со мной и братьями, болтая по пути обо всем на свете, ни разу не пересилило ежеутренний ритуал.       Раньше такое поведение никак не задевало, потому что мы дочери одной семьи. А своей семьей Асилькаре можно только гордиться. Теперь я вхожу в число “других”. И про меня можно сказать – “грязная попрошайка”!       Я не успела обозвать сестру в отместку, когда один из охранников сказал:       – Мисс, вам лучше уйти.       Как же его зовут? Точно, Дерти. Тот, кого я знала уже несколько лет, и кто всегда относился ко мне с теплотой. Он остался верен себе – настороже, но вежлив с незнакомцами. В отличие от Дерти другие охранники смотрели с угрозой, но раз никто из них до сих пор не вывернул мне руки, значит, я казалась недостаточно сумасшедшей или опасной.       – Извините, – я отступила в сторону.       Когда мама и сопровождающие проходили мимо, я снова попыталась сказать: “Я Мия!” И снова вышло только мычание. На этот раз громче, как будто боги наказывали за упрямство. Несколько охранников сразу сместились в сторону, перекрывая мне вид.       – Фармис Асиль-Марино, пожалуйста, не смотрите, – сказал один из них, когда мама обернулась, чтобы бросить мне короткий взгляд.       Паула громко фыркнула и начала уговаривать маму, как маленького ребенка:       – Мамочка, пошли. Пойдем. Потихоньку. Все хорошо. Не смотри на всяких сумасшедших.       Потом Паула повернулась к охранникам:       – Вышвырните ее, наконец!       Я поспешила отойти как можно дальше. Нет, вру – побежала! И остановилась через несколько метров. Охранники за мной не последовали. Я стояла позади, глядя на удаляющиеся спины, и с трудом подавляла комок в горле. Больно и унизительно. По щеке поползла первая редкая капля, потом – вторая. Хлынул дождь. За ним я так и не поняла, плачу или нет.       На церемонию я опоздала. Спешить на такое, как минимум, странно. Впрочем, все это уже неважно. Что я могла увидеть и почувствовать, когда погрузилась словно бы в лед? Замерзшая во льду рыба без чувств и эмоций. Хотя, какие такие чувства у рыбы?       Я поднялась к большому дубу, росшему на возвышенности. Это была отличная возможность укрыться от проливного дождя и наблюдать за ситуацией издалека. Как показала практика, не очень-то это и помогло не промокнуть, однако всю церемонию я видела отлично. Далекие черные фигуры в сырой серой пелене казались особенно скорбными. Я ничего не могла со всем этим поделать. Не сказать, не успокоить. И даже не обнять, молчаливо поддерживая.       На похороны собралась вся семья, не только моя – Асиль-Марино, но и Асиль-Нери, Асиль-Серра, и впереди всех, конечно же, главная ветвь Асилькаре во главе с дедушкой Вистаном. Я увидела также деловых партнеров семьи, некоторых узнавала, некоторых – нет. Когда церемония подходила к концу, закаменевший статуей Даниэль вдруг как будто ожил и посмотрел в мою сторону. Нас разделяло расстояние, но, тем не менее, мы встретились взглядами. В его глазах мелькнула надежда. Наверно, мне только показалось. Как можно что-то разглядеть через бесконечный дождь и холод, что окутывал нас коконом?       Через мгновение Даниэль пошел в мою сторону. Паула дернулась вслед, но он ее остановил. Я наблюдала, как брат идет, как потихоньку поднимается, направляясь к моему дубу. Раньше Даниэль отказался от зонта, который ему протягивали, потому дождь полностью его промочил. Я подумала, что после такого очень легко подхватить воспаление легких. Про себя, промокшую насквозь, в тот момент даже мысли не мелькнуло.       В паре метров Даниэль остановился, вглядываясь. Я осмотрелась. Может, рядом есть кто-то еще, и он идет к этому человеку? Нет. Я была одна. Тогда зачем идти ко мне? Прогнать? Я шагнула назад. Потом еще раз и еще. А потом, развернувшись, быстрым шагом пошла прочь от приближающегося Даниэля. Сильный ветер подхватил полы плаща, пробрался внутрь одежды, выхолаживая еще сильнее.       Я спустилась с противоположной стороны холма, когда позади окликнули:       – Мия!       Я запнулась и чуть ли не кувырком полетела в грязь. Когда поднималась, Даниэль уже был рядом. Я медленно обернулась. Кого он назвал Мией? Меня? Очень смешно. Это дождливая серость разъела его глаза, чтобы он разглядел Мию в грязной промокшей толстушке. Я даже подтвердить ничего не могла. И, если честно, меньше всего хотела признаваться именно Даниэлю.       Если бы Даниэль не отказался от зонта, то сейчас не стоял бы передо мной, как мокрый щенок под водопроводным краном. Черные волосы сосульками прилипли ко лбу, вода стекала с бровей, с ресниц, ручейками обрисовывала скулы, чтобы потоком обрушиться вниз, еще сильнее смачивая и без того промокшую одежду. Водолазка как вторая кожа вырисовала красивые линии тела.       Мы снова встретились взглядами, но теперь на совсем небольшом расстоянии друг от друга. И я сразу почувствовала себя маленьким толстым гномом, потому что пришлось поднять голову. На мгновение брат прикрыл глаза, свел брови, от чего на лбу сложились складки, потом вздохнул и помотал головой.       – Извините, обознался.       Я не ответила, только закусила губы.       Как он мог даже на миг обознаться? Но это как-то примирило с тем, что произошло раньше, когда мама прошла мимо, а Паула обругала.       Когда смотрела в обычного цвета глаза Даниэля, чувствовала, как внутри все сжимается. Почему? Почему глаза больше не светятся? Зачем эта серость? Неужели я скучаю по яркому свету в его глазах? Как это возможно… после всего…       – Я… М-мелли… Амелия Торосса.       Я назвалась. Чтобы доказать свое существование?       Только через мгновение подумала, это звучит как предложение к дальнейшей беседе. Будто хочу познакомиться. Даниэль нахмурился. Злится? Ему неприятно, что незнакомая толстуха заговорила и представилась? Я не знала, ненавижу ли его за это. И вообще за все. В чувствах царил полный сумбур. Мне надо принять, что нам всем больше не по пути. Я не могу сказать, а они не могут узнать.       Надо отпустить прошлое. Теперь у меня новая жизнь.       Но как я могу? Как могу?       – Вам надо переодеться, мистер, – сказала я Даниэлю как можно холоднее, – а то простудитесь.       Я развернулась и пошла к выходу с кладбища, уже не торопясь. Даниэль остался стоять на месте. Я чувствовала это, даже не оборачиваясь. Лишь через несколько минут ходьбы на меня нахлынуло осознание. Это правда. Последние три дня, как очнулась, я жила, двигалась, говорила, словно во сне. Словно это и не совсем я. Я не могла принять случившееся. А сейчас… сейчас завыла, падая коленями в размокшую грязь и поднимая лицо к непрекращающемуся дождю.       Я не могла больше держать эту чудовищную боль внутри, и она выходила с воем. Что поделать, если камни давят, и, кажется, скоро перестанешь дышать – воздуха не хватает. А вместе с воем камни разрушались по крупицам, смываясь очищающим дождем.       Все неважно. Все в прошлом.       Мии Фар Асиль-Марино больше не существует. Сегодня ее похоронили.       Я должна принять.       Я принимаю.       – Мия! Почему он, почему не я?       – Моя принцесса…