Теперь Мелли

      Не знаю, сколько плакала, но в момент, когда осознала себя сидящей в луже посреди дороги, слёз практически не осталось. Я хрипела, как заевшее колесо. Вот она несправедливость – вокруг льёт дождь, а мое тело покинули последние капли влаги. Всё высохло, и скукожилась.       Надо встать и идти. Встать…       Когда поднималась, голову повело, и я вновь упала, опершись в грязную воду не только коленками, но и руками. Рассыпавшиеся из хвостика волосы занавесили лицо мокрой пеленой. Журналистам, столпившимся у ворот кладбища, точно бы понравилось. Толстуха рыдает в грязи – чем не картинка для взрывного заголовка? Их не пустили на церемонию, а тут можно разнообразить статью хоть чем-то. Хорошо, что я ушла.       Какие странные мысли лезут в голову. О чем я думаю? Не о скорейшем возвращении в Митлас, и даже не о сухости и тепле, а про дурацкие статьи, которые совсем скоро появятся в газетах и на электронных порталах.       Кто-то аккуратно подхватил меня под локоть и потянул вверх. К тому моменту я очень плохо соображала. Мне показалось, это Даниэль. Но как я могла быть уверена, если обстановка вокруг расплылась в сплошное пятно, а логика укатила на каникулы, позволив эмоциям возобладать. Да и зачем Даниэлю идти за незнакомкой и помогать?       Когда очнулась в больнице, была уверена, что мне помог случайный прохожий. И все повторилось – новая палата, новые поиски обуви и одежды. Только теперь было уже не раннее утро, а поздний вечер. Все только для того, чтобы незаметно выбраться и вернуться в Митлас. Я ставила перед собой небольшие понятные цели. Это ведь логично – вернуться туда, где должна быть Амелия Торосса после сотрясения головного мозга. Ни о чем другом думать просто не нужно.       Мои вещи убрали недалеко – я обнаружила плащ и рюкзак в небольшом напольном шкафу. Меня успели переодеть в больничную пижаму, так что там же я обнаружила свой порядком замызганный медицинский халат. За время пока искалась по палате, никто так и не зашел. Предоставили самой себе, посчитав мое состояние не слишком серьезным? Тем лучше. Проще уйти.       Посетив отдельную уборную и уже накидывая перед выходом рюкзак на плечи, я запоздало поняла – моя палата дорогая. И кажется, мне знаком ее общий концепт-дизайн. Белые стены, панельные вставки ненавязчивого оливкового оттенка, широкое во всю стену окно, сейчас перекрытое жалюзи.       Я будто наяву увидела вид из этого окна – много высоких деревьев, вытянутый эллипсом пруд, который наполовину огибает здание больницы; набережная, выложенная цветными камнями; клумбы с флоксами и гардениями. А еще, плавучие островки с беседками в центре воды. По вечерам вдоль дорожек загораются огни. Очень красиво. Особенно зимой, когда падают искристые снежинки и, вспыхивая на свету золотом, ложатся снежными шапками на круглые верхушки стеклянных фонарей.       Я подошла к окну и осторожно раздвинула полоски жалюзи. Вздохнула.       Что я там говорила про новую больницу? Больница оказалась отнюдь не новой, в том смысле, что именно в нее я ходила с детства. Точнее меня сюда возили по малейшим незначительным поводам к семейному врачу. Ну и по серьезным поводам тоже. Помню, в семь я подхватила сильнейший грипп и провела в подобной палате с видом на набережную и плавучие острова больше месяца. А в двенадцать…       С чем попала в двенадцать, забылось. Зато я отчетливо помнила, как желала хотя бы разок провести вечер на плавучем островке, спрятавшись ото всех, особенно от настойчивого врача. Чтобы никто не знал – это было бы моим маленьким тайным приключением. Я бы провела вечер, булькая ногами в воде и наблюдая за сиянием золотых фонарей.       И это случилось. Но совсем не в одиночестве. На остров меня привел Даниэль. Он вернулся поздним вечером, когда закончилось время для посещений, и, заглянув в палату, хитро подмигнул.       – У меня сюрприз, – сказал он тогда. – Выходи. Только тихо. И обувь надень!       Сюрприз удался. На острове, куда привел брат, все было подготовлено к чаепитию – на столике стоял чайный сервиз, а на фарфоровом блюдце лежало маленькое пирожное с белковым кремом и клубникой. Пирожное специально для меня из только что открывшегося кафе на набережной.       Чай мы пили в итоге вместе с Даниэлем. И на фонари смотрели тоже вместе с ним. Болтали и смеялись. Булькали ногами в воде, когда, спустившись от беседки, присели на краю берега. А потом Даниэлю попало от отца, потому что больные не едят пирожные и не бултыхаются в холодном ночном пруду. Но это было уже потом.       Я одернула себя. Хватит вспоминать ненужное. Аландер Торосса, наверно, с ума сходит, потеряв дочь, а я тут прохлаждаюсь. Хорошо, что телефона с собой нет – не нужно срочно искать оправдание бегству, и есть время, чтобы выдумать причину. А какой может быть причина? Что бы такое выдумать?       Из палаты я пошла прямо к выходу, отлично зная весь путь – чем увереннее делаешь, тем легче пройти. Я переживала, что меня задержат, попросят денег за лечение, которого, по сути, не было. Но я же лежала в шикарной вип-палате! Не бесплатно. На моей сегодняшней карте осталось немного денег, и это слишком стыдно. Позже попрошу Аландера уладить счет.       Я не оглядывалась по сторонам, шла широким шагом, потому, когда услышала от приемной стойки возле выхода голос Даниэля, чуть не полетела носом в ковер. Затормозила, развернулась и так же уверенно пошла обратно.       Я мазнула по стойке одним быстрым взглядом. Даниэль разговаривал с медсестрой, заполняя бланки. Брат не смотрел ни в мою сторону, ни в сторону выхода, я успела бы проскочить, но снова разворачиваться было поздно. Двери на входе раздвинулись, и в приемный покой влетела Паула. Ее волосы развевались от быстрой ходьбы, сумочка летела вслед, не поспевая за хозяйкой. Сестра сменила черный костюм на платье более светлого оттенка.       – Даниэль, – завизжала она вдруг. – Почему ты помогаешь какой-то жирдяйке?       Жирдяйка – это она обо мне? Я отступила в коридор, спрятавшись за углом.       – Вас сфотографировали! Как ты мог! Это же позор. Такие фото.       Даниэль передал покрасневшей от смущения медсестре заполненные бланки. Только после этого развернулся к Пауле.       – Зачем кричишь?       – Но вас сфотографировали, – громким шепотом поведала Паула, и ее лицо сморщилось.       – Меня в первый раз сфотографировали?       – Н-но ты держал ее… и ты ушел…       – Паула! – Даниэль повысил голос. – Иди домой. Или ты хочешь пойти со мной? Тебя понести? Сделаем фото вдвоем для папарацци? Это будет выглядеть красивее?       Я не помнила такого напряжения между братом и сестрой. Отношения испортились позже? Или же я настолько невнимательна, что не замечала очевидного, как по отношению к Пауле, так и по отношению к Даниэлю с Анджеем? Именно поэтому все случилось так, как случилось.       Я увлеклась подслушиванием, когда нужно было ускользнуть. Нет, Даниэль с Паулой меня не заметили, но я встретилась с кем-то другим, слишком знакомым и неприятным.       Все происходило быстро. Я услышала диалог двух человек сзади по коридору и повернулась, потому что узнала мужской голос, мягкий до приторности. В следующий момент я уже столкнулось с мужчиной. Я не отступила вовремя, а он, отвлекшись на разговор с девушкой-пациенткой, задел меня.       От толчка я развернулась боком, ударилась спиной в стену. Сердце подскочило, и кровь зашумела где-то в ушах. Голова знакомо закружилась, к горлу подступила тошнота. Я закрыла рот, пытаясь загасить приступ рвоты.       Самое мерзкое, что могло произойти, это встреча с Мичелом Пелегри, нашим семейным врачом. Мне он никогда не нравился, сейчас же я отреагировала особенно остро. Возможно, из-за сильного запаха. От Мичела всегда пахло лимоном, словно он выливал на себя целый флакон дешевого освежителя для обуви.       Мичел укладывал волосы гелем – мне всегда казалось, его голову облизала какая-то очень ядовитая корова большим таким языком. Ядовитая, потому что иначе бы как прическа оставалась зализанной весь день. Сколько бы он ни бегал туда-сюда во время работы, ни одна волосинка не выбивалась.       Мичел повернулся. Лучше бы этого не делал! Столкнувшись со знакомым взглядом из-под низко опущенных тонких бровей, я почувствовала, как окружающий мир подернулся белесой дымкой. Я как будто потеряла зрение, и в темноте зашевелились невнятные силуэты.       Я двинулась подальше, нащупывая стену руками. Лишь бы не упасть!       Мичел скривился. Я плохо это различила, но по голосу трудно было ошибиться в неприязни.       – Мисс, вы загораживаете собой весь коридор. Из-за вас трудно пройти.       Девушка-пациентка захихикала.       – О, это же она! Даниэль! – донесся голос Паулы.       Почему они все здесь собрались?! Мне становилось хуже. Ноги подкосились.       Да что ж это такое! Я заболела падучкой? Тошнотной падучкой. Или как там эта болезнь называется?       Все уплывало в черноту. В последний момент я вдохнула легкий аромат зеленого чая с горьковатыми нотками и улыбнулась. Запах, который использует Даниель, иной, не сравнить с лимоном. Мне впервые стало очень спокойно. Вопреки логике.       Я открыла глаза в палате, что показалось привычным – сколько раз уже после переселения я просыпалась, тупо глядя в белый потолок и принюхиваясь, как последний эфироман, к смешанным запахам антисептиков? Чего совсем не ожидала, так это того, что проснусь через несколько дней. После обморока у меня началась лихорадка, температура подскочила под сорок. Можно сказать, я подняла дождливый подарочек.       Даниэль каким-то образом – одно, что знал только мое имя – нашел Аландера Тороссу, потому отец сопровождал меня всю болезнь, покидая палату лишь изредка. Жил и работал рядом, деловые встречи проводя онлайн. По поручениям бегал секретарь. Спал Аландер на диване и по малейшему моему чиху звал врачей. Новый папа хотел перевести меня обратно в больницу Митласа, но я долго не приходила в себя, и он оставил все, как есть.       Когда очнулась, во всем теле была слабость. Жить не хотелось, я просто смотрела в окно невидящими глазами и мечтала умереть. Навсегда. Что еще я могу сделать? Жить жизнью толстушки Амелии? А вдруг она жива, и я вытесняю из тела ее душу? Как мерзкая захватчица.       Мерзкая, мерзкая Мия. Даже умереть нормально не можешь!       Прошло лишь несколько дней, а Аландер Торосса сморщился, как дед – кажется, словно и лысина поблекла. Нет, своей округлости он не потерял и все так же был колобком, но жизнерадостность испарилась, словно утренний туман. Белки глаз покраснели, под глазами залегли черные тени. Кажется, я видела подобное же осунувшееся лицо у Даниэля. Только это и могу – расстраивать своих близких.       Аландер подбадривал необычным способом. Рассказывал, что скоро – ну вот очень скоро! – определенно отхватит контракт с “Ас-Аринт”. Тогда мы будем просто купаться в роскоши, переедем на морское побережье и купим там небольшой дворец, как у Асиль-Марино. Даже в таких обыденных разговорах меня преследовало прошлое.       Однажды я не выдержала:       – Хватит про Асиль!       Аландер на это хохотнул и ответил:       – Мне повезло больше.       Он радовался, что Амелия жива, в отличие от Мии. Одного не знал – все как раз наоборот. Хорошо, что после этого перестал упоминать контракты с “Ас-Аринт”. Да и вообще стал больше рассказывать о том, как мы жили раньше, когда мама была еще жива. На этот раз историй вспомнил гораздо больше.       Ушла ли душа Амелии? Я спрашивала себя, спрашивала ее. Думала, вдруг отзовется. Тогда спрошу, что делать дальше. Казалось, в этот момент жизни никто не может быть роднее, чем она. Но все было бесполезно. Я оставалась одна.       – Давай Мандаринку привезу, – предложил папа на третий день.       Наверно, устал смотреть, как я считаю все подряд – листья на дереве за окном, фрукты в вазе и горошинки на платье заглянувшей в конце смены медсестры. Я не развлекалась, совсем нет. Я хотела получить нечетное количество. Тогда буду жить. Разрешу себе жить. А пока что я просто подсчитывала и наблюдала, как от сильных порывов ветра ветви ударяют по стеклу и капли дождя прочерчивают серебристые дорожки. Погода никак не налаживалась.       – Не надо мандаринов, – сказала я Аландеру. – Я не люблю мандарины.       Тишина, сопровождавшая нас все утро, стала еще тяжелее.       На четвертый день, как я проснулась, все еще шел дождь, но уже не такой сильный, как раньше. Аландер решился оставить меня одну и уехал в столицу – акционеры требовали его присутствия на совещании. Я только кивнула, когда папа поинтересовался, справлюсь ли одна, не убегу ли снова. Странно, он до сих пор не спросил, что же случилось, и почему я сделала то, что сделала.       После завтрака я присела на подоконник, наблюдая за трепещущими в дождливом мареве желтыми фонариками. Круглыми желтыми фонариками, похожими на мандарины.       – Мандарин, – подумала я, – это же кот. У Мелли…       Вот почему Аландер долго молчал. Я опять забыла про Мандаринку.       Сколько помню, всегда хотела много кошек, но из-за аллергии родители запретили об этом думать. Потому у меня появился Мистер Кот. В детстве запас аринта неиссякаем, неизведанная до конца энергия настолько пластична, что невозможное станет возможным, и большой Мистер Кот превратится в реального.       Ну как реального – Мистер Кот был полупрозрачным, но его все видели и ощущали при прикосновении, как что-то более плотное, чем воздух. При взрослении аринт исчез, и Мистер Кот стал просто воображаемым. Но я все равно каждый раз звала его к чаю.       Аринт исчезает не у всех. У кого-то остается, и этот человек видит или совершает необычное – то, что выходит за рамки обычной логики и научных знаний. У Амелии аринт остался, только я до сих пор не услышала от ее отца упоминаний о талантах дочери. По какому пути она решила пойти – пути Мистика, Ищейки? Или оставшаяся энергия слишком мала для подобного выбора? Впрочем, какое мне сейчас до этого дело.       За неспешными мыслями про котиков и аринт я не сразу заметила, как выглянуло солнце. Впервые за много дней серое небо раскололось, пропуская яркие теплые лучи. И вместе с этими лучами рядом со мной на подоконнике, словно испаряющаяся после дождя влага, заклубился серебристый туман. Медленно вырисовались силуэты пушистых лап, хвоста, длинных усов и цилиндра. По мере появления отдельные детали собрались в единое целое.       Через несколько секунд огромный черный котище, примостившись напротив, подмигнул зеленым глазом. В этот раз он был явственнее, чем в детстве. Я растерянно на него уставилась. Та же ухмылка, та же поза – нога на ногу. И я уже знаю, что выдуманный мурлыка будет делать следом.       – Мистер Кот…       Кот отложил цилиндр, в лапах образовалась чашка, куда насыпалась сама собой коричневая заварка. Чайник завис в воздухе и налил в эту чашку горячей воды. Мистер Кот хлебнул чаю и зажмурился, на пушистой мордахе расплылась улыбка.       Мистер Кот промурчал:       – Не жить самое простое решение.       Я смотрела во все глаза, а он повторил, растягивая по слогам:       – Про-сто-е!       – Я… Я никогда не принимаю простых решений. Ты же знаешь!       – … чЯю? – спросил мистер Кот, расплываясь в новой удовлетворенной улыбке.       Воздушный чайник забулькал, наливая вторую чашку.       Я захихикала:       – Чяю-мяу.       Чай это хорошо. Но еще лучше, если он будет настоящим.       В моей палате была оборудована кухня. Нашлись два стула, кружки и чайник, но вот вода как назло закончилась. Наливать из-под крана в уборной я не хотела. В коридоре рядом с приемным покоем стоят диспенсеры с питьевой водой такие же, как в моей палате, так что можно набрать воды там, если она еще осталась.       Я смогу не только вскипятить чаю, но и съесть, наконец-то, свой обед. На кухонном столе стоял поднос с первым и вторым блюдом – только увидев, я вспомнила, как в палату занесли еду, и я отвлеченно кивнула. Настолько погрузилась в мысли, что даже некоторое время спустя не почувствовала голода.       В коридоре царила послеобеденная тишина. Я огляделась и пошла к диспенсерам с чайником в руках. На полпути дорогу преградила девушка. Светлые прямые волосы, голубые глаза и яблочки-щечки – лицо, которое не могло быть менее знакомо, когда почти каждый день на протяжении шестнадцати лет видишь его в зеркале.       Мия фар Асиль-Марино. Или я. Прошлая я.       Прошлая я преградила дорогу. Сверху четче, снизу прозрачнее – ноги словно растворялись в ковре.       Яркий день, вдалеке из приемного покоя слышны голоса, а вокруг меня холод. Чайник повалился на пол, но мягкий ворс загасил звук падения. Я никого не переполошила, чего нельзя было сказать обо мне самой. Коленки подогнулись и дрожали. Хорошо, хотя бы в обморок не упала, а то мне это раз плюнуть.       Почему я вижу себя, как призрака? Я это вообще я? Дурные мысли закрутились новым бесконечным витком вопросов.       Призрачная Мия приложила палец к губам, и указала мне за спину. Я резко развернулась и шагнула в сторону, стараясь избежать опасности. Сзади никого не было. Мия скользнула мимо и, растворившись, струйкой дыма мелькнула впереди, образовавшись новым уже более призрачным силуэтом напротив следующего поворота.       Я пошла следом.       “Это проделки аринта”, – поняла я, чуть успокоившись.       Характерное серебристое свечение подсказало ответ. Неизведанная энергия внутри по какой-то причине взбунтовалась, и показала прошлую меня. Аринт вел, сообразно своим целям. Или это вело подсознание.       Мия застыла возле двери, за которой была лестница и черный ход на внутреннюю автостоянку. Через этот ход мы с Даниэлем когда-то сбежали, чтобы посидеть на плавучем островке. Я знала, мне не следует открывать дверь. Я медленно взялась за ручку. Резкий запах цитрусовых шибанул так сильно, что я пошатнулась и в следующий момент почувствовала, как под чьей-то тяжестью распахивается дверь.       Медсестра, судя по белому халату, повисла на той стороне двери, пытаясь удержаться на ногах.       – По… чч…пе, – бормотала она. – Жж-у…       Со следующим неразборчивым “п-хе” она выплюнула красные сгустки прямо мне в лицо. Я отступила. Медсестра шагнула, тут же начала заваливаться в мою сторону, и в следующий момент мы вместе рухнули на пол. Крик застрял в горле. Дрожащими пальцами я нащупала длинный посторонний предмет, торчащий из спины женщины. По рукам потекло сырое.       – Жж-у-ки, – прохрипела медсестра, наваливаясь сильнее. Голос звучал возле самого уха. – жжу-ки… иг-а-кха..       Женщина вздохнула и затихла, и тогда я закричала.