коснуться тебя

1

Февраль. 24-е число. 2005 год.

Папа собирал вещи, пока я лежал с закрытыми глазами, успешно изображая спящего, не ведающего взрослых проблем, ребёнка. Отец шуршал пятками по полу, негромко шмыгал носом, словно простуженный, и, наверняка, был уверен, что я крепко сплю. Прошёл месяц после смерти Им Джихё — моей матери. По «факту», как любил выражаться дядя Ёнсу — старший брат моей мамы — Джихё не была мне матерью. «Биологической», — вставляла своё Юнхи, исправляя оплошность старшего брата. Кто был моей настоящей матерью я и вовсе не знал — отец никогда мне об этом не рассказывал, а я и не спрашивал — боялся, что мама об этом узнает и никогда со мной больше не заговорит. Я был неподвижен. Не спал, хотя глаза у меня и были плотно закрыты. С того дня, как ее не стало, я, впрочем, как и папа, сплю очень мало — не потому, что не хочу, а потому что так получается. Я вспоминаю её слова, улыбку и мягкий голос, которым она меня будила и собирала в детский сад. Вспоминаю её журчащий смех у газовой плиты при готовке, и крики при ссоре с бабушкой по телефону. Вспоминаю все те моменты, казавшиеся мне незначительными, скучными и самыми обычными, и меня одолевает обида. Обида за то, что время обошлось с нами слишком жестоко, отобрав самое ценное. За то, что… за то…за… …то, что она не боролась за жизнь. Не пыталась и не старалась остаться с нами подольше. За то, что она сдалась болезни слишком быстро — без боя. Папа шумел на кухне. Он делал еще много необычных вещей, пока я лежал в гостиной у створчатого окна, прислушиваясь к звукам его взаимодействия с домом — например, ставил на огонь чайник без воды или разговаривал с замыкавшим последнюю неделю водопроводным краном. У него пригорала яичница, которую он пытался приготовить на завтрак, и время от времени он что-то бормотал под нос, подолгу смотря в одну точку. А на утро, когда он пришёл будить меня, спустя три часа бесцельных передвижений по опустевшему дому, я не стал долго лежать в теплой постели. Почему-то я чувствовал, что отец собирается сделать что-то очень важное, и от этого мне было не по себе. Собравшись в тишине, я поспешил ухватиться за папину руку, пока он не закроет дверь. На улице было по-утреннему прохладно. Автобусы в такой час ездили редко и нам пришлось ждать еще несколько минут такси, куда папа загрузил собранные бессонной ночью вещи. Я смотрел в замызганное окно, на свое и папино отражение, пока на фоне проносились блочные дома с деревянными каркасами, широкие террасы, узловатые, сгорбленные будто от усталости, деревья и облака. На вокзале было шумно и людно. Мужчины, женщины, старики и дети — все носились с чемоданами из стороны в сторону, что-то громко крича и проговаривая. Отец не торопился — он смотрел на две тонкие бумаги с цифрами, и постоянно хмурился. Билеты были другими, не такими, которые я видел раньше. Однажды мы ездили в Кванджу на поезде, поэтому для меня это не было в новинку, когда отец провел меня в купе и оставил одного. Когда он вернулся, его лицо хмурилось больше, словно там, откуда он пришёл, людей насильно кормили кислым лимоном или того хуже — протухшим яйцом. Я внимательно смотрел на его потускневшие глаза и никак не мог решиться спросить, куда мы направляемся — все так же боялся, что отец вот-вот рухнет от усталости и раскрошится на мелкие осколки. Всю дорогу мы медленно тащились в вагоне третьего класса, и отец сидел напротив меня. На нем было поношенное серое пальто, черная, потёртая временем, шляпа и старые изношенные туфли. Склонив голову набок, он смотрел в окно, и губы его медленно шевелились, словно он беззвучно говорил с самим собой; время от времени он прикладывал к уголку глаз согнутые пальцы, смахивая суставами мелкие слезы. Почувствовав жжение под рёбрами, я схватил его теплую ладонь и сжал ее. Стало ненамного легче. Как только мы вышли из вагона, он постарался стряхнуть с себя мрачное настроение, криво улыбнулся и крепко сжал мою руку в ответ. В этот раз папа не стал брать машину, одиноко поджидавшую пассажиров у выхода из вокзала, а направился по широкой улице пешком, и, пытаясь развлечь меня, показывал мне особенности высоких домов, мимо которых мы проходили. Мостовая под ногами то вздымалась, то опускалась, в голове всё еще отдавался грохот валов близлежащего моря, а в ушах стоял плотный людской гул. Я порядком устал и еле волочил ноги. Отец не переставал озабоченно поглядывать на меня, но не замедлял шагу. Пройдя половину пути, мы, наконец, остановились у невзрачного двухэтажного домика из серого кирпича, примыкающего к другому, точно такому же. В окнах его виднелись кремовые занавески, а надпись над дверью гласила: «ул. Хвесан, дом 54». Это был самый плюгавый дом на всей тихой улочке — только двери и окна были облицованы камнем. — Ну, вот мы и пришли, сынок, — заявил отец все тем же обманчиво-радушным тоном. — В ясную погоду отсюда открывается прелестный вид. Пусан — город старый, прокопченный многовековой историей, но вокруг чудесные места. Подойдя к двери, папа остановился: загорелый парень лет девятнадцати, стоя на коленях, рыхлил цветочную клумбу; завидев нас, он поднялся. Вид у него был задумчивый и флегматичный — впалые бледные щеки, черные лохматые волосы и большие очки с заляпанными стеклами, за которыми его карие глаза казались совсем крошечными. — Привет, Намджун. Опять копаешься в земле? — тепло спросил парнишку папа. И, слегка подтолкнув меня вперед, добавил: — Это мой сын. Чимин-и. Парень, которого папа назвал Намджуном, тупо уставился на меня ничего не выражающим взглядом. Позади дома был дворик с подтаявшим весенним снегом, по одну его сторону — старые поломанные запчасти от ржавой машины, по другую — груда серого шлака, спасительного средства от насекомых в доме, а по углам — железные столбики, к которым прикреплялись веревки для сушки белья. Наконец, Намджун прокашлялся: — Привет, малой. Я с растущим недоверием и легким недовольством на него уставился. Я всё еще не знал, кто он такой и почему знаком с моим отцом, отчего не мог полностью раскрепоститься, чтобы отнестись к нему хоть немного по-дружески благосклонно. Отец кивнул — в глазах его снова появились грусть, тревога и печаль; а Намджун, с легкой курточкой цвета болотной грязи, незатейливо протягивал мне свою широкую мозолистую руку, улыбаясь во весь рот. — Рад с тобой познакомиться, Чимин-щи. Можешь рассчитывать на меня, — и, поспешно глянув сквозь свои большие, запотевающие от горячего дыхания, очки в сторону папы, добавил: — Она уже ждёт тебя, — и прежде чем снова опуститься на колени перед своеобразной клумбой, Джун добавил, чтобы взбодрить вдруг поникшего отца, уже входившего со мной в дом: — Я там поставил для тебя твенджан (острый суп из тофу) на огонь. Помню, что ты его любишь. Откуда он знал, какую еду отец любит? И кто он вообще такой? Кто именно нас ждал? Эти вопросы крутились в моей голове пчелиным роем и постоянно норовились выскользнуть изо рта. Но, прикусив язык, я молча следовал за высокой и широкоплечей фигурой своего папы. Мы прошли через маленький узкий коридор и очутились на кухне, которая, судя по обстановке, служила также столовой: в ней стояла видавшая виды мебель выцветших цветов, стены были оклеены старыми обоями в кубик, на одной из них громко тикали деревянные часы. Мысли бились о стенку черепной коробки неугомонным мячиком. Я смотрел на папу в ожидании каких-либо объяснений, но получал лишь ободряющий ласковый взгляд. Мы остановились у накрытого стола, и папа кивком указал мне на свободный стульчик. Я послушно приземлился на самый краешек, и сидел, не шевелясь, еле осмеливаясь дышать в этом чужом и пропитанном пугающей неизвестностью пространстве. — Теперь это наш дом, — выдохнул он и увидев, что у меня округлились глаза и тут же задрожала губа, поспешно добавил: — Я прекрасно понимаю, что даже для такого большого мальчика страшно впервые очутиться в незнакомом доме с незнакомыми людьми. Но обожди, немного времени и ты их полюбишь. Встретишься со своей мамой. И даже дедушкой. Он очень интересный человек. Мамой? Неужели той самой, о которой говорил когда-то дядя Ёнсу? Биологической? У меня уже голова шла кругом от этой новости. И немного тошнило. Неприятный ком слизи, скопившийся в глотке, не давал нормально дышать и давил изнутри, словно я проглотил крупный камень. Меня вдруг заколотило. Нет, он, наверняка, шутит. Мама? Но ведь я её не знаю. А она не знает меня. Как я смогу звать её мамой? Я сидел как вкопанный и не мог понять, что происходит и почему папа привел меня сюда. К этим людям. Слегка улыбнувшись, отец тем временем продолжал: — Знаешь, что я тебе скажу: не будь к ней строг. Не было её вины в том, что ты её не знаешь. Ну-ну, постой, не спеши отрицать. Просто попытайся понять, сынок. Он хотел было добавить что-либо еще, но вдруг в комнату вошёл Намджун и подозвал его к себе. Отец, неестественно приподняв уголок губ, отошел в сторону, оставив меня со скапливающимися слезами на глазах и миллионами вопросов в голове, на которые никак не находились ответы. Всё виделось странным и неправильным. — Эй, малой, мать вчера приготовила поесть. Я недавно разогрел его, а ты отнеси наверх. Поздороваешься с дедушкой, заодно и мне поможешь. Руки у Намджуна были проворные, и за это время он не только успел достать облупившийся черный поднос овальной формы с выгравированной посредине розой, поставил на него чашку из ребристого белого фарфора в синий горошек, блюдечко с соевым соусом, три кусочка хлеба, рис, суп из тофу и столовые приборы. Эти приготовления удивили меня, и слегка охрипшим голосом я спросил: — Почему де… де…душка не спустится к столу с…сам? Отец тоже заинтересованно прислушался. Я не хотел отходить от него дальше чем на метр и подниматься на второй этаж: оставить его здесь, на первом этаже, казалось мне чем-то ужасным и опасным. Внутри все сжималось от одной лишь мысли, что он уйдет, пока я буду отвлечен незнакомым мне дедушкой и его злополучным обедом. Я до ужаса боялся, что он оставит меня одного с этими незнакомыми мне людьми, в этом ветхом доме. Поэтому я сильнее прижимал руки к груди, пытаясь удержать рвущееся наружу от волнения сердце, и пятился к стене, поближе к теплу единственного близкого мне человека. — Нет, дружок, он ест у себя в комнате, — Джун взял со стола поднос и протянул мне. — Сможешь донести? Вот лестница — прямо на второй этаж. Только смотри, не упади. Я со страхом, злобой и раздражением посмотрел на него, а затем — на отца. Я ждал, когда он подзовёт меня, как делал всегда перед уходом домой, возьмет мою ладонь в свою и уведёт обратно. В теплый и солнечный Тэгу. Но отец молчал, и спустя минуту ободряюще мне кивнул и хлопнул по плечу, как обычно делал, когда мне не хватало на что-либо смелости. Тяжело вдохнув холод неизвестности, и снова поймав твердый отцовский взгляд, красноречиво требующий выполнить указание, я забрал у Намджуна поднос. Держа его перед собой, как акробат на канатной веревке, держащий координационную палку, я стал неуверенно взбираться по деревянным узким ступеням лестницы с дорожкой из линолеума. Тусклый дневной свет еле проникал через высоко расположенное окно. На лестничном коридоре, напротив вделанной в стену полки с книгами, я увидел две двери. Подергал одну из них — заперта. До другой едва дотронулся — она тут же отворилась. Я вошел в маленькую комнату. В углу стояла кровать с покосившимся металлическим изголовьем: она была еще не прибрана, и потрепанное одеяло небрежно валялось на ней. Полотенце свешивалось с забрызганного умывальника. В нос мне ударил терпкий запах табачного дыма. Пожилой мужчина в дешевеньком грубошерстном свитере сидел у заржавевшего камина, весь вжавшись в старое мягкое кресло, и уверенно вчитывался в документы. Он был широкоплечий старик лет семидесяти, выше среднего роста, румяный, с копной черных волос. Белки его глаз были в желтых прожилках, зрачки — ясные, а сами глаза — чёрные, пронизывающие, не выцветшие, как у отца или матери, а живые. Однако самым примечательным в его лице был нос, не такой крупный, как у отца — это был прямой небольшой нос, слегка приплюснутый, с горбинкой, как у меня самого. Мы молча разглядывали друг друга. Я вышел из оцепенения и, представив себе, каким, наверняка, жалким и испуганным я выгляжу: бледный, заплаканный, усталый и обиженный, в черном костюмчике, купленном в магазине за дешево, один носок спустился, шнурки на ботинках развязаны, — покраснел. — Значит, ты и есть Чимин-и? — тон у него был сдержанный, но дружелюбный. — Да, — еле выдавил я из себя. — Хорошо доехал? Я кивнул. — Ты умеешь играть в шашки? — Нет. Он ободряюще и в то же время слегка снисходительно улыбнулся. — Ничего, со временем научишься, если будешь здесь жить. А насколько я понимаю, поэтому вы с отцом к нам и перебрались. — Что? Я не… Я не… останусь здесь, — тихо, но достаточно убедительно огрызнулся я. Жгучее чувство преданности, одиночества, волна жалости к самому себе захлестнули меня, когда я вспомнил свою родную мать. Настоящую мать, которая растила меня все эти восемь лет в заботе и тепле. Вдруг мне ужасно захотелось, чтобы этот старик понял мою утрату — посочувствовал мне: нестерпимо захотелось раскрыть ему свою душу. Знает ли он, что мать моя скончалась от туберкулеза кости, ужасной болезни, с невероятной быстротой сгубившей ей молодость? Едва ли. Но я хотел ему рассказать о ней. Хотел, чтобы он знал — у меня уже есть мать. Самая лучшая мать на всём белом свете. И ничто меня не переубедит. Оставаться здесь не было никакого основания. Другая мать мне не нужна. Но я так и не смог ничего выдавить: губы предательски онемели, отказываясь шевелиться, язык, лежащий на самом дне, как крот, никак не слушался, точно приросший к небу. Только глаза неустанно моргали, в одном ритме с загнанным сердцем, не давая слезам сорваться наружу. Дедушка усмехнулся и задумчиво почесывая нос, продолжал оглядывать меня с легкой иронической усмешкой и когда он заговорил, мне стало не по себе. Я готов был сорваться обратно к отцу и умолять его забрать меня домой. — Тебе лет шесть, да? — Вообще-то восемь. — Ты уже в таком возрасте, когда мальчики не должны плакать. Впрочем, надо признаться, ростом ты пока не вышел… Ну, а гулять любишь? — Когда мы летом ездили отдыхать в Кванджу я гулял по аллее Донсук с мамой. — Понятно. Тогда, завтра утром мы с тобой пройдемся по городу. Я вздрогнул. Снизу донёсся низкий голос отца, взывающий к столу и просящий поторопиться. Я взглянул на дедушку быстрым задумчивым взглядом, ища в его словах какой-то подвох — ведь не может же быть, чтобы первое знакомство прошло так необычно. Не увидев в нем ничего подозрительного, чтобы испугаться, я выбежал в коридор, готовый убраться из этого места. Лестница под ногами протестующе заскрипела. Спрыгнув с последней ступеньки, я с облегчением воззрился на отца и Намджуна. Молчание, внезапно воцарившееся вслед, указывало на то, что предметом разговора был я. Подобно большинству детей, выросших без сестер и братьев, я страдал болезненной застенчивостью. Поэтому, когда незнакомая, но невероятно красивая женщина, стоявшая у окна, пристально на меня посмотрела, я весь сжался и застыл, не зная, что делать дальше; но тут папа, слегка прихрамывая, подошёл ко мне, взял за руку, погрел её в своей и вдруг, нагнувшись, поцеловал меня в лоб. — Это теперь твоя новая семья. Тон у него был спокойный, но безрадостный, и как я опасался, грустный и подавленный. Не надо плакать, твердил я себе, но очень уж трудно было удержаться, особенно когда колючий взгляд женщины у окна вдруг смягчился, и она, пройдя несколько небольших шагов, разделявших меня и её, тоже нагнулась и поцеловала меня — неуклюже, но от всей души. Я сжался в один напряженный комок и отвернулся. Я не хотел, чтобы она меня целовала. Не хотел, чтобы она смотрела на меня. Я не знал её, и она меня, и мне было трудно понять, почему я должен был считать этих людей — незнакомых и чужих — своей семьей. — Ну, а теперь давайте садиться за стол, — с напускной веселостью воскликнул отец и показал мне на свободное место. — Скоро половина седьмого. Ты, наверно, умираешь с голоду, сынок. Я послушно опустился на указанное мне место. Папа, расположившийся во главе стола, склонил голову и принялся за молитву — длинную, чудную молитву, какой я никогда до сих пор не слышал из его уст. Чудным показалось мне и то, что он еще минуту просидел молча, сложив ладони, и только после Намджунова тычка открыл глаза, будто очнувшись ото сна. Встретившись со мной взглядом, он встрепенулся и стал нарезать дымящееся вареное мясо, лежавшее на неглубоком круглом блюдце, тогда как та женщина — я не мог называть ее иначе — на другом конце стола накладывала на тарелки рис, тофу и водоросли. — Это тебе! — сказала она, скупым, размеренным жестом протягивая мне тарелку с таким видом, точно давала самый лучший кусок. Она была невысокая, красивая, но невзрачная женщина лет тридцати пяти, с узким бледным лицом, на котором поблескивали маленькие чёрные глаза. На лице, тронутой тенью глубокой усталости, читалось еле уловимое выражение покорности судьбе — такие лица бывают у людей трудолюбивых, но либо не получивших признания, либо, по их мнению, недостаточно вознагражденных за это жизнью. На папе же был низкий крахмальный воротничок, черный галстук и весьма неожиданный для человека его склада — немногословного и стеснительного — цветастый костюм из синего вельвета с голубыми пуговицами. — Ешь мясо с тофу и морскими водорослями, Чимин-а, — отец перегнулся ко мне и потрепал меня по плечу. — Полезно и питательно. Под всеми этими взглядами, устремленными на меня со всех сторон, мне нелегко было управиться с металлическими ножом и вилкой, непривычными, чем палочки, к которым я уже привык, да и ручки у них были костяные и очень скользкие. К тому же соленую капусту я не любил, а говядина, маленький ломтик которой благоухал у меня на тарелке, была ужасно пресной и волокнистой. Совсем не такой, как готовила моя мама. Она раньше имела обыкновение весело утверждать, что «только самое вкусное» должно подаваться у нас к столу. Они с отцом ездили на рынок чаще вместе, чем порознь, и нередко приносили домой после работы что-нибудь необычное и вкусное, вроде пулькоги, сочных мясных ломтиков, приправленных кислосладким соусом или самгепсаль вкупе с чаджанмёном, потому я был капризным и разборчивым в еде. Однако сейчас я чувствовал, что не должен вызывать недовольство папы, и давился, но ел водянистые овощи и глотал безвкусное мясо. Решив, что внимание мое занято едой, папа посмотрел на дальний конец стола, где сидела та женщина, и, возобновляя прерванный разговор, осторожно и явно не без тревоги спросил: — Господин Хве ничего у тебя не просил? — Нет, ничего, — отвечала она, понизив голос. — А что с вашим багажом? Папа перевел дух. — Ничего обычного. Да… к тому же везти-то было почти нечего. Он из всего вырос. Казалось, папино лицо сейчас треснет и он задохнется в слезах — уставив взгляд в пространство, он с мучительно перекошенным лицом пробормотал: — Все деньги ушли на похороны… Он посмотрел на меня своими глубоко запавшими глазами, а я изо всех сил старался поскорее доесть то, что было у меня на тарелке. — Молодец, Чимин-и. Учти: в этом доме ни одна крошка не пропадает зря, — подал голос Намджун, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Подавшись мыслям, я и забыл о его присутствии. Он сидел напротив меня и с увлеченным видом глядел в окно, за которым сгущались сумерки, точно разговор более не представлял для него никакого интереса. И только спустя секунду, заметив на себе пристальный взгляд, улыбнулся мне неловкой ободряющей улыбкой. — Ты, конечно, уже школьник? — Да, — я покраснел от одного того, что ко мне вновь обратились: мне было очень трудно говорить. — Я ходил в окружную школу Тэгу. Намджун понимающе кивнул: — Тебе там нравилось? — Вполне. — У нас в районе Тэсанго есть отличная школа. Я думаю, тебе там понравится. Папа откашлялся: — Отличная идея. Начальная школа Тэсанго… принимая во внимание, что и ты там учился, Джун-а … наиболее подходящий вариант. — М-да… — та женщина опустила глаза. — Сегодня у нас двадцать шестое февраля, не так ли? Порасспроси-ка Чимина, милый, — она взглянула на Намджуна, — и выясни, в какой класс его надо определять. Тот решительно мотнул головой: — Он сейчас просто умирает от усталости, ему бы в постель. Кстати, с кем он будет спать? Этот вопрос вывел меня из дурных мыслей о переводе в новую школу, погружаясь в которые я понимал, что все больше и больше не хочу здесь оставаться. Этот город явно был для меня чужим. Все эти люди были чужими. Этот старый и обветшалый дом был чужим. Усиленно моргая, я вернулся в реальность и уставился на эту женщину, а она, тяжело вздыхая, медлила с ответом — очевидно, другие заботы не дали ей возможности обдумать это раньше. А может, отец и вовсе сообщил ей о приезде лишь сегодня утром. — Он слишком большой, чтобы спать с тобой, Намджун-и… А у меня чересчур узкая постель. Да к тому же я часто засиживаюсь допоздна за книгами. А почему бы нам не положить его в бабушкиной комнате? На время, конечно, пока её нет дома. Но Намджун отклонил это предложение, отрицательно покачав головой: — Ты знаешь ее скверный характер, Сора. Мы не можем вторгаться к ней без её согласия. Да и потом она скоро вернется. Пусть идет к дедушке. Ничего другого тут не придумаешь. Сора кивнула в знак согласия, хотя лицо её при упоминании о дедушке омрачилось. В конечном счете этим и был решен вопрос. Хоть я и прослушал половину, сердце у меня замерло от страха — еще одно звено в цепи моих бед, звено, которому суждено переплести мою судьбу с этой странной грозной личностью, живущей наверху и питающейся — там же. Но возражать открыто я побоялся, да и слишком устал — веки у меня так и слипались от долгой поездки и ночи без сна. Тут Намджун отодвинул свой стул и поднялся. — Ну, пойдем, дружок. Сора, у нас есть горячая вода? — По-моему, есть. Но только оставь и для посуды. Не трать много. В тесной ванной с проплешинами ржавчины, Намджун помог мне снять одежду. На самом дне вделанной в пол ванны, до половины желтой и облупившейся, было налито немного теплой воды. Посадив меня, он нагнулся и принялся тереть меня тряпкой, которую еще намыливал большим куском шершавого желтого мыла. Не выдержав давления в груди, — подавляемое отчаяние вырвалось наружу — я вдруг расплакался. Голова у меня так и клонилась на грудь, а веки больно пульсировали, пока слезы терялись в мелких пузырях от мыла, растворяясь в воде. Моя память еще хранила теплые прикосновения матери. Ее голос, которым она напевала песни из радио, пока вода набиралась, вспенивая все вокруг. Ее смех. Улыбку глазами. Я так сильно по ней скучал, что сейчас только осознал всю безвыходность сложившейся ситуации. Намджун понимающе молчал. Я всецело подчинился его действиям: он вымыл меня, вытер толстым полотенцем и помог надеть дневную рубашку. Звякнул крючок на двери ванной. Мы стали подниматься наверх. А там, на площадке, из тумана, где плясали крупные волны с едва различимой морской пенкой, покачивался одинокий корабль, ревел паровоз в тоннелях, вдруг выплыл дедушка — он стоял, протянув мне навстречу руки. — Мальчики твоего возраста не должны плакать. Спать в кровати с дедушкой было нелегко: он громко храпел, непрестанно ворочался на свалявшемся тюфяке и прижимал меня к стенке. И все же спал я как убитый, только ближе к рассвету мне приснился нехороший сон. Я увидел отца в длинной белой ночной рубашке; он дышал пряным ароматом травяного чая, который кипел в небольшом медном чане с красными ручками. Время от времени отец, задорно блестя карими глазами, смеялся и шутил с моей мамой, которая наблюдала за ним, судорожно сжав руки. Потом вошел доктор — пожилой человек с серым, сумрачным лицом. Не успел он войти, как раздался удар грома, свет погас, погружая комнату в темень. В ужасе я спрятал лицо в ладони, а когда молния осветила стены, я понял, что остался один. Я был весь в поту, и сердце у меня подскочило болезненно высоко, куда-то к горлу, когда я открыл глаза и увидел, что вчерашняя комната залита солнцем. У окна стоял дедушка, почти одетый. — Это я разбудил тебя? — он обернулся ко мне. — День сегодня теплый. Близится десятый час и тебе давно пора встать. Я послушно спустил ноги с постели и стал одеваться, а дедушка тем временем сообщил мне, что Намджун уже отправился в колледж. Теперь дело только за Сорой — как только она уйдет на работу, мы можем спуститься вниз. Я был немало удивлен, когда дедушка сообщил мне, что хоть Сора и носит такую красивую униформу, работает всего лишь районным санитарным эпидемиологом. Она давно хочет стать управляющей пищеблока центральной почты, но пока — и тут дедушка еле заметно нахмурился — ей приходится следить за тем, чтобы те содержались в порядке. Голос Соры снизу оказался неожиданно внезапным: — Ну, как вы там ужились вдвоем? — при виде нас на ее озабоченном лице появилась слабая, все понимающая улыбка, точно перед ней были два маленьких ребёнка, от которых только и жди проблем. — Отлично, милая, спасибо, — вежливо ответил дедушка, усаживаясь в старое кресло с деревянными ручками, стоявшее в конце стола. Как я вскоре узнал, дедушка очень редко выходил из своей комнаты и в основном только к завтраку. В плите потрескивал огонь, и на кухне было тепло и достаточно уютно. — Скажите, папа, — начала она, помешивая какао в дымящейся чашке, — вы не взяли бы Чимина с собой на утреннюю прогулку? — Почему бы и нет, милая, — дедушка отвечал вежливо, но сдержанно. — Я знаю, вы всегда мне помогаете, — она говорила так, точно меня тут и не было. Даже не смотрела в мою сторону. И я был за это благодарен ей. Я совсем не хотел смотреть ей в глаза или говорить с ней. — Нелегко это, наверно, будет на первых порах. — Глупости! — дедушка обеими руками поднял чашку и поднес ее ко рту. — К чему заранее тревожиться, моя ласточка? Сора продолжала смотреть на него с грустной, еле уловимой улыбкой; по этой улыбке да по чуть заметному наклону головы я понял, как она его любит. Когда мы заканчивали завтрак, она на минутку вышла и вскоре вернулась с его палкой и шляпой. Дедушка неопределенно улыбнулся, встал из-за стола и с важным видом надел шляпу и куртку. Сора проводила нас до двери. У порога она подошла совсем близко к дедушке и долгим многозначительным взглядом, в котором читалась затаенная тревога, впилась в его черные глаза. Затем тихо сказала: — Обещайте мне, папа. — Т-с-с, Сора! До чего же ты беспокойная! — он снисходительно улыбнулся ей, взял меня за руку, и мы двинулись в путь. Вскоре мы добрались до конечной остановки автобуса, где стоял красный корпус махины — старая техника, которой уже и не было в крупных мегаполисах. Сейчас автобусы были новые. В прохладном воздухе тучей рассыпались мелкие камни. Дедушка провел меня на открытую верхнюю площадку и усадил на переднее место. Я крепче сжал его морщинистую руку, а он искоса бросил мне ободряющий взгляд. Мы прибыли на Главную улицу, которая находилась как раз напротив высокого здания со странным названием. Дедушка с достоинством сошел на нижнюю площадку и, выйдя из автобуса, направился к этому зданию; несколько ступенек вверх и мы оказались у двери с большой медной дощечкой, на которой едва можно было прочесть «Джи Хэсон». Минут через пять дверь, ведущая в таинственную комнату, отворилась, и дородный мужчина с пышной шевелюрой вышел в приемную, на ходу надевая шляпу. Его внимательный взгляд смутил меня; внезапно, хмуро и неодобрительно взглянув на дедушку, он остановился перед нами. — Так это и есть тот самый мальчик, о котором ты говорил? — Да, Мунки, — ответил дедушка. Мужчина пристально оглядел меня еще и еще раз, точно пытался меня хорошенько запомнить или наоборот, припоминал какие-то события, связанные со мной, и были они такими страшными и возмутительными, что я весь задрожал от неудобства и колени у меня подкосились. — Ты еще не успел завести приятелей среди мальчиков твоего возраста? — мягкость его тона слегка успокоила меня. — Нет. — Можешь играть с моим сыном Чонгуком. Он ненамного старше тебя. Приходи к нам как-нибудь на днях. Мы живем совсем рядом. Я опустил голову. Не мог же я сказать ему, что у меня нет ни малейшего желания играть с этим незнакомым мне Чонгуком. Мужчина с минуту постоял, нерешительно потирая подбородок, потом кивнул еще раз и вышел. Теперь господин Джи Хэсон освободился и мог принять нас. Его кабинет был обставлен хотя и старомодно, но красиво — большой стол красного дерева, бежевый узорчатый ковер, в котором так и утопали ноги, на каминной доске — несколько серебряных чаш, а на стенах кофейного цвета — фотографии каких-то важных мужчин в рамках. — Пришлось вам подождать немного, Донрим-щи. Вы, что, принесли работу? Или, может быть, какая-нибудь старушка подала на вас в суд… — тут он поднял голову и, заметив меня, умолк с таким видом, точно я испортил лучшую его шутку. Это был плотный смуглолицый мужчина лет пятидесяти, гладко выбритый, коротко остриженный, строго одетый. Глаза его под полными бровями смотрели бесстрастно и проницательно, и все-таки что-то наивное было в них. Принимая от дедушки бумаги, он глубокомысленно выпятил пухлую красную нижнюю губу и бегло просмотрел их. — Потрясающая каллиграфия, дай бог всем так писать. Настоящая красота. Вот только почему вы жизнь свою не смогли так красиво построить, как переписали этот документ? Дедушка несколько напряженно рассмеялся: — Что же вы! Я вполне доволен работой, которую вы мне даете. — Рад слышать. А у вас, я вижу, новый член семьи. Он выпрямился и стал меня рассматривать, пожалуй, еще более пронизывающим взглядом, чем предыдущий мужчина. Затем, словно признавая что-то, никак не вяжущееся со здравым смыслом, он едва разборчиво пробормотал: — А он довольно славный. Вряд ли с ним будет много хлопот — так мне, во всяком случае, кажется. Вытащив из кармана пригоршню мелких монет, он, не торопясь, выбрал несколько вон и протянул их через стол дедушке: — Купите своему внуку стаканчик лимонада. Дедушка вышел из конторы в отличнейшем расположении духа, выпятив грудь и с наслаждением вдыхая свежий воздух. Он избрал в этот раз совершенно другую дорогу, пролегавшую мимо городского пруда; не прошло и получаса, как перед нами из-за поворота вынырнули пышные от навалившего снега деревья. Живописная красота раскинулась у подножья пологого холма, поросшего белыми сугробами. Дедушка, казалось, знал здесь всех, даже уличного торговца, продававшего ттокпоки, и женщину, выкрикивавшую: «Свежие овощи!» — Мы чуть не забыли про твой лимонад. И он вошел в лавку, а я присел на прохладные каменные ступени у раскрытой боковой двери и стал наблюдать за белыми облаками. Вокруг стояла сонная тишь, какая наступает обычно после полудня. Вскоре появился дедушка: он принес мне стакан с лимонадом, от которого у меня защипало язык и приятно защекотало во рту, вызывая слюну. А сам вернулся в кабачок к дневным завсегдатаям этого прохладного уголка, одним глотком опорожнил маленькую пузатую рюмку и принялся о чем-то с интересом разглагольствовать. Тут внимание мое было отвлечено появлением двух мальчишек, которые, громко перекликаясь, катили мяч по лужайке напротив гостиницы. Я был совсем один; дедушка, как видно, надолго засел в пивнушке, а потому я встал и не спеша, кружным путем подошел к краю лужайки. Будь это глупые девчонки, я бы и внимания на них не обратил, к их обществу я не особо привык и часто робел в их присутствии. Да и скучно было с девочками. Один из мальчишек продолжал яростно гонять свой мяч, подбрасывая его в воздух и выделывая разные трюки, а другой, тот, что был поменьше ростом, решил отдохнуть и присел на скамейку. Этот мальчишка в клетчатых утепленных брюках был примерно одних со мною лет. У него были покрасневшие от прохлады щечки и тонкие губы. Он тихо напевал что-то вполголоса. Чтобы не мешать ему, я тихонько опустился на самый край скамейки и принялся рассматривать царапину у себя на руке. Вот он кончил петь, и наступило молчание; потом, как я и рассчитывал, он с дружелюбным интересом повернулся ко мне. — А ты умеешь петь? Я грустно покачал головой. Ведь я не мог правильно и ноты взять; и знал я всего-навсего одну песню, которой пытался научить меня отец: песню о прекрасной маме. Этот мальчишка с карими глазками и черными отросшими волосами, которые мягко падали на белый лобик, показался мне забавным. И мне очень захотелось продолжить с ним разговор. — Это твой мяч? Футбольный? — Он универсальный. Им можно и в волейбол поиграть, и в вышибалы. Только не называй его при Тэхёне футбольным. Он этого терпеть не может. Мне стало очень стыдно за свою неосведомленность, которая ясно указывала, что я в этом ничего не мыслю, и я посмотрел вдаль на друга этого мальчишки, усердно катившего теперь свой пестрый мяч прямо на нас. — Это твой друг? Он расплылся в кроткой, доброй улыбке. — Ким Тэхён — мой кузен, он приехал к нам из Сеула. А меня зовут Хосок. Можешь звать меня просто Хо, а его — Тэ. Я с мамой живу тут неподалёку, а он с братом вон там, — и он указал на крышу большого дома, видневшуюся среди деревьев в дальнем конце площади. Еще больше смутившись от допущенной мною новой ошибки и от того, что он живет в таком хорошем доме, я встретил подбежавшего к нам Тэхёна вызывающей улыбкой. — Хеллоу, пацаны! — он, слегка запыхавшись, с большим мастерством остановил прямо подле нас свой красивый новый мяч и вопросительно посмотрел на меня. — А ты кто такой? Откуда взялся? Судя по его росту, ему было лет около десяти. У него были пробирающие за живое карие глаза, загорелая кожа оливкового оттенка и светло-коричневые волосы, которые он то и дело отбрасывал назад с таким высокомерно важным видом, что мне сразу захотелось фыркнуть и показательно отвернувшись уйти, чтобы показать, что нам с Хосоком и вдвоём хорошо. — Я Чимин. Приехал вчера из Тэгу. — Тэгу? Господи боже мой! — воскликнул Хосок и добавил своим негромким голосом: — Это же так далеко. — Потом, помолчав немного, спросил: — Ты там и родился? Я кивнул, с удовольствием подметив, как загорелись его глаза. — Значит, с очередной деревни? — вмешался кузен. — Тэгу — пятый по величине город страны. К тому же мой папа отсюда. Я местный. — То есть серьёзно местный? Подобоченившись, я разозлённо скрипнул зубами: — Я и местный, и неместный, — буркнул в ответ, наглядно демонстрируя мальчишке своё к нему отношение. Но на того это не произвело никакого впечатления, и он со снисходительным видом посмотрел на меня. — Нет, так не бывает — нельзя быть и тем и другим сразу, — тут ему в голову, видимо, пришла какая-то мысль, потому что он вдруг сурово поджал губы и с видом полицейского подозрительно вскинул на меня глаза. — А в каком районе ты живешь? Я непонимающе усмехнулся: ну и вопрос! Зачем ему вообще об этом знать? Если он собрался наведаться к нам, я лучше ничего отвечать не буду. «Не скажу», — хотел было я ответить и капризно высунуть язык, но какой-то блеск, внезапно появившийся в чужих загоревшихся глазках справа, там, где зрачок почти поглощал радужку, пробудил во мне первобытный инстинкт. — В самом обыкновенном. С таким большим шпилем и часовней рядом, — разговор этот взволновал меня, и, решив положить ему конец, я вскочил и принялся теребить Хосоков мяч — единственное, в чем я мог показать свою сноровку, — трижды сумев его словить носком ботинка. Когда я выпрямился, весь красный от натуги, я встретил обезоруживающе темный взгляд Тэхёна. Я сразу стал горд собой — я мог еще многое ему показать, чтобы он перестал чувствовать свое надо мной превосходство. И как только я сноровился поймать мяч ногой, посадив его аккурат на тыльную сторону стопы, он отпрыгнул в сторону и ударил меня в лицо. Следы мяча грязью отпечатались на моей щеке, и я поспешил их стереть вспотевшей ладонью. — Все с тобой понятно, местно-неместный, — расхохотался он, почесывая затылок. — Всё равно деревенщина. Покраснев до корней волос, я пролепетал: — Чего ты прикопался? — Просто так. У нас в Сеуле все приезжие такие же. После пяти лет уже считают себя местными. Городскими. Вот я там жил с двух лет, а Хо здесь — с трёх. А ты и месяца тут не прожил. Потрясенный этим высокомерным тоном, я молча уставился на свои ботинки, но особенно озадачило меня то, что в глазах Хосока, вдруг нахмурившего свои тонкие брови, я прочел что-то похожее на мое собственное смятение. Это меня слегка приободрило. Все еще нагло улыбаясь, Тэхён отбросил назад свою отросшую чёлку: — А ты приехал сюда насовсем? — Не знаю, — я вспомнил свою мать и отца, уехавшего ни свет, ни заря, и ответил, с трудом разжимая непослушные губы. — Если хочешь знать, я через три недели поступаю в школу Тэсанго, — с вызовом сказал я. — Тэсанго?! Да ведь это наша школа, Хо! Тот утвердительно кивнул, не отрывая глаз от меня. Я почувствовал, что у меня защипало веки от услышанного, а Тэхён, присев, весело рассмеялся. — Прости, но нам пора завтракать, — он решительно вернул в руки мяч и сказал, вконец уничтожив меня своим веселым состраданием. — Не горюй! Все будет в порядке, если ты не распускающая нюни сопля. Тут в Пусане таких не терпят! Пойдем, Хосок. Сделав несколько шагов, Тэхён обернулся и через плечо бросил на меня полный заносчивости и немного сочувствия взгляд. Но я даже не обрадовался — так я был сражен этой страшной и непредвиденной катастрофой его раздутого эго. — Пока, — грустно прошелестел второй голос. Я неуверенно кивнул мальчишке в ответ, и терзаясь странными чувствами, оцепенело смотрел вслед их удаляющимся фигурам и очнулся, лишь услышав голос дедушки, окликнувшего меня с противоположной стороны улицы. Когда я подбежал к нему, он улыбнулся мне широкой улыбкой, глаза его горели лукавством, а шляпа была сдвинута набекрень. Мы зашагали в направлении остановки и он, одобрительно похлопав меня по спине, заметил: — Я смотрю, ты преуспеваешь с друзьями, Чимин-а. Ты ведь разговаривал сейчас с теми дружелюбными мальчишками, не так ли? — Да, — пробормотал я и задумался о том, что неплохо было и правда с Хосоком подружиться. В отличие от своего кузена, в нем не было ничего столь отторгающе напыщенного. — Необычные люди, — дедушка говорил самодовольным и почему-то снисходительным тоном. — С Сеула Хосок-и переехал еще будучи совсем младенцем. Тэхён — буквально недавно. Ещё год не прошёл. Их отцы — сводные братья, служили вместе. Мать у Хосока прекрасная женщина, правда, немножко болезненная. Она замечательно поет и играет на рояле… А вот Тэхён с пяти лет остался без родителей. Что это с тобой? — Ничего, дедушка. В самом деле, ничего. Он удивленно покачал головой и, к моему величайшему смущению, вдруг принялся гладить меня по плечу. А когда мы подходили к дому, он начал напевать себе под нос старую и очень грустную песню о далёком прошлом и одиночестве. Мне нестерпимо захотелось плакать. Значит Тэхён такой же как и я? Дедушка положил в рот сухарик из кармана, потрепал мне макушку и доверительно шепнул: — Только смотри, не рассказывай Соре, что мы с тобой выпили немножко. Она иногда такая придира.

2

В это утро, когда я должен был шагнуть в новый мир — под своды большой белой арки — я проснулся возбужденный и взволнованный, и та женщина, вполголоса сообщив мне, что мой школьный костюм готов, с довольным видом подвела меня к подоконнику, где он отутюженный висел на вешалке, явно выставленный туда, чтобы сразу поразить меня своей красотой. Вид моей будущей формы, которую я с таким нетерпением ждал, настолько удивил меня, что я попросту проглотил язык. Костюм был бордовый — не мягкого, почти черного тона, а весёлого, кричащего для школы красноватого цвета. Правда, я видел эту материю, когда та женщина строчила её на машинке, но по наивности решил, что это нечто для её собственного гардероба. Но точно не для меня. — Ну, надевай же его скорей, — с гордостью сказала она. Костюм был слегка велик: я потонул в его объеме, а широкие штаны висели так, как будто я надел дедушкины брюки и мне обрезали их ниже колен. — Неплохо, — приговаривала она, поглаживая и одергивая на мне костюм. — Не узок и не короток. Я шила его на вырост. Чтобы не покупать новый в следующем году. — Но цвет… — слабо запротестовал я. — Цвет?! — Сора вытянула бровь и продолжила говорить, не разжимая губ, в которых держала булавки. — А чем плох цвет? Материя замечательная — сразу видно хорошего качества. Ведь ей износу не будет. Хватит на три-четыре года. Я ощутил лёгкое головокружение и тошноту. Приглядевшись повнимательнее к рукаву, я только сейчас заметил на материале легкую полоску из маленьких выпуклых завитков: розочки — они были бы очень красивы на блузке той женщины, но едва ли подходили мне, как ученику средней школы. — Я наверное надену свой старый костюм. — Вот еще чепуха какая! Да я вчера пустила его на тряпки. Я часто-часто заморгал. Она продолжала превозносить свое творение, что я почти успокоился и смирился с тем, что с первого же дня меня начнут дразнить. Однако не успел я выйти из её комнаты, как Намджун сразил меня своим басистым хохотом. Повстречав меня на лестнице, он с наигранным ужасом округлил глаза, приподнял брови и застыл на месте, а потом откинулся на перила, начав громко гоготать. Смеялся он долго, до тех пор, пока раздосадованный, злой и обиженный я не выбежал на улицу, где серело холодное весеннее утро, с таким чувством, словно на всем окружающем меня бесцветном пейзаже единственное яркое пятно, как клякса на монохромном полотне, — оказался я. Я побежал вперёд, не оглядываясь по сторонам. Краем глаза я замечал, что люди оборачивались и смотрели мне вслед. Врождённая робость и стыд побудили меня держаться подальше от Главной улицы, и я решил обойти дорогу через парк — более спокойную часть района, но и более длинную, так что в итоге я ненамного, но опоздал в школу. Побродив по коридорам, я с трудом нашел, наконец, третий класс, куда я был зачислен по рекомендации Джуна и Соры. Когда я вошел, стеклянная дверь, разделявшая комнату от коридора, была раздвинута, и я предстал сразу перед двумя классами; мистер Чой, восседавший перед учительским столом, уже закончил первый урок. Я хотел незаметно проскользнуть на свободное место, но не успел дойти и до середины класса, как учитель остановил меня. Он не был пугающим или тираном, как я это обнаружил впоследствии, — даже бывал иногда на редкость приветлив, но порой на него находили приступы недовольства, когда в него словно вселялся злой дух. Вот и сейчас я с ужасом заметил — по тому, как он покусывал кончик своего уса, — что настроен он далеко не благоприятно. Я с испугом ждал, что он сделает мне выговор за опоздание и выгонит вон из класса. Но он и не подумал на меня кричать. Вместо этого он встал и вышел из-за учительского стола и, слегка склонив голову, неторопливо обошел вокруг меня. Класс замер от волнения и некоего предвкушения. — Так! — произнес он сухо. — Ты, значит, и есть новый ученик. И у вас, как видно, новый костюм. Чудесный цвет! Вокруг захихикали, предвкушая интересное развитие событий. Я молчал, поджав губы до побеления. — Да ну же, Чимин-щи, не дуйтесь на нас, пожалуйста. Взгляните только на эти маленькие розочки! Где это вы купили такое чудо? У господина Хве на Главной улице или в детском магазине? Онемевшими губами я прошептал: — Мне его моя … моя…— я не мог произнести это слово и с трудом выговорил: — м-мама сшила. По помещению прокатился гулкий шепот, затем класс взорвался громким хохотом. Чой-сонсенним без малейшей улыбки в холодных с красными прожилками глазах продолжал расхаживать вокруг меня: — Замечательный цвет, как я уже сказал. И самый подходящий для вашего прекрасного лица. Этакий юноша цветок! Класс снова захохотал. Во всем этом полукруге смеющихся детских лиц — от смущения и неудобства мне казалось, что их больше обычного, хотя я отчетливо видел каждое кровожадное лицо в отдельности, — не смеялись лишь двое. Ким Тэхён, сидевший на первой парте и с холодным презрением смотревший на учителя, и Чонгук, которого я знал только с дедушкиных фотографий, и который, не отрываясь, взволнованно глядел на меня поверх учебника своими большими карими глазами. Сжавшись в один пульсирующий нервный комок, я ждал, что учитель продолжит в том же духе, но сонсенним вдруг повернулся и, ледяным взглядом утихомирив расшумевшихся детей, обратился ко мне своим обычным тоном: — Тебе, возможно, интересно будет услышать, что я учил твою мать. А сейчас вот смотрю на тебя, и похоже, что я даром потратил тогда время. Форма должна быть исключительно темных тонов, передай ей это. Садись сюда. Дрожащий, вконец униженный, я, спотыкаясь, прошел к своему месту. В животе стягивался в тугой комок узел раздражения и боли. Я стиснул зубы, чтобы не начать плакать и искренне надеялся, что на этом и кончатся мои страдания. Увы, это было только начало. На перерыве меня окружила глумящаяся насмешливая толпа. Меня и так уже выделили из общей массы в первые же минуты появления, а теперь я и вовсе доказал, что в самом деле выродок. Злейшими моими мучителями оказались Дживон и Джихо. — Эй, розочка! А трусы у тебя тоже с цветочками?! — издевались они надо мной, следуя тону, заданному мистером Чой, только уже гораздо резче. Какую, оказывается, ненависть могла вызвать к жизни старания наивной и бедной женщины. Когда настал час завтрака, я незаметно прокрался на второй этаж и заперся в уборной; на коленях у меня в бумажке лежал кусок хлеба, намазанный маслом с ломтиком сыра поверх, но я не притрагивался к нему. Я находился словно в трансе и ничто меня не волновало в тот момент. Только лишь чужие глумливые смешки. Вскоре меня, однако, обнаружили и вытащили на улицу. В тот день у нас были занятия по физкультуре, которые проводились в спортивном зале совместно со старшими классами. Не успел я, по примеру остальных, снять с себя костюм, как Тэсок, Дживон и Джихо с угрожающим видом подошли ко мне. Первый был грубый мальчишка с шишковатым лбом и вьющимися тонкими волосами; он вечно куролесил и дрался с девочками. — Мы тебе еще зададим. — За что? — твёрдо спросил я. — За то, что ты девчонка. Весь последующий час, напряженный до предела от страха перед неизвестным, я делал упражнения на гибкость. Как только урок кончился и учитель ушел, меня окружили мальчишки и вытолкали в раздевалку. Там уже собрались почти все старшеклассники; пинками и ударами меня загнали в угол, а Тэсок схватил мою руку и стал больно заламывать за спину. Я толкался, сопротивлялся, тщетно пытаясь вырваться, но лишь усугубил ситуацию, поскользнувшись о развязавшийся от возни шнурок. В одно мгновение Джихо завладел моими ногами, а Дживон уселся мне на живот и принялся колотить за лицо, плечи и грудь. — Дай ему как следует! — закричали голоса. — Вытряси из этой девчонки душу. Тут напавшему пришла в голову новая мысль. Он выпустил меня из рук и оглядел стоявших вокруг мальчишек: — У кого-нибудь есть нож? Давайте-ка посмотрим, такой ли он цветочный внутри, как снаружи? — Уйди! — рычал и отбивался я. Сердце у меня так колотилось от кипящей в крови ярости, что я едва смог это выговорить. Тут зазвонил звонок, и мои мучители вынуждены были отступить. Когда я добрался до коридора, где мы должны были построиться, чтобы войти в класс, мой растерзанный вид и пыльная одежда привлекли внимание учителя, который стоял у двери. — Что это значит? — спросил он, расширив от удивления глаза. За меня ответил хор льстивых голосов: — Ничего, сонсенним, — затем маленький Сынхо, шустрый, как белка, крикнул откуда-то сзади: — Мы просто отдали дань восхищения новому костюму. На что господин Чой лишь кисло усмехнулся. Всю эту неделю на меня сыпались беды. Издевательствам не было конца. Напротив церкви, находившейся рядом со школой, после занятий обычно собиралась детвора. Никогда прежде я не входил под своды этого храма, а теперь меня грубо вталкивали туда и заставляли молиться об отпущении грехов, выуживать монеты из кружки для бедных, целовать молитвенные скамейки. Мальчишки были безжалостны, и, если, доведенный до отчаяния, я пытался противостоять им и биться до последних сил, они неизменно брали надо мной верх хотя бы потому, что их всегда была огромная толпа. Один я был слишком слаб, против целой оравы. Чтобы избегать встреч с ними, я начал часто осматриваться по сторонам, чтобы быть начеку, готовый в любую минуту пуститься наутек, возвращался кружным путем, где было меньше народу; чаще всего я выбирал дорогу через тот самый заброшенный парк, а затем мимо химического завода, но даже и здесь не был в безопасности: на плечах моих ведь по-прежнему был этот ужасный костюм, который я попросту не мог поменять, за неимением другого. Все глубже и глубже погружался я в бездну замкнутости и постоянной бдительности: стал рассеянным, быстро уставал от постоянного напряжения, мало говорил и домашнюю работу выполнял из рук вон плохо, в классе все ронял и вообще вел себя, как слабоумный ребенок. Как-то раз Чой-сонсенним, наш классный руководитель, велел мне встать и прочесть стихи, которые нам задали выучить наизусть; я так долго молчал, что он покраснел от ожидания: — Да чего же ты ждешь? И я ответил рассеянно, с отсутствующим видом: — Моего цветочного костюма. Повисло гробовое молчание. Прозвучал взрыв хохота. Больше терпеть я не мог. В тот вечер я постучался в комнату к дедушке. С тех пор, как на меня началась травля, я замкнулся в себе и перестал с кем-либо разговаривать. Отец возвращался поздно — тогда, когда я уже спал, и поделиться с ним у меня не было времени. Оставался лишь один человек. И как только скрипнула дверь и спертый воздух, такой знакомый и родной, ударил мне в лицо, из глаз моих брызнули долго удерживаемые за стеной мальчишеской бравады и гордости, слезы. С тех пор как я все больше и больше уходил в себя и предпочитал общению с семьей одиночество, мы с дедушкой стали совсем чужими, и хотя я пытался как-то раз заговорить с ним, он прошел мимо меня, высоко держа голову, а выслушав с холодной, отчужденной, презрительной улыбкой объяснения, которые я, заикаясь, пролепетал, небрежно бросил: — Не оправдывайся, Чимин-и. Будь мужчиной. Теперь же он сидел с задумчивым и несколько апатичным видом и смотрел куда-то в пространство. — Дедушка, — прохрипел я, подняв на него свой полный надежды взгляд. Он медленно обернулся. Возможно мне показалось, но глаза его вдруг загорелись при виде меня. Ещё долго в воздухе висело молчание. — Я знал, что ты придешь, — заговорил он. И не в силах подавить свою ужасную любовь к ворчанию, добавил: — Придется мне тебя выслушать. Для этого ведь и нужны друзья. Дедушка молча выслушал мой долгий и сбивчивый рассказ о ситуации в школе. Затем твердой рукой взял с подставки ручку и начал крутить ее в морщинистых руках: — Выход только один, — сказал он своим самым спокойным тоном. — Весь вопрос в том, можешь ли ты это сделать. — Могу! — с жаром выкрикнул я. — Кто у вас в классе самый сильный? Долго размышлять не пришлось: ответ мог быть только один. И я без заминки сказал: — Ким Тэхён. — Сын покойного Хёншика? Я кивнул. — Что ж… — дедушка отложил ручку. — Тебе придется драться с ним. Эти слова прозвучали слишком громко для пустой комнаты. Потрясенный таким ответом, я молча уставился на дедушку. Тэхён вовсе не принадлежал к числу моих мучителей, пусть и был как обычно высокомерен. Скорее, противовес к остальным, он презирал всю эту омерзительную возню и держался в стороне. При встрече он единственный, не считая Чонгука, приветствовал меня, пусть и небрежным взмахом руки, и единственный улыбался, пусть и сопровождая высокомерным прищуром глаз. Без сомнений, этот мальчик был во всех отношениях на голову выше остальных: достаточно умный и в то же время собранный, он был не самым лучшим в учебе, но все же являлся любимцем даже учителя Чой. В любой спортивной игре он был самым искусным, и все знали, что он одной рукой может уложить Тэсока. Я попытался объяснить все это дедушке. — Ты что, боишься его? — спросил он. Я задумался: перед моим мысленным взором возникло худощавое и высокое тело Тэхёна, — кажущееся взрослым, — странно, что он был моего возраста, — его небольшой, но упрямый подбородок, ясные светло-карие глаза. Он не был пугающим, но — да, я его боялся. — Я не умею драться. — А я научу тебя. Главное ведь не в росте противника, а в состоянии его духа, — он повел плечами. — Мы, конечно, можем, если хочешь, написать письмо директору или классному руководителю, попросить его поговорить с мальчиками. Но потом они будут еще больше насмехаться над тобой. Тут дело принципа: надо вздуть самого сильного, чтобы преподать пример. Так как? Я нерешительно замер и все-таки, несмотря на страх, сумел прийти к окончательному решению — должно быть, вот так же самоубийцы приходят к решению выброситься из окна высокого здания. И я буркнул еле слышно: — Согласен. Обучение началось в тот же вечер, после того как я помог Намджуну убрать запчасти и вытереть посуду. Отца, мать и Джуна решено было не посвящать в наши планы. Дедушка заставлял меня вставать в разные стойки и позы, настолько неудобные, что у меня все тело сводило от напряжения: я стоял, выставив вперед кулаки и так сильно запрокинув голову, что видел лишь макушку старика и потолок. Не успел он скомандовать «левой начинай», как я с такой стремительностью саданул его в живот, что он, согнувшись и задыхаясь, полетел в кресло. — Прости, — в ужасе воскликнул я. — Я не хотел тебе сделать больно. Дедушка рассердился. И не потому, что я сделал ему больно, а просто потому, что поступил низко и не по правилам, ударив его «ниже пояса». Переводя дух, он шутливо суровым тоном отругал меня, рассказал о недопустимых в борьбе приемах, а затем велел приседать около пятидесяти раз, чтобы размять ноги. Все последующие дни он упорно трудился, наставляя меня и обучая самозащите. Он рассказал мне о кровавых и вдохновляющих подвигах знаменитых каратистов. Он велел мне не пить воды или пить как можно меньше, чтобы кожа моя приобрела жесткость. Он даже жертвовал в мою пользу мясо и тофу, который ему давали к обеду, — и заставлял меня медленно съедать кусочек за кусочком у него на глазах, а у самого слюнки так и текли судя по жадному взгляду. Наконец, наступил роковой день. Когда я вышел на площадку лестницы утром понедельника, дедушка позвал меня к себе в комнату и торжественно пожал мне руку: — Помни, — сказал он, глядя мне в глаза, — все, что угодно, но только не бойся. Я чуть не разревелся — дедушкиному пресному мясу, которым он делился и тофу, видно, не удалось уничтожить влияние прошлых лет, которые я провел под крылышком моей любимой и доброй мамы. Самым скверным было то, что, хотя гонение против меня и продолжалось с неослабевающим рвением, Тэхён все чаще стал в последнее время склоняться в мою сторону: он вмазал разок Джихо за то, что тот грубо сбросил меня во время игры в шахматы, а потом как-то раз, в классе, увидев, что мне нужен ластик, улыбчиво передал мне свой. Но я дал слово дедушке, и теперь ничто не должно меня остановить. Он решил, что битва должна произойти в четыре часа, сразу после занятий. Весь этот день я был как на иголках, и в мнимой лихорадке не спускал глаз со спокойного, сосредоточенного лица Тэхёна, сидевшего на противоположном конце класса. Мальчиком, стоит признать, он был красивым: глубоко посаженные глаза с темными ресницами, пухлая, горделиво вздернутая верхняя губа, оливковый загар — отец его ведь был из аристократической семьи, как и покойная мать. Сегодня, возможно потому, что он собирался вечером в гости со своим старшим братом, Хосоком, на нем была бабочка и твидовый пиджак в полоску, простая кожаная сумка и черные башмаки. Раза два глаза его встретились с моими глазами, в которых, наверно, отражалась непонятная ему просьба. Я мысленно просил у него прощения. На сердце у меня было тяжело. Я почти проникся к нему дружескими чувствами. И все-таки я должен с ним драться. Дедушка сказал больше ничего не поможет. Прозвенел звонок. Последняя надежда на то, что Чой сонсенним задержит меня, испарилась. Я был отпущен вместе со всеми. И вот я иду по площадке для футбола, а Тэхён шествует впереди меня, небрежно перекинув за спину ранец. Он о чем-то говорит. Пытается меня разговорить. Мне так страшно и стыдно перед ним, что скорее, скорее надо что-то предпринять, пока я не передумал. Пока я окончательно не отказался от обещания дедушке. Я потерял голову и, ринувшись вперед, изо всех сил толкнул ничего не подозревающего мальчишку. Он вздрогнул, покачнувшись на месте и обернулся: я шагнул к нему, сжав кулаки и поставив их один на другой, точно держал чашку с чаем. — Ударь меня! — выдавил из себя призыв к драке. И тотчас удивленные мальчишки кучковавшиеся вдали с вожделением закричали вокруг: «Драка! Драка! Драка!» Тэхён непонимающе уставился на меня. Его глаза расширились, лицо вытянулось. Подтянувшись во весь рост он с досадой посмотрел на скалящихся мальчишек, уже окруживших нас. Что поделаешь, придется принять вызов, даже такой жалкий. Я бросился к нему, выставив вперед кулаки. Он ударом ладони сбил все мои безуспешные попытки. В одно мгновение я снова подался бить, только на этот раз защищая себя второй рукой, чтобы отпор Тэхёна не приходился против моей груди. — Я побью тебя! — крикнул я. Ким сощурил глаза, и как я не без ужаса заметил, начал не на шутку злиться. Он быстро шагнул за невидимую черту, за которой он все это время держался. У меня душа ушла в пятки. Оставалось сделать последнее. Мальчишки вокруг замерли и заткнулись. Еле шевеля пересохшими губами, я прошептал: — Ударь меня, ну! Дерись, ради бога! Он без промедления саданул меня в бок. Я ощутил, как заныли ребра. Слезы выступили на уголках глаз, готовые вот-вот сорваться. Но отступления быть не могло. Я сжал стучавшие от боли зубы и ринулся на единственного адекватного человека во всей школе. Я зажмурился, чтобы не видеть это переполненное непониманием и обидой лицо. Перед глазами предстала черная стена и я забыл все, чему учил меня дедушка. Тощие руки мои отчаянно взмыли в воздух. Я чувствовал, что не раз попадал в него, и от каждого удара, нанесенного ему своими руками, я сам страдал куда больше, чем он. Хотя он тоже попадал в самые мои уязвимые и болезненные места. Дважды он валил меня на землю под дружный одобрительный рев зрителей. Откуда-то из глубины во мне поднялась ярость против моих подлинных врагов, их расплывавшиеся перед моими глазами ухмыляющиеся лица толкнули меня показать им, каков я есть на самом деле. И, поднявшись с гравия, я снова ринулся вперед. Тэхён без промедления рухнул у моих ног. Воцарилась мертвая тишина. Но вот он вновь приподнялся, и долго кружил возле меня — наскоки мои были ему явно не по душе. Мы оба порядком устали — дыхание со свистом вырывалось у нас из груди, точно пар из котла. Мне было жарко, я раскраснелся — холодного липкого пота как не бывало. И тут сквозь шум, гам и смятение донесся чей-то голос. Голос этот принадлежал одному из «старших»: группа старшеклассников остановилась возле нас по дороге в гимназию. — Да вы только посмотрите, ребята, как лихо дерется наш цветочный мальчик! Не успел я что-то ответить, как получил такой удар по носу, что из глаз посыпались искры. Я почувствовал, как что-то теплое и соленое потекло мне в рот, заструилось ручьем из ноздрей, закапало на рубашку. Вот уж никогда бы не подумал, что в моем небольшом носу столько крови. Завертелись слепящие огни… Крики, фейерверк… Может, это земля сама перевернулась? Я закрыл глаза, а когда открыл, то уже лежал на спине на школьной площадке, к затылку мне приложили бутылку холодной воды, а подле меня с перепачканным, озабоченным лицом стоял на коленях сам Тэхён. Одежда моя промокла насквозь потом и кровью. — Полежи спокойно минут двадцать и все будет в полном порядке, — сказал он будто простуженным голосом. — Когда я говорил, что здесь не любят распускающих нюни соплей, я не имел в виду ввязываться в драку именно со мной! Я отвернулся. Все уже разошлись — все, кроме Тэхёна. Мы остались одни на непривычно пустой площадке, которая еще пахла недавним боем и была закапана кровью, истоптана и взрыхлена нашими ногами. С трудом соображая, я сделал слабую попытку улыбнуться встревоженному мальчику из Сеула, но пробки в носу и кровяная корка, образовавшаяся на лице, помешали мне. Интересно, это он остановил кровь? — Не шевелись, — участливо сказал Ким. — Я не хотел бить тебя так сильно. Как-то нечестно получилось. Я так решительно качнул головой в знак протеста, что у меня чуть снова кровь не пошла из носа. С большим трудом мне все-таки удалось скривиться в подобии улыбки. — Прости. Мне очень жаль, что я начал потасовку, — прошептал я. Он осторожно обследовал свой опухший глаз и криво усмехнулся; это движение вышло дружеским и словно солнечный луч, согрело меня. Когда с кончиков носового платка, хвостиками торчавших из моих ноздрей, перестало капать, Тэхён осторожно вытащил их. Затем он помог мне встать, и мы вместе молча двинулись домой. У его дома мы остановились. — Тебе нельзя в таком виде показываться своим родным. Зайди ко мне и вымойся. Я на секунду замер и неуверенно прошел вслед до ворот, украшенных по бокам двумя фонарями, указывавшими на то, что это богатый район. Мы прошли по тщательно подметенной дорожке, обсаженной кустами и направились к дому. Сад был большой и содержался в порядке. Мы обогнули виллу, где за домом находилась водопроводная колонка. Только мы начали смывать следы нашей битвы, как из окна нас заметила взволнованная горничная в черной форме с аккуратным белым передничком, а через минуту из дома к нам уже спешила дама в коричневом платье. — Господин Ким, да что же с вами такое случилось? — это была женщина средних лет, которая после смерти матери вела в доме хозяйство. Достаточно ей было окинуть нас испытующим взглядом, чтобы понять все. Она повела меня наверх, в комнату младшего господина — большую и красивую комнату, где он жил один и где была уйма фотографий с Хосоком и ещё одним молодым парнем, удочек, рыболовных снастей и глиняных и деревянных фигурок. Тут с меня сняли перепачканную одежду и переодели в чудесный шерстяной костюм темно-синего цвета. — Что же такое с вами произошло, — с материнским участием сказала женщина. — Почему бы тебе не зайти к нам, когда… — и она оглянулась, ища Тэхёна, но он задержался на кухне, — когда вы оба поправитесь. Внизу, у входной двери, возвращая мне завернутые в пакет кровавые вещи, Тэхён вдруг замолчал, неловко почесал затылок и краска залила его опухшее лицо: — Даже не вздумай возвращать костюм. Я уже вырос из него. Взглянув ему в янтарные глаза, я в друг осознал, какую же глупость совершил. За считанные секунды в горле образовался давящий комок, а грудь сковала вина. Глаза защипало, и я почувствовал влагу на правой щеке. Ким Тэхён, в действительности, оказался очень и очень добрым человеком. Не то, что я.

3

Я медленно побрел по дороге домой, склонив до подбородка голову. Только сейчас я сполна ощутил, как безумно устал. Все тело ныло и болело, голова кружилась, и я с трудом передвигал потяжелевшими ногами. Изнемогая не только физически, но и духовно, я тихо, почти бесшумно, заплакал. Слезы крупными каплями брызнули из глаз, бесконтрольно продолжая скапливаться лужицей в уголках глаз. Огромный дом Тэхёна гнетуще подействовал на меня. Своеобразное уныние, в которое впоследствии суждено мне было надолго впасть и которое не позволило мне толком насладиться даже теми крохами удачи, что выпало мне в жизни, овладело сейчас мной. Вспоминая о том, что произошло, я испытывал все возрастающее недовольство собой и своим поведением. В конце концов, если бы старшие мальчики не остановили нас… Так я добрался до калитки своего дома и тут увидел дедушку, поджидавшего меня в полном одиночестве. Мы долго молчали. Он сразу охватил взглядом мое бледное вытянутое лицо. — Ты победил? — тихо спросил он. — Нет, не думаю, — запинаясь пробормотал я. — По-моему, проиграл. Без единого слова он повел меня к себе в комнату и усадил в свое любимое кресло. И я сказал: — Я не боялся… даже когда мне было больно, я больше не боялся… Постепенно он вытянул из меня подробный рассказ о драке. Его возбуждение было мне непонятно. Когда я выдохнул в конце своего не сильно воодушевляющего рассказа, он в волнении схватил мою руку и принялся ее трясти. Потом встал и, взяв пакет с бордовым пиджаком, в котором заключалась причина всех моих несчастий, бросил его в огонь. Мой яркий костюм горел страшно долго и надымил до ужаса. Наконец его не стало. — Гляди как мы с ним разделались, — улыбнулся дедушка. В последовавшие за этим событием недели, когда бесконечно тянулись темные и скучные вечера, на улице бушевал ветер и злился мороз. В один из таких вечеров, в начале марта, когда та женщина вернулась из своего дежурства в санчасти к почтовому ящику, мы услышали, как она радостно вскрикнула, точно получила послание в размере миллиард вон. — Это от Минхо, — она принесла письмо на кухню, где мы пили чай. — Он приезжает в субботу в час дня. Ненадолго. По делам. И она нехотя отдала письмо папе, который уже ревниво тянулся к нему. Письмо обошло всех домашних, кроме дедушки, которого, видимо, мало интересовало это известие, и он с мрачным видом, остался к нему равнодушным. Та женщина принялась рассказывать про Минхо, и я слушал ее, затаив дыхание: как Минхо всегда выигрывал, когда мальчиком играл в камушки, и какая светлая была у него голова; как он тринадцатилетним подростком купил велосипед и продал его на целых десять тысяч вон дороже; как год спустя он поступил в колледж, будучи лучшим учеником школы; как, не достигнув еще двадцати пяти лет, он уже создал себе положение в страховом деле, благодаря чему теперь, конечно, получает приличную зарплату. После этого та женщина с гордостью показала мне его подарок: невероятно желтую золотую брошку, которая — сам Минхо написал в письме — стоит кучу денег. В субботу, в полдень, к двери подкатил автомобиль. Вошел Минхо — самодовольный, улыбающийся, в пальто с воротником из коричневого меха. Он поцеловал ту женщину, которая с рассвета была на ногах, готовясь к встрече, энергично потряс руку папы и соответственно поздоровался с каждым из нас. Был он брюнет, среднего роста, еще не начавший полнеть, на его гладко выбритых щеках играл яркий румянец от быстрой езды. Садясь за стол, на который Сора с любовной расточительностью поставила блюда с мясом, цветную капусту, кимчи, лапшу, рис и картофель, он пояснил, что пробудет здесь недолго. Мы все сидели вокруг и смотрели, как он пирует в одиночестве: мы уже пообедали запеканкой с мясом за час до этого; он рассказывал, что, приехав в город всего полчаса тому назад, уже успел переговорить с банком по поводу кредитов. И он чуть ли не игриво подмигнул мне своими маленькими, как у папы, но только светло-карими глазками. Он что-то говорил и говорил очень много. Хотя его быстрая и уверенная речь и произвела на меня сильнейшее впечатление, суть разговора осталась для меня непонятной. Немного позже, когда папа ушел на работу и мы с Минхо остались наедине, у него нашлось время, хотя он и спешил на обратный поезд, отбывавший в половине третьего, перекинуться словечком и со мной. — Я надеюсь, ты проводишь меня на станцию, — маленькие глазки его дружелюбно поблескивали. — Мне хотелось бы сделать тебе небольшой подарок. Так сказать, в память нашей первой встречи. Видишь это? — из кошелечка, прикрепленного к часовой цепочке, он вынул деньги и, зажав бумагу между большим и указательным пальцами, поднес к самым моим глазам. — Не плохо еще с детства знать цену деньгам. Ты пойми меня правильно. Я не из скупердяев. Я люблю роскошь: есть самое вкусное, носить самое лучшее, останавливаться в наилучших гостиницах, пользоваться услугами других людей. Так я смотрю на жизнь. Можно смотреть на нее иначе… Взять хотя бы дедушку — ни воны за душой, живет где-то под крышей на тофу с водорослями, даже паршивый табак и тот получает из милости… — внезапно оборвав сам себя, он взглянул на часы и так подкупающе улыбнулся, что я не мог не улыбнуться ему в ответ, пусть и натянуто. Дожидаясь его у двери, я вдруг подумал, что тоже хочу поскорее дожить до той минуты, когда, набив карманы этой бумагой, тоже войду в ресторан и высокомерно закажу подбежавшему официанту самый вкусный рамён. Я даже вздрогнул в радостном предвкушении подарка, который мне купит Минхо на свои чудесные банкноты. — Ты не откажешься поднести мой чемодан? — небрежным тоном спросил меня Минхо, пока Сора помогала ему надевать пальто. Кивнув в своей готовности, я поднял маленький багаж, из которого выпирали какие-то предметы, вовсе не похожие ни на книги, ни на бумаги; он оказался тяжелее, чем я предполагал. Сора снова обняла Минхо, и мы отправились на вокзал. Он шел быстрым пружинистым шагом, а я, перебрасывая чемоданчик из одной руки в другую, чуть ли не бежал, чтобы не отстать от него. — Ну, так какой же подарок ты хочешь, чтобы я тебе купил? — Не знаю, — задыхаясь, вежливо ответил я. — Нет, нет, — настаивал Минхо. — Это должно быть что-то такое, что тебе бы хотелось иметь, мой юный дружок. Какая щедрость! Какое понимание! Я осмелел и сказал, чего бы мне хотелось. Городской пруд «порядком застыл»: он покрылся плотным слоем крепкого льда, и по пути в школу и обратно я не раз останавливался поглазеть на конькобежцев — мне-то ведь не дано было вкусить такого счастья. — Мне бы очень хотелось коньки. Они есть в витрине в магазине мистера Чхве. — Ах, коньки! Ну, не знаю. Ты же не можешь кататься на коньках летом? Хоть его слова и огорчили меня, я не мог не признать логичности его довода. — Футбольный мяч был бы, пожалуй, лучше, — продолжал он. — Беда только, что тебе придется играть им с другими мальчиками. А они не станут его беречь: пропорют ногой, и он лопнет, или потеряют где-нибудь. Так что мячик фактически и принадлежать-то тебе не будет. Ну, а что ты скажешь насчет перочинного ножа? — предложил тот, здороваясь со знакомым, шедшим по противоположной стороне улицы. — Впрочем, нет, ты можешь порезаться. Это опасно. Давай подумаем о чем-нибудь еще. Тяжелый, пусть и маленький, чемодан оттянул мне все руки; я еле поспевал за высоким Минхо, обливаясь потом и чуть не пригибаясь к самой земле. — Я… я, честно, ничего не могу придумать. — Тогда вот что! — поразмыслив, воскликнул он. — И Соре будет приятно, если я подарю тебе что-нибудь полезное. Да, пожалуй… — и он докончил радостной скороговоркой: — Нет, конечно, это как раз то, что нужно! — Спасибо, — я думал только о том, как бы не умереть, пока дотащу его вещи до станции. Минхо торопливо взглянул на часы: — Осталось ровно две минуты, — и он помчался вперед, а я потащился за ним по лестнице. Поезд уже стоял у платформы. Минхо с разбегу вскочил в вагон первого класса для курящих, схватил у меня саквояж, так что я даже всхлипнул от облегчения, и принялся рыться в нем. Затем он высунулся из окошка на половину тела и вложил в мои маленькие влажные ладони массивный литой календарь, блестящий, как брошка той женщины; названия дней недели и числа перемещались в нем при помощи винтиков, а посредине был рисунок банка. — Вот, — сказал Минхо с таким видом, точно вручал мне все сокровища Кореи. — Разве не красиво? — К-красиво, — запинаясь от удивления, ответил я. Кондуктор дал свисток, и поезд, пыхтя, уехал. Я возвращался с вокзала, преисполненный облегчением и в то же время слегка раздосадованный и ошарашенный своим приобретением, а также быстрой сменой событий за этот день. Придя домой, я сразу поднялся наверх и показал свой трофей дедушке, который молча, недовольно приподняв брови, осмотрел его. — Это золото, дедушка? — Нет, — сказал он. — От Минхо золота не дождешься, это может быть только медь. Повисла короткая пауза, в течении которой я перечитал надпись на календаре: — Дедушка, а это имеет какое-нибудь отношение к твоей страховке? Дедушка насупился и побагровел — он страшно рассердился и был явно возмущен и обижен. Он в ярости гаркнул: — Никогда не смей говорить при мне об этом чертовом мошеннике. Воцарилось молчание. Дедушка встал чрезвычайно расстроенный и принялся ходить по комнате из угла в угол. Его глаза становились влажными. Но несмотря на это, он был величественен в своем возмущении: — Самое страшное в этом подарке… самое непростительное проявление высокомерия… это жадность! И сначала с горечью, затем с иронией, потом уже смягчаясь, он все снова и снова повторял это мудрое изречение. Наконец, словно желая сгладить впечатление от своей грубой резкости, он повернулся ко мне; я сидел весь скрючившись от удивления и немного — страха. — Ты хочешь кататься на коньках? В груди неприятно колнуло и болезненно защемило. Сердце глухо заныло от несправедливости. — Но у меня же нет коньков, дедушка. — Ну, ну, разве можно так легко сдаваться. Посмотрим, может быть, что-нибудь и придумаем. Улучив минуту, когда вечер после газеты стался свободен, он спустился в погреб, помещавшийся за чуланчиком, и принес деревянный ящик, полный старых гвоздей и болтов; там же валялись дверные ручки и заржавевшие коньки; все это — поскольку ничто, повторяю, ничто никогда не выбрасывалось в урну — скопилось тут за многие годы. Дедушка уселся в свое кресло, тогда как я сидел в одних носках на полу, и, попыхивая трубкой, принялся с помощью ключа прилаживать самую маленькую пару коньков к моим ботинкам. Он пыхтел и пыхтел, работая без остановки над усовершенствованием моей старой обуви. Огорчению моему не было границ: я видел, что у него ничего не получается. Но когда, казалось, всякая надежда была потеряна, дедушка вдруг обнаружил на самом дне ящика пару деревянных коньков, на которых катался в детстве Намджун. В глазах защипало — вот радость-то! Мы привинтили их к каблукам моих ботинок; выяснилось, что они мне в самую пору. Правда, у нас не нашлось ремней, чтобы прикрутить их, но у дедушки обнаружились веревки, которые вполне могли заменить ремни. Он отвинтил коньки, я надел ботинки, и, радостные и оживленные, мы направились к пруду. Какая красочная и тёплая была картина: на ледяном поле в двести метров длиной и в сто — шириной весело носились, то сгибаясь, то разгибаясь, взрослые и дети — они выполняли замысловатые фигуры, сталкивались, падали и снова вставали; под ясным голубым небом хрустел разрезаемый коньками лед и звенели голоса катающихся. Дедушка приладил мне коньки и принялся терпеливо, чрезвычайно серьёзно учить меня, как надо сохранять равновесие. Он скользил рядом со мной, направляя и поддерживая меня, пока я не выучился держаться сам. Тогда он вернулся на берег, раскурил трубку и вместе с мистером Чон принялся наблюдать за мной. В восторге от этого нового способа передвижения, я, вопреки собственным ожиданиям, с трудом ковылял по льду. В одном из уголков пруда, где было немного народу, какие-то искусные конькобежцы положили на лед апельсин — яркое пятно на сером, однообразном фоне — и выделывали разные фигуры вокруг него. Среди них был Чонгук, который на зависть катался очень прилично. Зависнув на этом хороводе вокруг апельсина, я не заметил, как оказался в опасной близости от преграды, которую по собственной глупости не заметил. Влетев со скорости в чужую спину — такую же маленькую, как и мою — я кубарём повалился на лёд. Послышалось шебуршение и громкий детский смех — на льду рядом со мной валялся черноволосый Чонгук. Приподняв голову, я уставился на эту забавную картину — раскинув руки Чонгук лежал под моим правым боком и сверля меня своими большими глазами, заразительно смеялся. Его улыбка сияла ярче солнца, и я не смог не ответить ему тем же — грудной заливистый перезвон вырвался из моего горла. Вдоволь нахохотавшись, мы помогли друг другу подняться. Не успел я попросить прощения, Чонгук взял меня крест-накрест за руки, и я вновь неуверенно, но рассмеялся. Подражая ему и стараясь соразмерить свои движения с его движениями, я заскользил по кругу и даже совсем неплохо. Я стал благодарить Чонгука, но он лишь улыбнулся в ответ, слегка пожал плечами и помчался назад к взывавшему голосу его отца. За все время, пока мы делали круг по пруду, он не произнес ни слова. Через некоторое время дедушка поманил меня к берегу и со своей таинственной улыбкой спросил: — Ну как, нравится? — Ох, дедушка, замечательно, просто невероятно круто! А поздно вечером, уже засыпая, я подумал «ну зачем мне в конце концов, чтоб вокруг меня суетились официанты?» Вот дедушка взял старые коньки и привязал их к моим ботинкам обрывками веревки — а сколько удовольствия я от этого получил! И Чонгук тоже помог мне в этом. Жаль только, что я не встретил на пруду Тэхёна. Кстати, о нём. В школе положение мое после драки резко изменилось, и способствовала этому, быть может, не столько сама драка, сколько поистине огромное для небольшого тела количество потерянной крови. Событие это грозило стать чуть ли не исторической вехой: мальчишки, рассказывая о чем-нибудь, уже говорили, что это было до или после «того дня, когда у Чимина шла кровь носом». Как бы то ни было, я выглядел теперь вполне прилично в сером костюме, за который благословлял Тэхёна, и никто больше не издевался надо мной. Больше того, Тэсок и его приспешники из кожи лезли вон, выказывая мне знаки внимания. Потому что все знали, что Тэхён теперь мой друг, а его многие боялись. Тэхён, как я уже говорил, держался в стороне от остальных мальчиков — не то, чтобы он зазнавался потому, что был из Сеула, хотя и не без этого, или жил лучше, чем остальные, а просто такой уж у него был характер и воспитание, словом, его внутренний мир был немножечко иным. Во все обычные мальчишеские игры он играл умело, но без интереса и увлечения, так как вкусы и желания его были далеко не такими заурядными. На книжных полках его уютной комнаты стояла многотомная «флора и фауна во всей красе», в которой полно было цветных рисунков на глянцевой бумаге, изображающих птиц, насекомых и растения, с напечатанными внизу латинскими названиями. А ещё у него была великолепная коллекция птичьих яиц. На одной из стенок висела под стеклом фотография самого Тэхёна в широких шортах до колен, в руках у него была крупная плоская рыба. Его отец, известный рыболов, частенько брал с собой сыновей на озеро, и поза-прошлой осенью, перед смертью отца, Тэхён, которому не было тогда еще и восьми лет, впервые поймал свою первую добычу. Однако все эти замечательные качества Тэхёна не могли идти ни в какое сравнение с его внутренним миром, с той необыкновенной его сущностью, описать которую словами едва ли возможно. Мальчиком он был не из болтливых, но и молчаливым он тоже не был. Крепко сжатый рот, маленький решительный подбородок, казалось, спокойно говорили окружающим: «Я никогда не сдаюсь». В пятницу, на следующей неделе после нашей драки, он поджидал меня у выхода из школы и, не говоря ни слова, лишь улыбнувшись прямоугольной улыбкой, зашагал рядом со мной по главной улице. И до чего же мне это было приятно после стольких недель вынужденных скитаний по обходным путям и задворкам, во избежание травли. По дороге мы заглянули на склад к его брату и с полчаса провели на заднем дворе, в конюшне, наблюдая, как Сокджин-ши тренировал лошадь. На обратном пути мы проходили через огромные амбары, набитые сеном и зерном, где среди груд крупных мешков нас подозвал к себе старший тэхёнов брат: — Я рад, что вы поладили, — сказал он, улыбнувшись нам своей загадочной улыбкой — улыбкой олимпийского божества, и дал каждому по пригоршне леденцов, которые мы называли «радугой». Потом мы играли в футбол на местном поле, где Тэхён из картона соорудил воздушного змея. Правда он всё никак не летел и мы решили подправить его у Сокджина на следующий день. Возвращались мы домой уже в сумерках, грызли леденцы, и я пытался объяснить своему новому другу, какой он счастливый и как здорово, что у него такой брат, а он слушал, расправив плечи от гордости, — ничего более приятного я, конечно, не мог бы ему сказать. Мы остановились у калитки большого особняка, и он, глядя вниз, на носок своего грязного ботинка, которым он тихонько постукивал по краю тротуара, заметил: — В апреле я пойду ловить необычных бабочек для коллекции Джина… на Пусанские холмы… а еще он будет искать яйца золотистой ржанки, так что если хочешь… просто Хосок не сможет поехать… Я почувствовал себя особенным — какая радость: он выбрал меня, сам Ким Тэхён избрал меня, чтобы вместе бродить по Пусанским холмам и ловить бабочек! Искать яйца золотистой ржанки! Что может быть круче? В ту ночь я почти не спал — все думал об этом. Какие волнующие, чудесные приключения ждали меня предстоящие дни…

4

Стоячие часы в коридоре пробили девять раз. Та женщина всегда требовала, чтобы ровно в девять часов мы с дедушкой сидели за утренним завтраком. Я чинно сидел в неуютной гостиной, которой пользовались только по торжественным случаям, и наблюдал за неугомонной птицей за окном. Окна здесь не открывались — разве что по ранним утрам, на полчаса, чтобы проветрить дом, — и пахло чем-то затхлым. Мне всегда казалось, что у этого запаха есть таинственная связь с дедушкиным антиквариатом. В тот год весна была прохладная, но три берёзы, росшие перед домом, закивали своими кривыми шеями детям, ошалевшим от чувства свободы — опьяненным предвкушением доселе неведомых радостей. Двадцатого марта Намджун по каким-то очень важным причинам уехал на несколько месяцев в Сеул к двоюродной родне — по рассказу отца год он делил поровну: осень и зиму проводил здесь, в Пусане, а весну и лето — «пору цветения и произрастания» — в столице. За это время мы с ним весьма продвинулись в каком-никаком общении, которое вообще бывает между новоиспечёнными членами семьи. Никто — повторяю, никто — не мог бы с большей деликатностью, чем Намджун, вести себя по отношению ко мне. Он был одним из самых умных членов небольшой, но весьма сплочённой секты, именуемой семья, и был глубоко убежден, что разум всегда должен оставаться в трезвом состоянии, и, тем не менее, когда я совершал глупости, он ни разу не пытался меня отругать и укорить. И ни разу ещё не перешёл он границ терпеливого понимания. Самые жёсткие и решительные действия он предпринимал только лишь полностью удостоверившись в неправильности произошедшей ситуации: уводил меня к себе в комнату, и там, примостившись своим большим ростом у моих ног, просил больше так не делать. Не обижать Сору, попытаться её понять, не доставать дедушку и не пытаться обвинить в чём-то отца. В такие вечера во мне просыпалась совесть, которая посылала меня принести в постель к Соре горячий чай и глиняный кувшин-грелку с тёплой водой, который она называла «подушечкой», и если она не возвращалась к восьми часам после работы, то я оставлял от своего имени послание с корявыми извинениями. Сегодня Сора опаздывала. Оставив грелку, я втиснулся в комнату дедушки. Надо сказать, что на верхнем этаже вообще было мало света, да и дедушка частенько уходил из дому — пропустить кружку крепкого, конечно. И вот, лежа в темной, полной странных звуков спальне, окруженный со всех сторон призрачными, пугающе надвинувшимися стенами с потрескивающими деревянными панелями, я чувствовал кожей, напряженной и потеющей, будто, кроме меня, в комнате еще кто-то есть. Призрак был тут — он прятался под дедушкиной вешалкой, — и мне казалось, стоит мне немножко расслабиться, как он прыгнет на меня. Я долго лежал неподвижно, весь замерев и затаив дыхание, и наконец не выдержал. Под природной застенчивостью у меня все-таки таилось немножко храбрости — я несколько раз выскакивал из постели и подбегал к страшному шкафу. Я останавливался перед ним — маленькая тень с подгибающимися коленями, освещенная слабым блеском уличного фонаря, — и дрожащим голосом кричал: — Вылезай, призрак! Я не боюсь тебя — ты со мной ничего не сделаешь. А затем, как положено, я распахивал дверцу. На секунду, тяжёлое, как мешок картошки, сердце у меня переставало биться… Но нет, в шкафу ничего не было видно — ничего, кроме смутных очертаний костюмов, рубах и пальто. Облегченно выдохнув, я поворачивался и бежал к кровати и запрыгивал на скрипучий матрац. Дедушка понятия не имел об этих моих ночных страхах и, мне кажется, был вполне доволен моим довольно храбрым для девяти лет духом. Намджун весь вечер собирал вещи. Сора крепко обняла его и поцеловала в щеку раза три. Собираясь выходить, он надел свою самую нарядную рубаху, сунул мне в руку свои холодные пальцы и пробормотал низким голосом: — Когда я вернусь, ты будешь уже достаточно взрослым, Чимин-и. Сора заплакала. Сердце мое было полно теплых чувств — и к нему, и к той женщине. И все-таки, как ни странно, после его отъезда я вздохнул свободнее, особенно когда Сора перевела меня в его комнату, которая теперь освещалась отцовским ночником, купленном в детском магазинчике. О, сладостное ощущение своего отдельного уголка — ведь у меня теперь была все равно, что собственная комната и никаких страшных монстров! Дедушка, казалось, тоже почувствовал себя свободнее без меня в своей кровати. Но все это мелочи, мелочи жизни — главное, что наши отношения внутри семьи стали ближе. Умиротворяющая тишина наступила на верхнем этаже: дедушка теперь каждый день преспокойно отправлялся на луг поиграть с господином Чхве или Чон в шашки. А папа как-то в воскресный день надел красивый белый чехол на свою форменную фуражку и повел меня на водохранилище. Там, перегнувшись через красную остроконечную ограду, я любовался огромным бассейном и красивым казенным зданием, в котором папа надеялся со временем поселиться. Вскоре дедушка позабыл о приезде Минхо, и стал меньше волноваться и реже подсчитывать, сколько им всем надо вон, чтобы свести концы с концами. По утрам слышно было, как он, выскабливая свой подбородок, на котором едва пробивалась поросль, звонким голосом распевал: «Люблю я крошку, прелестную крошку, весеннюю пору!». И только Сора последнее время находилась в состоянии душевного разлада: все раздражало ее — и то, что растения не набирают соки, и что птицы слишком громко поют и быстро носятся в воздухе, таская соломинки для гнезд, и далекий гул города. Мы сидим за сладким вокруг обеденного стола в атмосфере полнейшего дружелюбия, окно распахнуто настежь, и в комнату вливается аромат сирени. Та женщина, которая не любит, когда на тарелках что-нибудь остается, подбирает ложкой оливки, одиноко лежащие на блюде дедушки: — Кто хочет? — спрашивает она и протягивает ложку к моей тарелке, но, не получив ответа, кладет их на тарелку отца. Потом она долго, грустно и даже странно на меня смотрит, но тут же поймав мои, отводит взгляд. Я не хочу её обидеть. Просто я не люблю оливки и мамой звать её ещё не могу — язык немеет и отказывает двигаться. Но я знаю, что Сора хорошая. Это ей я обязан тем, что у меня теперь зубы в порядке: когда две недели тому назад они начали болеть, она молча взяла меня за руку и отвела к зубному врачу. Но зато я выполняю все её поручения. Я бегаю с поручениями, которые мне дают все, кому не лень, — даже Сокджина; когда, выполнив поручение, я возвращаюсь к нему, он награждает меня красивой улыбкой и бутербродом, при одном виде которого у меня буквально слюнки текут. Забыв о том, что положение мое в школе всё ещё немного шаткое, что я цветочный мальчик с розовыми трусами, и что с приездом в Пусан я стою на краю неизвестного, я счастлив… счастлив оттого, что люблю Тэхёна и он любит меня. МЫ лучшие друзья. Наконец настало время, когда мы с ним стали прочесывать местные холмы; это были настоящие экспедиции, по сравнению с которыми мои прежние вылазки с дедушкой казались сущим пустяком. Тэхён много смеялся, без устали, со всею страстностью своей яркой натуры, рассказывал мне о бабочках, искал то единственное, чего недоставало коллекции его брата. И все-таки, пока мы шли по лесистому предгорью в поисках желанной добычи, у него хватало терпения еще и веселить меня: он корчил рожицы, показывал, как находить в самых потаенных и неожиданных местах гнезда птиц, — раздвинет ветки боярышника и с самым спокойным видом тихонько скажет: «гляди, какое сокровище». Я следовал за ним. Повторял за ним. Я нагибался и загоревшимися глазами рассматривал маленькие гнёздышки из грязи вперемешку с соломой, где лежали еще теплые, хрупкие, в голубую крапинку яйца. Так добрались мы до знаменитых Пусанских гор. Сокджин-щи постоянно нас поторапливал, потому что я быстро уставал и тормозил Тэхёна. Лицо обдувал прохладный и приятный, как оазисная вода, ветер. Под нами раскинулась картина привольного края, перетянутого тесемочками проселочных троп и рекой. Она казалась отсюда широкой блестящей серебряной полосой; высоко в небе над быстро бегущими белыми облаками светило солнце. — Смотри, Тэ, смотри! — пронзительно закричал я, подбежав к нему и указывая на небо. Он запрокинул голову. — Это собака! А это дракон, смотри! Я мог бы всю жизнь стоять так и смотреть на небо, но Тэхён, посмеявшись, потянул меня дальше. Вскоре кончились поля, и мы начали карабкаться вверх, забираясь все выше и выше. Поросшее вереском рыхлое место, куда привел нас Сокджин, находился чуть ли не на небе, — странное, дикое место, где прямо из топи торчали глыбы известняка. Мы продвигались вперед, нагнувшись, внимательно вглядываясь в заросли влажного болотного мира, и нам казалось, что мы играем в прятки с выскакивающими из ниоткуда лягушками. Тэхён то и дело останавливался и с криком указывал мне на какую-нибудь диковинку. Так и не найдя яйца золотистой ржанки, вконец уставшие мы возвращались из самой необычной в моей жизни экспедиции. По пути нам попалось заросшее тростником болото, и я задержался возле него. Меня почему-то влекло к этим топям, где в мутной воде кипела неведомая жизнь. Я нагнулся, чтобы набрать в пригоршню головастиков. И тут — такое бывает только во сне — взгляд мой упал прямо на паука: большого, зеленовато-золотистой окраски, с багряными пятнами. Я так закричал, что Тэхён, казавшийся отсюда крошечной фигуркой на фоне неба, сразу остановился. Хоть он и ушёл дальше, и очень устал, увидев, что я отчаянно визжу и машу руками, боясь отпрыгнуть, он приплелся ко мне. Ни слова ни говоря, я указал ему на мох. Мне не было видно его лица, но по тому, как он вдруг оцепенел, я понял, что мы — влипли. Около минуты мы визжали с ним вместе, вцепившись за руки — так крепко, что ничто никогда не смогло бы нашу цепь разорвать! По крайней мере в тот момент я чувствовал именно это. Сокджин прибежал быстро. Проваливаясь по колено, он отогнал пауков и громко рассмеялся. Мы присели у края болота, и Тэхён тихонько, с величайшей осторожностью расцепил наши пальцы; затем выдул из рта глухой вздох и положил свою вспотевшую руку себе на колено. Лицо его горело красным — впрочем, как и моё. — Я так испугался, что он нас укусит, — сказал Тэхён, а я был вне себя от радости. — Я так рад, что мы живы. Я кивнул. У моих ног на ветру покачивался странный цветок красного цвета. Я нагнулся, чтобы вырвать его и потерял от удивления дар речи. Возле моих перепачканных ботинок лежало то самое яйцо из книги, такое желанное для братьев Ким. Вдоволь налюбовавшись на свою находку, я запоздало протянул ее Тэхёну: — Смотри, Тэ! Это же то самое яйцо! Тэхён округлил глаза — светлячки внутри его радужки вдруг загорелись. Брови поползли вверх, грозясь вот-вот отвалиться. — Нет. Оно твое, Чимин-а. Ты его нашёл. — Не надо, Тэ! Ведь оно же твое. Вы с Джином так долго его искали! — Нет, твое, — самоотверженно настаивал он, хмурясь и отчаянно качая головой. — Ты нашел его, ты и храни. — Да я никогда бы не нашел его, если б не ты, — уговаривал я его. — Оно твое — твое и только. — Твое, — слабо возразил он. — Твое! — зло крикнул я. — Твое, — тише пробормотал он. — Твое, — чуть не плача закричал я, несильно толкнув для уверенности его в плечо. Он отшатнулся и ошарашено уставился на меня. Началась драка. Мы отчаянно препирались до тех пор, пока, наконец, уже сдаваясь, я не выпалил всю правду. — Тэ, мне оно не нужно. У меня ведь нет коллекции, а у тебя есть. По-настоящему меня интересуют только лягушки, головастики, стрекозы и тому подобное. И если ты не возьмешь сейчас это яйцо, клянусь, я… я… разобью его об твой лоб. Эта страшная угроза, наконец, убедила Тэхёна. Он повернулся и посмотрел на меня — светло-карие глаза его светились восторгом, а голос, когда он заговорил, дрожал: — Тогда я возьму его, Чимин-а. Но только в обмен на что-нибудь, а иначе это будет несправедливо. Я тебе дам что-нибудь вместо него… дам такое, что будет таким же классным, как это яйцо, — он обернул драгоценное яйцо в носовой платок и положил в сумку, а сам улыбнулся мне из-под приспущенных ресниц застенчивой, но невероятно нежной улыбкой, которая наполнила счастьем мое стучащее набатом сердце. В тот же вечер я вышел из его дома с единственным предметом, на который с вожделением взирал, после того как Тэхён научил меня им пользоваться. Это был старинный микроскоп давних лет, некогда принадлежавший Сокджину. Микроскоп был простого устройства, но все-таки в нем имелось два окуляра и два объектива, и линзы, закрепленные к полу. Вместе с инструментом мне еще досталось несколько простейших предметных стекол и заплесневелая книга с пожелтевшими страницами, первая глава которой называлась с «что необычного содержит муха?», а вторая — «жизнь внутри растений». Тэхён помог мне установить прибор на столе в дедушкиной комнате и в тот же вечер мы вместе принялись не торопясь рассматривать предметные стекла одно за другим, а дедушка украдкой наблюдал за нами. С тех пор как мы подружились с Тэхёном, он слегка охладел ко мне. А может просто не хотел мешать. Однако, будучи очень любопытным, он вскоре сидел рядом с нами, приложив глаз к таинственной трубке и путая винты, однако делал вид, будто прекрасно знаком с прибором. Занятие это явно увлекло его, и когда, проводив Тэхёна до остановки, я заглянул к дедушке после ужина, он по-прежнему сидел, не отрываясь от объектива. — Силы небесные! — воскликнул он. — Ты видишь этот ужас в моём сыре? Так началась для дедушки и меня пора невозможных открытий. За несколько дней мы исчерпали все содержимое потрепанного учебника Тэхёна, и тогда дедушка, словно новоявленный учёный отправился в общественную библиотеку и принес более толстые книги с большими красочными рисунками. Днем, пока я был в школе, дедушка рыскал по окрестным лужам со стоячей водой, чтобы набрать материал, а вечером, окончив уроки, я приводил домой Тэхёна. Мы садились рядом, сравнивали существа, копошившиеся под нашими магическими линзами, с рисунками в книжке и много разговаривали. Дедушка и Тэхён улыбались моим словам, а я невольно думал о том, как прекрасны и невероятны проявления этой весны.

5

А весна тем временем все больше и больше вступала в свои права. Тэхён на неделю уехал в Сеул с Сокджином, чтобы решить какие-то вопросы по переводу имущества. Хосок поехал с ними, и я остался один. Ну, до тех пор, пока Чонгук не позвал меня к себе домой. Я еще ни к кому в гости не ходил — не считая Тэхёна, потому я был весь в предвкушении. Для последней недели апреля на улице было, пожалуй, даже слишком жарко. Солнце припекало на всю свою немалую мощь, слепя глаза разноцветными бликами, и никак не желало хоть немного прикрыться лениво проплывавшими неподалеку редкими белесыми облачками. Вишня была вся в цвету: ее розовато-белые лепестки кружились в своем причудливом танце и, ведомые ветром, плавно опускались на землю. Где-то, невидимые в бесконечно-синей вышине, пели птицы, наполняя утро причудливыми звуками. Все вокруг говорило об умиротворении и спокойствии, так и настраивало на неспешную прогулку, но мне до всех этих природных красот не было ровным счетом никакого дела. Я торопился. Добежав до арки, я увидел знакомую фигуру. Не успел я снизить скорость, как Чонгук громко заявил «ты опоздал!», и весело ухмыляясь, направил свой водяной пистолет прямо мне в лоб. Его задорное выражение лица и веселый тон настолько шокировали меня — ведь я привык, что Чонгук обычно всегда молчит в школе, — что я повалился назад и стал пыхтеть, силясь вернуть себе вертикальное положение. Глядя на это, Чонгук ещё пуще рассмеялся и поднёс дуло пистолета к своему рту: — Расслабься, это простая вода! — он нажал на курок и выстрелил прозрачной струей. Часть воды стекала с уголков его губ и капала на белоснежную рубашку, где виднелось название какой-то популярной группы. Заметив мой пристальный взгляд, он откинул пистолет на газон перед своим домом и ухватился за низ рубашки, оттягивая ткань так, чтобы я мог рассмотреть буквы.  — Знаешь их? Я покачал головой. В тот момент я не знал, смущаться мне или злиться. Покраснев, как свёкла, я вытащил леденец из кармана, закинул в рот для спокойствия, после чего поднялся и отряхнул брюки от травы. Отмахнувшись от названия группы, первым делом Чонгук решил показать мне домик для игр, который построил для него отец. Это была деревянная хижина, спрятавшаяся между ветвями старого дуба в их заднем дворе, и Чонгук взял с меня слово не говорить никому о её существовании. Даже Тэхёну. Я поклялся своим новым микроскопом и только потому, что считал это очень интригующим и странным — строить летнюю хижину, когда можно спрятаться от взрослых среди листвы. К тому же, Чонгук в школе ни с кем не дружил, поэтому вряд ли кто-то из учеников нашего класса хотел бы знать подобный секрет. Когда я взбирался по старой лестнице, я рассчитывал увидеть ряды игрушек, или может быть книг, как у Тэхёна, а может разбросанные везде пустые банки от сока. Но мои ожидания не оправдались, а некоторые опасения оказались беспочвенными. Пол был покрыт остатками от ковролина, что его родители постелили в доме, и, хотя эти кусочки лежали пристроенные друг к другу мозаикой тут и там, я был вынужден признать, что это выглядело достаточно уютно и мило.  — Теперь это твоя! — Чонгук похлопал по одной из стен. — Ты должен её обустроить.  — То есть как это? — спросил я, на что он нетерпеливо кивнул.  — Так, чтобы было уютно и при этом понятно, что она твоя, — пророкотал он, кивая мне за спину. Я повернулся, и у меня перехватило дыхание: задняя стена была увешана плакатами с историческими лидерами, известными супергероями со всего мира. Я узнал в одном из плакатов Майкла Джордана. На последнего я указал пальцем.  — Ты любишь баскетбол?  — Ага, но футбол тоже люблю.  — Я тоже! — с радостью откликнулся я и покрутился на месте, чтобы встретить его широченную улыбку. — Мы можем вместе поиграть, когда Тэхён вернётся, и Хосока позовём, — пробормотал я, усаживаясь на пол в углу. Получив кивок, я продолжил: — Какие плакаты мне принести? Чонгук, шаривший по полкам, закрыл дверь и обернулся ко мне. На секунду я подумал, что он неловко замолчит и мы так и просидим в тишине, но он лишь почесал затылок и расположился прямо передо мной.  — Без понятия, а что у тебя есть?  — У меня есть рисунки животных и насекомых. Чонгук широко улыбнулся:  — Здорово! Пошли за ними! Поразмыслив, мы так и сделали. Мы очистили мой шкафчик и принесли все картинки из старой книги обратно к нему. Там оказалось много разных изображений с птицами и насекомыми — и это было далеко не всё. Чонгуку, с особым интересом разглядывавшему их, особенно понравился волк — серый и большой на фоне белого снега. Я сказал ему, что он может взять его себе, если мне можно будет повесить фото своей мамы. Он не был против этой идеи, так что мы пришли к соглашению — и волк, и моя мама будут висеть на противоположных стенах. Если будет снят один плакат, то и второй тоже. Это была затея Чонгука — чтобы каждая из фотографий имела свои права. Кроме того, мы провели полчаса с рулеткой, чтобы убедиться в том, что они висят на равном расстоянии от пола. Так и провозились до самого вечера. И мы были так поглощены нашим собственным маленьким миром, который обустраивали в этом небольшом деревянном домике, что разом вскрикнули от удивления, когда мама Чонгука открыла дверь и с улыбкой объявила:  — Ужин, мальчики! У матери с Чонгуком не было ничего общего. Она была невысокой и полноватой женщиной с короткими кучерявыми каштановыми волосами и карими глазами с очень длинными ресницами. Она часто носила длинные цветастые платья и множество колец. Когда она сердилась на мужа, то снимала их и прятала в полке комода, но я ни разу не видел, чтобы она сердилась на кого-то. Знал я об этом только из уст самого Чонгука. Мне же она очень понравилась — то была добрейшая женщина на Земле, со спокойным и терпеливым характером. Но нет, Чонгук больше походил на отца. Тот был высоким, красивым, носатым и мускулистым, как будто только что вернулся с армии, с короткой стрижкой и спиной, покрытой потом от различных нагрузок. Спорт он очень любил и использовал его в качестве наказания. Вот когда Чонгук отказался есть свой ужин, его отец заставил его отжиматься, пока он не передумает. Было весело и забавно на это смотреть — мы с мамой Чонгука очень долго смеялись. Никто из них не хотел уступать, и Чонгук делал отжимания все двадцать минут под нашим наблюдением. Его лицо стало совсем красным, а руки тряслись, когда он совсем уж выдохся. Мы все хором засмеялись, когда он послушно сел за стол и принялся смиренно есть салат, который ему передала мать, но с этого же дня я очень зауважал его — ведь никто из нас не смог бы отжиматься так хорошо, так еще и больше, чем пару минут. И тогда я узнал, что маленький черноволосый Чонгук был не просто упёртым, но и сильным. Пока Чонгук заканчивал с едой, я заметил ряд фотографий, стоящих на книжной полке. Я подошёл, чтобы посмотреть на них поближе. Первым, что привлекло моё внимание, было школьное фото с классом. Пока я был занят рассматриванием изображения, подошёл сам Чонгук и положил руку мне на плечо.  — Узнаешь? — я моргнул и наклонился чуть ближе, чтобы рассмотреть получше.  — Здесь новые лица, — произнёс я в удивлении. — И нет Тэхёна.  — Потому что я был на класс младше. Но из-за хорошей успеваемости меня перевели к вам. Я удивлённо раскрыл глаза, разинул рот и посмотрел на него, ожидая увидеть хотя бы тень шутки, но её не было. Он определённо говорил правду. Я убрал фотографию обратно на полку и сев на кресло поблизости, слегка поболтал ногами в воздухе. Чонгук весело улыбался, гордый собой. Я посмотрел на него как можно осторожнее, но быстро разоблачив такой к себе интерес, он схватил меня за руку и принялся сравнивать наши руки, пальцы и даже рост. Я абсолютно ничего не понимал.  — Видишь, мы похожи? — спросил он. — Руки, ноги, пальцы. У меня тоже они есть. Но в то же время мы разные. Но мама говорит, это нормально, если мы все разные или не такие, как все, и это не должно быть причиной к тому, чтобы дразнить кого-то. Но другие дети почему-то так не думают. Поэтому у меня нет друзей.  — Я тебя понимаю. И думаю, что ты и твоя мама правы, — уверенно сказал я, ощутив весь спектр эмоций, что Чонгук хотел мне передать. В груди приятно щекотало, и я знал, что это связано со словами Чонгука. Я знал, что он одинок, но не думал, что настолько. Да и причина, как и в моём случае, была притянутой за уши — подумаешь, мальчик на год младше умнее остальных? Разве это не круто? Вскоре, его мама позвала нас. Чонгук поднялся с кресла первым, но я взял его за руку и остановил.  — Мне… Мне кажется, я мог бы стать твоим другом, — решился, наконец, я, и он лучезарно улыбнулся. Я нахмурил брови, и мой голос стал серьёзным. — Пообещай мне, что подружишься с Тэхёном тоже, — он моргнул и спустя секунду добавил: — Конечно! *** От небольшой дороги у окраины ответвлялась коротенькая неприметная улочка с маленькими домишками, заканчивавшаяся тупиком; именовалась она «карликовой» и была не слишком желанным соседством для чистенькой опрятной улицы, где жили именитые люди и чины города, начиная от лекарей, станционного смотрителя и начальника пожарной команды и кончая районным инспектором. На Карликовой ютились мастера и механики, которые выполняли «тяжёлую и чёрную работу» на цементном заводе и тем самым набрасывали известную тень на своих благородных соседей. Их кованые ботинки нарушали своим стуком тишину чистеньких улиц, а их грязные куртки и перепачканные руки и лица выглядели на редкость неуместно рядом, скажем, с белой форменной фуражкой и блестящими медными пуговицами. Это были хмурые люди, труд их был тяжел, и развлечения, которые они себе позволяли, быть может потому, что получали за свою работу сравнительно небольшое вознаграждение, были самые безобидные. Погожими воскресными вечерами они с гулом гуляли небольшими группами по проселочным дорогам, и кто-нибудь из них искусно насвистывал популярные песни. В первые дни моего пребывания здесь, когда я лежал в постели, не в силах заснуть из-за темноты и хриплого дыхания дедушки, до меня нередко вдруг доносился запах дыма от сигареты, обрывок песен, и на душе у меня становилось легко, я улыбался, хоть этого никто и не видел. Так вот, среди этих рабочих был один человек, чей сын с некоторых пор стал явно выказывать мне знаки внимания. Это был нелюдимый, не особо разговорчивый, но симпатичный парень лет двадцати, с нескладными худенькими руками и выразительными печальными глазами. С необычайной прозорливостью я догадался, что печалится он из-за сверстников, которые причислили его к изгоям из-за работы его отца, и хотя Юнги — так его звали — всячески старался ходить так, чтобы по возможности скрыть свою печаль за враждебностью, настрой его был столь очевиден, что мог разжалобить самое твердокаменное сердце. После обеда, когда я бежал обратно в школу, Юнги частенько меня останавливал и, поглядывая на меня испытующим взглядом, медленно потирал подбородок тонким пальцем и тяжело вздыхал: — Ну, как живется, малой? — Отлично, спасибо, Юнги-щи. — Дома все в порядке? — Да, спасибо, Юнги-щи. — Мистер Пак и все домашние здоровы? — Да, спасибо, Юнги-щи. — У Намджуна скоро вступительный экзамен в Сеул? — Совершенно верно, Юнги-щи. — А когда он снова уедет, ты не знаешь? — Нет еще, Юнги-щи. Сора говорит, что через два дня. Он приехал ненадолго. Чтобы забрать остаточные вещи. — Понятно. Мы недавно с ним повздорили, и я… Впрочем, неважно. И прекрати ты уже называть меня Юнги-щи. Зови просто хён. На этом разговор прерывался. Пауза. Затем Юнги лез в карман, извлекал из него несколько вон и все с тем же серьезным видом вручал мне монету, сопровождая свой дар хриплым ворчаньем, что совсем не сочеталось с его внешним видом. Я в предвкушении хлопал глазами, подпрыгивал и, зажав в руке монеты, мчался дальше, а парнишка кричал мне вслед: — Передавай привет всем домашним! Как бы маловероятно это ни было, я приписывал редкое дружелюбие Юнги тому, что он, подобно Сокджину, а также некоторым продавцам местных лавок, проявлявших особую доброту ко мне, чувствовал себя очень одиноко. Но обычно я слишком торопился к Чонгуку, или в лавочку сладостей с зелеными стеклянными банками со сластями в розовую полоску, и у меня не было времени размышлять над причиной такого интереса Юнги ко мне. Урок, который преподал мне Минхо, пообещав мне лучший подарок, породил во мне какое-то смутное недоверие к подачкам: если я сразу не истрачу монеты, кто-нибудь непременно заберёт или она выпадет у меня из брюк, когда я буду снимать их вечером. Кроме того, мой организм — организм молодого растущего мальчика— требовал сахара. Обитатели болот и лесов могут умереть с голоду среди кажущегося изобилия, если им недостаёт каких-то определённых веществ — пусть самых простых и незначительных на первый взгляд. И сейчас, вспоминая, как сосало у меня утром под ложечкой даже после завтрака и как мне все время приходилось подавлять муки голода, мне кажется, что я тоже мог бы помереть, если бы сладости не поддерживали меня. В последнюю субботу апреля мы с Юнги встретились уже не случайно: он поджидал меня на углу Мостовой, с каким-то маленьким компьютером без процессора— в синей футболке, джинсах, черных кроссовках и черной кепке. — Хочешь пойти со мной на футбол? Сердце у меня так и подпрыгнуло, и сразу весь день, казавшийся мне скучным и монотонным — ведь Тэхён на неделю уехал в Сеул, а Чонгук некстати заболел, — озарился радостью. Пойти на футбол! Увидеть, как играют взрослые, — я никогда этого не видел и не надеялся увидеть! Билеты нынче стоили дорого. — Ну, вижу что согласен, значит, пошли, — сказал, усмехнувшись Юнги, и зашагал, лениво шаркая ногами. Прижавшись животом к канату, ограждавшему площадку в парке Пусана, я стоял рядом с Юнги и группой его знакомых и кричал до хрипоты, глядя, как люди в разноцветных футболках, сталкиваясь, бегают по зеленому полю. Пусан играл сегодня против своего самого ненавистного соперника — клуба Кванджу. Мир не видывал таких хитрецов, грубиянов и страшил, как эти парни из Кванджу, которых в насмешку называли «мародёрами». Но, слава Богу, справедливость восторжествовала и Пусан в этот раз победил! После матча мы с Юнги направились домой, как два добрых приятеля; когда, все еще разгоряченные и взволнованные, мы дошли до развилки, где пути наши расходились, Юнги вдруг извлек из-за пазухи тот самый складывающийся пополам компьютер, немало обременявший его весь день. — Передай это Джуну, — почему-то хрипло сказал он, краснея до корней волос. — От меня. Ему он нужнее будет. Ничего не понимая, я уставился на него. Намджуну?! Но какое же он имеет отношение к чудесной дружбе, которая установилась между мной и хёном. И для чего этот гаджет ему собственно нужен? — Да, — Юнги еще больше покраснел. — Отнеси это ему прямо в комнату. Я знаю, что он завтра уезжает. Он повернулся и зашагал прочь, а я так и остался стоять с тяжестью в руках. Когда я пришел домой, Намджуна нигде не было видно, один только дедушка сидел над книгами в кухне и, вздыхая, бубнил что-то; тогда, прислушавшись к словам Юнги, я отнес складной компьютер в спальню Намджуна, теперь уже считавшейся моей, и положил его на кровать. Возле не распакованного чемодана лежало несколько книжек в бумажных переплетах. Я взял их и посмотрел названия: «язык прогроммирования: основы»; «Рефакторинг: улучшение кода». Я уже собрался заняться более углубленным исследованием книг, как вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошёл Джун. Его глаза в удивлении сощурились. — Знаешь, Джун, — воскликнул я. — А у меня кое-что для тебя есть. Сюрприз перед отъездом. Он остановился — брови подозрительно сошлись на переносице, глаза недоверчиво поблескивали. — Что это еще за сюрприз? — непонимающе спросил он. — Подарок! — и я указал на кровать. Он недоверчиво взглянул туда и, ворчливо буркнув: «запомни, Чимин, никогда, никогда не смей доверять незнакомцам», — подошёл к кровати, взял пакет, сел с ним на постель и принялся рассматривать так, словно никогда подобного не видел. Я жадно наблюдал за ним. Могу ручаться, что Намджун никогда в жизни не получал такого странного подарка. Я поздравил его и с видом сообщника склонился над экраном. — Посмотри, какое всё качественное на экране! Это тебе от Юнги. Он сегодня водил меня на футбол. Ты ведь знаешь Юнги? На лицо Намджуна стоило посмотреть — такая на нем была странная смесь удовольствия и изумления, но вместе с тем боли и печали. И довольно устало он сказал: — Ах, вот значит от кого. Придется вернуть. — Ну, что ты. Это обидит Юнги. К тому же… — и я, оборвав себя на полуслове, проглотил слюну. Намджун невольно улыбнулся, а когда он улыбался, то даже такая мимолетная сдержанная улыбка делала его лицо удивительно приятным. Глаза его заблестели от непрошенных слёз. — Это слишком дорогой подарок. Я знаю, как долго Юнги на него копил. Я не приму ноутбук. Некоторое время мы просто молчали. Я привыкал к новому слову, которое только что услышал, и отчасти прислушивался к чужому вздоху. — Если бы его прислал кто угодно, только не Юнги! — воскликнул вдруг в сердцах Намджун. — Почему? — спросил я, и, как подобает преданному другу, решил заступиться. — Ты что, как и другие не любишь Юнги? Между прочим, он самый замечательный хён на свете. Ты бы посмотрел на него, когда он улыбается или шутит. А какие у него красивые глаза! И совсем не важно, что его папа простой рабочий, всего лишь слесарь. Намджун в миг повеселел, его взгляд стал лукавым и, на мой протестующий тон, он тут же весело прыснул. Я категорически не понимал его веселья и был уже порядком зол. — Ты не обращай внимания на слова других, — уговаривал я его более настойчиво. — Это неправильно. Мама Чонгука говорит, что быть разными и не такими, как все — это нормально. Намджун хмыкнул. Некоторое время он мечтательно устремил взор в невидимую даль поверх неказистых очков, а я не замедлил воспользоваться этим и взял его за руку. Отец всегда так делал, когда убеждал меня в чём-то. — Чимин, я не говорил, что не люблю Юнги. Как раз таки наоборот… — Тогда ты не задумываясь должен принять подарок… — вырвалось у меня, и я сразу вспыхнул, понимая, что из всей семьи я меньше всех могу критиковать его поведение и диктовать, что делать. — Ничего, ничего, — заверил меня Намджун, поняв причину моего смущения. — Возьми шоколадку у меня в чемодане. Бери, не смотри на меня, я их наелся в столице. И вообще, знаешь, ты совершенно прав, Юнги хороший. Очень хороший. И… я люблю его. Но это чувство порой внушает мне отвращение. Да, отвращение. Иногда за тот или иной выбор приходится расплачиваться. А я не хочу Юнги такой участи. Эта шоколадка с твердой или с мягкой начинкой? — С твердой, — поспешил ответить я. И так, сидя в нашей общей кровати, мы за последующие полчаса умяли весь верхний ряд коробки. — Ну, так что, мне стоит наведаться к Юнги перед отъездом? — спросил Намджун. Я согласно кивнул, продолжая жевать шоколадную конфету с нугой. — Ты прав. Пожалуй, я пойду к нему сейчас же.

6

Настал май, а с ним возросло и предвкушение летних каникул: ярких дней, овеваемых жарким ветром, колыхающих кончики газонной травы. В четверг после обеда Чонгук ждал меня снаружи школы, чтобы пропустить последний урок. На прогул мы решились не с бухты-барахты: ещё вчера вечером у Чонгука созрела мысль промотать сдвоенный урок физкультуры. Преподавателя Мун заменял старый охранник, и в любом случае, мы болтались бы без дела. Потому я и Чонгук после обеда стояли у ворот, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что за нами не следят другие учителя. Мы отнеслись к этой затее, как к самому секретному заданию, порученному лучшим агентам ЦРУ — никто не должен был услышать или увидеть нас, покидающих школу в такой час. Хоть поначалу я и был против, ведь это было против школьных правил, под конец я всё же сдался чужому напору — перспектива провести два часа в компании старого чванливого старика не сильно меня радовала. После проведенного расследования на перерыве, мы пришли к выводу, что единственный надёжный способ уйти с территории школы незамеченными — это перелезть через стену возле навеса для велосипедов. Так мы и поступили, благополучно приземлившись в небольшом переулке с другой стороны. После этого мы оттряхнули портфели, заспешили прочь по узкой тропинке, свернули влево, на грязную и пустую дорогу. — Ты не забыл сменную обувь в школе? — нервно переспросил Чонгук, шагая рядом. — Ты спрашиваешь об этом уже в четвертый раз, — тихо вздохнул я, неуверенно посмотрев по сторонам. — Да, знаю, просто я хотел убедиться… — В чём убедиться? — мы синхронно вздрогнули и медленно обернулись на голос. Перед нами возвышался Юнги. Он сцепил руки друг с другом и приподнял с интересом бровь. — Чем вы двое занимаетесь в такое время вне школы? — Ничем! — быстро ответил Чонгук и тут же виновато отвел взгляд. Когда Чонгук не смотрел в глаза, это означало, что он врёт. Я-то знал это, а вот Юнги ещё не успел выучить язык его телодвижений. Поэтому он просто продолжал стоять здесь. — Если вы что-то затеваете, то я пойду с вами. — Тебе нельзя, — покачал головой Чонгук. — Значит, вы таки что-то затеваете! — Мы просто… — я подал голос, пытаясь помочь Чонгуку. Юнги перевел на меня свой изучающий взгляд. Я вспомнил о том, что Намджун уехал и Юнги остался совсем один. — Хорошо, ты можешь пойти с нами… — Чимин! — Чонгук ударил меня в плечо, с разочарованием глядя в глаза. — Это касалось только нас двоих! — Но, он правда-правда хочет присоединиться к нам, — я с отчаянием продолжал бороться, так как теперь не мог отступить. Юнги как-никак был моим хёном и другом Намджуна. — Ладно, — сдался Чонгук. Но хён вдруг громко рассмеялся и пробубнив под нос «ладно уж, развлекайтесь сами», потрепал нас по голове, свернул за угол небольшого магазинчика в противоположном направлении и исчез. Оказавшись наедине, мы некоторое время смотрели друг на друга в непонимании, но быстро отбросив повисшее в воздухе недоумение, тут же бросились бежать. Мы долго носились босиком за поливочной машиной по узеньким асфальтовым дорогам, покрытым еще теплой, только что прибитой водой пылью, в надежде получить свою порцию живительной влаги. Мы взобрались на самый высокий дуб, со смехом костерили острые ветки, царапавшие нам руки и лицо, собирали для украшения хижины Чонгука разноцветную листву. Мы купались у мельничной запруды — там, разрезая руками прохладную воду, я сделал свой первый заплыв через самое глубокое место, а потом подставил голову под маленький каскад, и вода попадала мне в рот, в нос, а вокруг моих ног, взвиваясь с песчаного дна, стайками кружились мелкие рыбёшки. Это было намного лучше сдвоенной физкультуры. От восторга я звонко, возбужденно рассмеялся. До чего же хороша холодная вода! Она словно смывала последние следы тревоги с моей души. Мы вылезли на берег и принялись прыгать, толкаться и бороться, потом бросились на траву и, замирая от наслаждения, залюбовались ярко-синим небом. Какая радость! Чистый, мягкий, теплый воздух, яркий свет, зелень деревьев, и силы пробуждаются во мне — радость жизни, величайшая радость юности! Я был рад, безмерно доволен этим моментом. Для полного счастья не хватало лишь Тэхёна. Сокджин перед их отъездом не раз более чем прозрачно намекал мне на то, что я мог бы поехать с ними, но мой жалкий гардероб, стоимость билета и другие соображения проживания и еды, напоминающие о суровой жизни, заставили эту добрую душу умолкнуть. Мы с Тэхёном тогда попрощались на вокзале; глаза наши при этом подозрительно блестели, а руки сплелись в замок, крепкий, как сталь — так мы, по-особому перекрестив пальцы, скрепляли нашу дружбу на веки вечные. Всегда рядом, всегда вместе. Вдоволь наигравшись с Чонгуком, я возвращался домой по Главной улице, когда на меня свалилась большая неожиданность — точно гром ударил среди ясного неба, на пути моем внезапно выросло препятствие. Я посмотрел вверх и, содрогнувшись от несказанного ужаса, увидел перед собой высокую грозную фигуру нашего заведующего учебной частью, который, опираясь рукой о поясницу, пронзал меня темным немигающим взглядом — в такой же ужас повергаю я, наверно, крошечную мошку, попавшую под мой микроскоп. Лицо у него было тонкое, с горбатым носом и высоким лбом, говорившим об уме, наличие которого более чем достаточно подтверждало успешное окончание университета. Как ни удивительно, он сумел внушить родителям учеников не только трепет, но и восхищение. Ужас, ей-богу, священный ужас вселял в учеников этот мужчина, поэтому нет ничего диковинного в том, что, хотя тон его на сей раз и был мягок, я задрожал от одного сознания, что этот человек встретился мне на обратном пути именно в этот день — день моего первого побега. — Ты Пак Чимин, не так ли? — Да, господин. Как только у меня вырвалось это дрожащее «господин» — я понял, что выдал себя. Суровое лицо на мгновение сгладилось, и он слегка улыбнулся, принявшись складывать свой широкий зонт. — Я получил звонок от господина Шин… Он просил разыскать тебя и Чонгука, — мужчина кинул на меня быстрый взгляд. — Ты, конечно, знаешь почему. Не так ли? Я потупился. Я ведь уже немало выстрадал весь тот напряжённый час, пока выбирался из окна первого этажа и те минуты дороги, пока мы шли до поля. А теперь это чувство, не покидавшее меня на протяжении дня легкими отголосками вины, усилилось вдвое: я чувствовал, словно на моем челе была метка преступника. Сейчас мне было так стыдно, что я был бы рад сквозь землю провалиться. — Ты, конечно, искренне сожалеешь о своём поступке? — Да, господин. — Отлично. Печальное упущение для молодого человека, как вы. Но ничего страшного, порой все мы допускаем ошибки. Почему он улыбается? Почему не мечет громы и молнии? Почему не назначает мне наказание, как старшеклассникам? У меня глаза были на мокром месте — так мне было совестно: надо же, к чему привела безобидная попытка восьмилетнего мальчишки развеять моё уныние, возникшее из-за отъезда Тэхёна. Это всё была моя вина. Я довольно чётко сознавал, что скоро молва о нашем с Чонгуком поступке распространится по всему городу, товарищи по школе снова отвернутся от нас, меня начнут задирать, Тэхён разочаруется и все пойдет кувырком. И во всём этом была лишь моя вина. — С будущего месяца у нас в школе откроется спортивный кружок, и первым начнёт отбор секция футбола. Это, право, очень занимательно. Вести занятия будет отец Чонгука, с которым вы сегодня провели весьма насыщенный день, я полагаю… Я думаю, тебе стоит туда записаться, — он с улыбкой посмотрел на меня своими строгими черными глазами. — Ну, так как же? Или мне назначить вам двоим наказание? — Согласен, — пробормотал я, с трудом шевеля непослушными губами. — Отлично, — наконец он оставил свой зонтик в покое, хотя так и не сумел толком свернуть его. Во всяком случае, теперь господин Кван благосклонно поглядывал на меня и, поучая, вертел зонтиком то в одну сторону, то в другую. Завершил он свое краткое поучение следующим советом: — Еще одно, Чимин, и очень важное, хотя тебе это и нелегко будет выполнить, поскольку это совсем далеко от твоего дома, навести как-нибудь нашего охранника и извинись перед ним, — он в последний раз посмотрел на меня своими суровыми, но в то же время добрыми глазами и ушел. А я, кивнув, поплелся в противоположном направлении, все еще потрясенный этой злополучной встречей. Я был уничтожен, пойман с поличным и осужден за мои преступления. Яркий сверкающий день словно померк. Но ни секунды я не думал о том, что Чонгук был виноват в произошедшем равно, как и я. Когда я уже подходил к моему дому, неожиданная мысль поразила меня и на лбу выступил холодный пот. Что если господин Кван рассказал домашним о моём проступке? Наверняка, Сора меня отчитает. Дедушка, скорее всего, повеселится и скажет, что в этом нет ничего плохого — он уже рассказывал мне, как сбегал в свою юность с уроков математики. Но Сора… Ведь сегодня — именно сегодня — четверг: день, когда та женщина возвращается рано. В воздухе у крыльца пахло моим любимым блюдом — жареным мясом и кимчи. Я застонал. Что же мне делать? Я нерешительно вошел в кухню и занял свое место у стола, за которым уже сидели отец и дедушка. Ну, конечно, как по сценарию, та женщина поставила передо мной тарелку с жареной говядиной; порция была почему-то куда больше обычной, да и мясо, судя по запаху, было куда вкуснее. Я смотрел на него обезумевшим взором. Я был недостоин этой еды. Моя совесть требовала справедливости — наказания. Раз уж заведующий по учебной части не сделал этого, я решил взять ответственность в свои руки. Я должен был очиститься. — Простите, — еле слышно сказал я, наконец. — Мне сегодня что-то не хочется. Все тотчас в изумлении уставились на меня, а та женщина окинула тревожным взглядом: — Ты что, болен? — Не знаю. Немножко голова болит. — Тогда съешь риса с подливой. Я кисло улыбнулся и покачал головой: — Я, пожалуй, лучше вообще ничего не буду есть. Сора сокрушенно вздохнула — она всегда так делала, когда в чем-то не была уверена. Всю ночь я мучился голодными болями в животе. Я так сильно хотел есть, что не мог заснуть. А утром, прежде чем отпустить меня в школу, где последние дни еще шли занятия, Сора странно взглянула на меня и дала мне ложку какой-то кислой микстуры. А я, когда проходил мимо чуланчика за кухней, умудрился сунуть в карман брюк кусочек хлеба, который с жадностью съел по дороге в школу. И даже после этой малости весь день в животе у меня были рези. Вечером, когда семейство собралось за столом, Сора, желая взбодрить меня, из самых благих побуждений любезно положила передо мной большой кусочек ароматного мяса с ттокпоки, предназначавшегося папе и дедушке. Сора, словно извиняясь, посмотрела на остальных: — Чимину ведь нездоровилось вчера. К тому же, в этот раз я постаралась на славу. Вдруг вчерашнее мясо было не таким вкусным? Душа у меня так и перевернулась. В груди все так сильно сжалось, что мне стало трудно дышать. Остекленелым взглядом смотрел я на нежные кусочки мяса, проглядывавшие сквозь прозрачную рисовую лапшу. Эта женщина… она была так добра ко мне. Липкий комок собрался у меняв горле, мешая глотать. Я вдруг ощутил сильную боль и благодарность. В отчаянии посмотрел я на дедушку, сидевшего напротив, — он молча жевал, с любопытством наблюдая за мной. Ощутив себя совсем худо, я решил не врать: — Прости меня. Я не ел вчера, потому что чувствовал себя виноватым. Я сбежал с урока физкультуры. Сора ничего не ответила. Она поражённо молчала. Дрожа всем телом, пригнувшись к самой тарелке, я съел всё до крошки, тщательно избегая её взгляда. Я ждал её реакции, пока дедушка весело подтрунивал надо мной, а отец весело смеялся. Сора всё молчала и молчала. Я не мог больше этого выдержать. Разрыдался, как девчонка. Некоторое время было тихо — слышался лишь мой судорожный всхлип, а потом Сора поднялась со стула и подошла ко мне: распознав аромат её шампуня, я почувствовал себя спокойнее. Как бы я хотел, чтобы она меня простила. — Ну, вот что, милый, разве это причина отказываться от еды? Тебе, конечно, не стоило врать о своём здоровье, ведь я совсем извелась, но всякое бывает. И дедушка, и твой папа, и даже Намджун пропускали уроки, чтобы занять себя чем-нибудь другим. Сам не знаю почему, но после этих слов из глаз моих снова брызнули горячие слезы. Очертания предметов и родных расплывались в неясную лужицу. И только озабоченное лицо Соры ярким пятном выделялось на общем фоне. Потом она улыбнулась мне — не безразлично, а так, как изредка улыбалась остальным, — неторопливой, согревающей душу улыбкой. Обняла меня крепко-крепко и поцеловала в мокрый от испарины висок. — Иногда нужно свернуть с правильной дороги, чтобы быть на верном пути. Всё хорошо. Молодец, что нашёл силы признаться. Она старательно выбрала два мятных леденца из того небольшого запаса, что хранился в жестяной коробочке, и сунула мне в руку. Эти слова и мягкое поглаживание по спине чудесным образом успокоили меня. Я чувствовал, что в этот момент я был способен завоевать весь мир — тяжесть спала с плеч, а сердце наполнилось свободой. А затем я рассказал о просьбе господина Квана посетить дом нашего охранника. Папа согласно закивал и сказал, что непременно сводит меня к нему в эти выходные. На том и порешали. На следующий день мы встретились с Чонгуком у крыльца его дома. Он, вероятно, вышел сразу же после душа: кожа у него была как персик, влажные чёрные волосы прилипали ко лбу, большие черные блестящие глаза, казалось, молили о чем-то. Мать Чонгука собиралась в церковь и брала нас собой — Сора на эту новость безумно обрадовалась и тут же согласилась, когда миссис Чон позвонила на домашний телефон. По пути она купила нам мороженого. Вскоре мы сидели в тишине полутемной церкви, у бокового придела, под витражом, изображавшим «Спасителя». В ризнице зазвонили в колокольчик, и месса началась. С интересом следил я за всем, что происходит. Присутствующие читали молитву, поклонялись. И я, уподобившись им, трижды ударил себя в грудь, потом встал и вместе с Чонгуком и остальными, еле передвигая подгибающиеся ноги, подошёл к перилам алтаря. Я чувствовал на себе взгляды всего прихода, голова у меня кружилась из стороны в сторону — так всё было необычно. Мужчина в пышных одеяниях шёл к нам навстречу, неся чашу с причастием; я тщетно пытался припомнить, как я должен совершить поклонение кресту из слов матери Чонгука, и в надежде, что не осрамлюсь, закрыл глаза. Вернувшись на своё место, я осознал, что ничего не произошло — я не почувствовал никакой особой благодати, никаких перемен в душе о которых твердила миссис Чон. Разочарование захлестнуло меня. Неужели я сделал что-то не так… Подняв голову, я увидел Чонгука, который широко улыбался мне, слышал, как позади меня кашляет его мама, и преисполнился уверенностью, что так оно и должно быть. Когда мы вышли из церкви, на улице светило солнце. Вторую половину мая мы провели среди опаленных зноем и пропыленных живых изгородей; ветерок, налетавший порывами, лишь слегка шевелил поникшие ветви деревьев, и казалось, будто они устало вздыхали. Наступило долгожданное лето. Большинство добропорядочных горожан отправилось вместе с семьями к Пусанскому морю. Опустевший городок казался чужим, и гулкий звук моих шагов по асфальту, вид серых улиц и крыш, вздымающихся одна над другой, создавали впечатление пустоты. Тэхён еще не вернулся, и его редкие звонки на домашний телефон из уличного автомата и задушевные рассказы, вызывали во мне все большее желание увидеть его. В течение месяца, пока он был в отсутствии, я много времени проводил с Чонгуком. Приятно было иметь такого прекрасного друга и хоть какое-то развлечение в эту изнуряющую жару. Однажды вечером, когда по просьбе Соры и указаниям отца я прикручивал газ на кухне до положенного «уровня», вошёл дедушка, а было уже довольно поздно. — Это ты, Чимин? — его, казалось, смутил даже тот полусвет, который царил в передней, но голос звучал тепло, дружелюбно. — Да, дедушка. Когда я спустился со стула, на котором стоял, чтобы достать до газовой «панели», он взял меня под руку. От него пахло пивом и немного острыми специями. — Мальчик ты мой хороший, — он пожал мне руку, как равному, и уже стал было подниматься по лестнице, как вдруг, что-то вспомнив, с доброй улыбкой обернулся. — Твой приятель Тэхён приехал. Я только что видел, как он и его брат выходили с вокзала. На мгновение я замер. Тэхён приехал! Наконец-то. На два дня раньше, чем предполагал. Значит, завтра я непременно его увижу. Мысль об этом наполнила меня теплом и радостью, да еще предстоящая поездка на ярмарку с Чонгуком, о которой мы сегодня с энтузиазмом говорили, маячила перед глазами! Я быстро перевел дух. Сердце неистово стучало в груди. Ребра ныли от томящего ожидания встречи. Сгорая от нетерпения, я приоткрыл входную дверь и выглянул в полуночную темноту. Звезд не видно, небо обложено тучами, но мягкий прохладный ветерок был полон обещаний. Я не сомневался, что Тэхён быстро найдёт общий язык с Чонгуком и предвкушал, как весело будет нам втроём. Летняя пора казалась такой чудесной, и я был счастлив, что у меня есть прекрасные друзья! На следующее утро я рано вышел из дому. Я обещал Чонгуку вернуть журналы о природе, которые взял у него, и мне хотелось как можно раньше освободиться. Я побежал по дороге к небольшому кладбищу Оджонсук и вдруг увидел маленькую фигуру Тэхёна, который шел мне навстречу в направлении главной улицы. Сердце на мгновение замерло и забилось как сумасшедшее. — Тэхён! Увидев меня, он побежал. Врезавшись, мы обнялись, как будто вновь собирались расстаться: освободив меня от своих оков, Тэхён не сказал ни слова, только изо всей силы сжал мне руку, стараясь подавить радостную улыбку и влажные глаза, за которую, должно быть, презирал себя, как за проявление слабости. Но радость рвалась из его глаз бесконтрольно. Он мало вырос, но загорел и окреп. Достаточно мне было увидеть его лицо, нос, проницательный взгляд и улыбку, почувствовать, как его карие глаза ищут моего взгляда, и на душе у меня враз потеплело. Легкая и сладкая патока вязью затопила мне грудь. Я порывался сказать ему, как мне его недоставало. Как скучал я по нему весь этот долгий месяц. Но я не хотел показаться слабым. Нужно быть спокойным и суровым, твердил я себе. — А я шел за тобой, — глядя куда-то вдаль, в сторону наших Пусанских холмов, пояснил он свое появление здесь в столь ранний час. — Я думал, не сходить ли нам на тот холм. Там есть орел. Лесничий говорил Сокджину. Мы доберемся до скал, пока солнце еще низко, и понаблюдаем за орлом. Завтрак я с собой прихватил. На двоих! Я заметил, что за спиной у него висит рюкзак — карманы его выпирали так, словно были по горло чем-то набиты. Я тут же ощутил себя счастливым — вероятно половина всего содержимого предназначалась мне. Я и мой друг! И весь день на холмах… Сердце мое подпрыгнуло от предвкушения. — Вот это здорово! Но сначала мне надо отнести эти журналы Чонгуку. Кстати, может мы позо… — Чонгук? — не понимая, переспросил он. — Чон Чонгук, — поспешил пояснить я. — Ты знаешь его, нашего одноклассника. Он перевелся в прошлом году из класса на год младше. Мы часто бывали вместе, пока ты отсутствовал. Он добрый, веселый и… Я запнулся, смущенный выражением недоверия и обиды, появившимся в чужих светлых глазах. Тэхён вдруг нахмурился, брови его в недовольстве сошлись на переносице. Глаза запылали злостью. — Так ты про того Чонгука, который считает себя самым умным и все время хвастается своими родителями? Мой папа, моя мама….Только и знает, что говорить о себе. У меня перехватило дыхание, запылали уши: что он такое говорит? Почему? С чего он вдруг так презрительно отзывается о других. А Тэхён, досадливо поджав губы, продолжал: — Надеюсь, ты не хочешь сказать, что подружился с ним? — Чонгук и его семья очень хорошо ко мне относятся, — сказал я дрогнувшим голосом. Странное чувство поселилось у меня в животе и каждую минуту поднималось к горлу. — Чонгуку одиноко одному, как поначалу было нам. — Чонгуку?! — еще более задетый тем, что у моего маленького приятеля нашлось с нами что-то общее, Тэхён презрительно улыбнулся. — Все, хватит о нём, пошли. Полезем на холм. А о том, что мы делали во время поездки, можно рассказать друг другу и наверху. Я тяжело вздохнул, понурил голову и, не поднимая глаз от земли, проговорил: — Я обещал вернуть ему журналы. Здесь очень много познавательного, тебе понравится, — дышать мне давалось с трудом, губы от волнения пересохли, я еле выговаривал названия журналов, надеясь, что хоть это поможет мне сгладить враждебный настрой. — А еще там есть замечательные фотографии: как из кокона вылупляется бабочка. Каждую субботу миссис Чон посылает эти журналы своим родственникам в Ильсан. Надо их вернуть ей до отправки почты. Тэхён сощурился, потом побледнел. Натянутым тоном, в котором чувствовалась злость и ревность, он заметил: — Ну, конечно, если ты предпочитаешь мне всяких там новоиспеченных дружков… это твое дело. А я сейчас отправляюсь на холм. Хочешь — пойдем со мной. Не хочешь — оставайся со своим Чонгуком. С минуту он подождал на месте, не глядя на меня, замкнувшись в своей скорлупе обиды, только губы у него дрожали. Ресницы слиплись, а нос шмыгнул, свидетельствуя о душевном разладе. Затем он отвернулся. А у меня сердце разрывалось от боли; мне хотелось крикнуть ему, что он ошибается, должен же он понять, что можно дружить и втроём… И ведь он несправедлив ко мне, предлагая такой выбор — любил я ведь обоих: и его, и Чонгука; я хотел плакать, лицо мое посерело, но, решив не отступать, я не двинулся с места. А он выжидал, что я подбегу и подхвачу ритм его шагов. Но я остался стоять на месте. Последний раз обернувшись, Тэхён зашагал прочь. Глубоко огорченный и ошеломленный этой неожиданной ссорой, я простоял у кладбища минут пять и продолжил свой путь в город. Сердце обливалось кровью. Не этого я ожидал. Я решил, что просто оставлю журналы и уйду. Но, добравшись до арки, за которым располагался дом Чонгука, я узнал, что у него стряслась беда, куда серьезнее моей.

7

Жара стояла удручающая. — Папе стало плохо. Больше ничего Чонгук сказать не мог — большие глаза его слезились, голос предательски дрожал. Я последовал за ним наверх, тут же позабыв о журналах. Некоторое время мы стояли у порога спальной комнаты четы Чон, горестно наблюдая своими мокрыми глазами за тем, как мама Чонгука, засучив рукава, неутомимо хлопотала возле своего мужа. Словно призрак, мой друг едва проскользнул в дверь и встал у притолоки, следя покрасневшими от слез глазами за происходящим. Отложив журналы на пол, я прошлепал за ним. Глава семейства лежал в постели — бледный и истощавший — посредине большой белой постели, обложенный подушками. Под глазами залегли тени, на лбу обосновались глубокие складки. Время от времени зубы мужчины принимались стучать, его колотил озноб, и он с тревогой поглядывал на нас с мольбой в глазах, просящих покинуть комнату. Мама Чонгука каким-то остро пахнущим маслом растирала мужу грудь. Хлопоча возле больного, миссис Чон все время говорила что-то под нос: сама с собой, с нами, но главным образом — и явно укоризненным тоном — с мужем. Когда мистер Чон что-то болезненно промычал жене в ответ, я взял Чонгука за руку — он, очевидно, был настолько потрясен слабостью своего всегда бодрого отца, что даже перестал плакать. Запыхавшаяся госпожа Чон вдруг подала голос: — Оставайтесь здесь, дети. Я схожу за доктором. Телефон приёмной больницы занят, вероятно, что-то стряслось на линии. Тут на дороге ремонт. Я скоро. Потрепав сына за щеку, и погладив меня по голове, миссис Чон надела шляпу и вышла, прихватив с собой большую сумку, а мы сели вокруг кровати и, не спуская глаз с отца Чонгука, стали ждать. Приступ глухого надсадного кашля разорвал хрупкую тишину помещения. Раздалось слабое шебуршение, и звук сильно ослаб, как будто происходил откуда-то не отсюда, из соседней комнаты. Продолжалось это достаточно долго, и с каждой секундой кашель господина Чон становился все измученнее, словно бы его тисками вырывали из горла несчастного, а под конец и вовсе сошел на хрип. Каждый раз, как раздавался кашель, Чонгук вздрагивал — сжимал мои пальцы сильнее, врезаясь ногтями в кожу, и хватался так отчаянно, словно вот-вот собирался упасть в обморок. Я пытался не обращать внимание на боль в руке, ведь Чонгуку сейчас было намного хуже. Прямо, как мне, когда мама лежала на кровати и беззвучно мучилась от боли. Я стискивал зубы и пытался не думать об этом, но воспоминания сами всплывали перед глазами яркими кадрами прошлого. Тошнота подкатывала к горлу большой волной, скручивая внутренности. Я зажмурился и терпел из последних сил. Вдруг послышался звук открываемой входной двери — мы с Чонгуком крупно вздрогнули. В комнату вошел врач. Это был доктор Мун, сухопарый старик с маленькой козлиной бородкой; его считали в городе опытным врачом, но не очень любили из-за резкости. С минуту он постоял посреди комнаты с таким видом, точно хотел выставить всех нас отсюда. Но потом, видно, передумал и занялся больным. Он измерил отцу Чонгука температуру, пощупал пульс, прощупал всего, заглянул к нему в горло, затем долго с помощью странных наушников прослушивал ему грудь. Пощипывая бородку, доктор Мун с живейшим интересом и одобрением смотрел на своего пациента, забыв о том, что в комнате достаточно народу и все пристально следят за каждым его движением. Удовлетворённо хмыкнув, он выудил из нагрудного кармана небольшую бумагу, написал два рецепта и, скривив с легкой иронией губы, проворчал: «очевидно, пневмония!». Затем он уложил инструменты в свой черный саквояж и сказал: — Сироп от кашля давать каждые четыре часа. Принимать антибиотики два раза в день после еды. Держать в постели, в тепле. Пить больше жидкости. У него двустороннее воспаление легких, но это не беда, он выздоровеет. Вскоре, доктор Мун ушел. Хотя мама Чонгука бежала за ним до самого конца улицы, он так и не принял ни воны. Тогда я понял, что никакие деньги не купят человеческую доброту — странное, чудесное и совершенно бескорыстное чувство расцвело у меня в груди. В ту минуту я невольно ощутил гордость за этого угрюмого старого доктора, который сумел помочь захворавшему мужчине. После его посещения госпожа Чон немного ожила и повеселела: теперь хоть известно было, что надо делать. Притихший Чонгук так и не отпустил моей руки, а я не стал убирать её насильно — потому что так, находясь рядом в этот тяжёлый момент, я чувствовал себя таким же, как доктор Мун. Взрослым, умным и добрым. *** Папа Чонгука медленно, но шёл на поправку. Сам Чонгук — тоже. После того дня мы стали намного ближе — я навещал мистера Чон едва ли не каждый день. Мне было и приятно и грустно; я невольно сопоставлял себя с Чонгуком, думая о том, какого было бы, если бы моя мама тоже шла на поправку. Были у меня и другие поводы для уныния. Тот неловкий разговор с Тэхёном по-прежнему мучил меня; у меня даже не хватило духу рассказать об этом Чонгуку. Но хуже всего было то, что я избегал встреч; только раз мы столкнулись на улице — я торопился пройти мимо, бледный как смерть, глядя прямо перед собой, пусть мне и хотелось вернуть его дружбу и расположение. Мы сидели в хижине Чонгука, копаясь в коробке со старыми вещами, что пылились здесь с незапамятных времён, когда он вдруг вскочил с места с самодельной картой в руках. Он шлёпнул её на ковролин, требуя моего внимания, и я оставил пыльные рамки на своё место и сел напротив него. — Что это? — спросил я, указывая на нарисованную им красную толстую линию, которая показывала путь к церкви, где мы были несколько дней назад. — Это мой план, — уверенно заявил Чонгук, выглядя сущим гордецом. Он сморщил нос и посмотрел на меня восторженным взглядом, похожий на непослушных мальчишек из детских книжек, и я невольно улыбнулся этому мысленному сравнению. — Почему ты хочешь пойти в церковь? — Я хочу пойти не в церковь, — ответил он и указал пальцем, где кончалась красная линия. — Я хочу пойти в заброшенный дом! — … ты шутишь, — неуверенно моргнул я и взглянул на карту. — Ты не можешь пойти туда! — Я пойду туда не один, а с тобой, — Чонгук встал и посмотрел на меня сверху, как если бы я был капризным ребёнком или того хуже — глупцом, не понимающим очевидных вещей. — Я не собираюсь идти в заброшенный дом! — я тоже поднялся. — Тебе страшно? Я с минуту колебался, поскольку не хотел признавать этого, но, пожалуй, да, мне было страшно: в большинстве городов всегда есть, так называемые, дома с привидениями, о которых ходят леденящие душу слухи. Дом даже не должен быть старым или пустым, у него просто должна быть некая атмосфера, что заставляет людей обходить его стороной и с ужасом шептаться. Этот заброшенный дом, со слов дедушки, как раз имел эту атмосферу — то было одинокое здание с двумя этажами и дымоходами, но зимой дымился только один из них. Свет всегда был только на втором этаже, и хотя подоконники были полны мусора и пыли, а в замызганных окнах висели порванные шторы, никто никогда не ухаживал за домом и не поливал цветы в саду, где цвел газон из сорняков, высоких кустов и деревьев, загибающихся сверху от собственного веса. Это был старый, странный и внушающий страх дом. Я продолжал молчать, не желая говорить о собственных домыслах, но потом, вспомнив слова дедушки о том, что боятся только трусы, пожал плечами. — Мне не страшно, — сказал я и направился вытирать тряпкой миссис Чон свои полки, любезно освобождённые Чонгуком для моих вещей. — Страшно, — задиристо произнёс Чонгук, не привыкший сдаваться. — Иначе бы ты не отказывался. — Нет, не страшно! — я повернулся и посмотрел на него. Но страшно мне всё же было. Это был не просто заброшенный дом: там временами жили люди — бездомные или особо бесстрашные туристы, снимающие репортаж о странных и необычных явлениях. Предположительно, когда-то там жил один нелюдимый человек, тело которого так и не обнаружили, хотя поговаривали, что тот умер. Бытовала молва, что при жизни тот очень любил детей, но никогда не говорил со взрослыми. Дедушка же в свою очередь слышал иную версию, будто человек этот не любил, а похищал детей, и даже если хозяин дома не мог прожить более двухсот лет, чтобы избегать его, дедушка требовал, чтобы мы никогда к нему не приближались. Хоть я и рассказал Чонгуку насчёт волнений старших, он только отмахнулся: — Если он и вправду похищает детей, мы об этом узнаем, — сказал он. Я не был уверен, что хочу быть тем, кто это узнает, но и Чонгуку я не собирался уступать. Пообедав, Чонгук бросился обратно в хижину, упаковал в свою старую спортивную сумку водные пистолеты, комиксы, непонятную игру, которую нашёл у отца в кабинете в прошлом году и сладкое печенье. Я взглянул на полный рюкзак с интересом. — Как долго, ты думаешь, мы там будем? — озвучил я свой вопрос, и он пожал плечами. — Кто знает. Я взял протянутый пряник, он тоже, и мы пошли по указанному на самодельной карте маршруту. Чтобы выбраться из дома так поздно, пришлось выдумать что-то насчёт ночёвки в моём доме, а Соре сказать, что меня пригласил Чонгук. Вначале его мама сказала «нет», но как только он произнёс имя моего дедушки, мистер Чон, с хрипотцой в голосе, настоял, чтобы сын всё же пошёл. — Ладно тебе, — сказал он жене с улыбкой, — ему чаще нужно быть с мужчинами! Отвлекшись на разговор, мы быстро дошли до первого крупного перекрёстка. На пыльном островке, зажатом со всех сторон узкими дорогами, стоял красивый раскатистый клён, отбрасывающий ажурную тень. Я в этой части не бывал, потому уже испытывал тревогу. Однако Чонгук вёл себя уверенно, повторяя о том, что знает город как свои пять пальцев, что очень походило на ложь, и я послушно следовал за ним, пока мы не свернули с основной улицы и направились вверх по дороге, мимо низких террасовых домов. На небе стало меньше облаков, а мы продолжали идти и вскоре увидели церковь в конце дороги. Наш топот стих, шаг замедлился, и, кроме разговоров о моём старом микроскопе, мы шли в тишине. Обычно по вечерам церковь выглядит устрашающе с её огромными витражными окнами и близким расположением к кладбищу, но сейчас она выглядела обычно, не выделяясь на общем фоне, в отличие от того, что приковывало наше внимание и заставило дёргаться наши кадыки. — Что… что именно мы собираемся разузнать? — спросил я Чонгука, когда внезапно осознал, что он так и не сказал мне цель нашего похода. Он с наслаждением выждал время перед тем, как ответить, и рвано вдохнул тёплого воздуха. — Мы должны разузнать, кому принадлежит та тень в окне, — заявил он и нахмурил брови, как если бы это внезапно стало очень важным делом, — нам нужно знать, что именно там обитает. — Я не уверен, что мне нужно знать это, — сказал я и остановился. Чонгук прошёл несколько шагов и затем обернулся. Не давая себе время на заминку, Чонгук вернулся ко мне и схватил за руку своей влажной ладонью, пытаясь утянуть за собой. Но я стоял на своём месте, отрицательно качая головой. — Ты обещал! — воскликнул он. — Я знаю, но… О Боже… — О Боже? — Чонгук непонимающе свёл брови, сощурив глаза. — За тобой, — прошептал я немеющими губами. Чонгук медленно обернулся, и мы оба вперили полный испуга взгляд на тень, что вышла из странного дома. Мы не могли увидеть, кто это был, но этот человек вышел во двор и теперь направлялся к нам. Его зловещая походка внушала ужас. — Ч-чонгук, — запнулся я и внезапно прижал его руку близко к груди, где неистово колотилось сердце, перед тем, как начать пятиться. — Ч-что это… — Бежим! И без его слов я был наготове. Он всё ещё крепко держал меня за руку; это было немного неловко, потому что он бежал быстрее меня, поэтому я стал, в каком-то смысле, лишним весом, повисшим на его руке, и едва поспевал, спотыкаясь о невидимые камни. — Чонгук! Помедленней! — закричал я, и он наконец затормозил, когда мы оказались у знакомого супермаркета. Он тяжело дышал, заглядывая назад через плечо. Тень по-прежнему следовала за нами, но слишком медленно, чтобы догнать. — Думаешь, оно видело нас? — шёпотом спросил я Чонгука. — Не знаю, — хрипло ответил он. И мы снова побежали — прямо к Чонгуку домой, где я должен был провести эту ночь, чтобы папа и Сора не узнали о моей лжи. Это было так здорово — оказаться в тепле и безопасности — что мы практически всю ночь обсуждали возникшую будто из ниоткуда тень, и чем больше мы говорили, тем страшней нам становилось, и, в конце концов, я почти не смог заснуть. Мне пришлось беззвучно пересечь коридор, чтобы прийти к Чонгуку в комнату, и мы уснули вместе в его кровати, а утром нас нашла его мать и весело рассмеялась, взъерошив каждому волосы. — Вы мои мужчины. Спускайтесь на завтрак. Я и не знал, что быть мужчиной значит ходить и проверять заброшенные дома, испытывать своё мужество, а утром просыпаться в тесной кровати, но я не хотел, чтобы мама Чонгука обозлилась на меня, поэтому покорно вздохнул и принял из её рук одну из футболок Чонгука. Я был благодарен ей, ведь не любил носить одни и те же вещи два дня подряд, и хотя я сомневался, что одежда моего друга была чистой, это было лучше, чем предоставленная мне альтернатива — моя собственная, пропахшая потом и страхом. Домой я вернулся сытый и довольный. За завтраком мать Чонгука напомнила мне, что в следующую среду открывается ярмарка, на которую нам предстояло ехать без господина Чон, главы семьи. Вернувшись домой, я взбежал вверх по лестнице и на скорости влетел к дедушке — тот сидел, сощурившись, с ученым видом у микроскопа. В этой позе он и выслушал меня, молча до конца. Я потёр глаза и стал ждать, что будет дальше, а дедушка поднялся и принялся в своих рваных зеленых штанах ходить из угла в угол. Возле него я почувствовал себя спокойнее. — Что ж, тогда я могу взять машину твоего отца и отвезти вас туда с миссис Чон. Я радостно закивал. Бывало дедушка исправно посещал ярмарочные аттракционы, и теперь он с жаром описывал те удовольствия, которые ждали меня там. Он попросил Сору передать маме Чонгука о том, что мы заедем за ними около двух часов. Вскоре долгожданный день наступил. Дедушка прибыл точно в срок — Чонгук и его мама поджидали нас, стоя у окна гостиной, и заулыбались от предвкушения, когда к дому подкатил серый автомобиль. Дедушка, в новой клетчатой рубашке, был настроен куда веселее обычного и тотчас объяснил миссис Чон, как ему удалось раздобыть такой экипаж. Мы поздоровались с Чонгуком дружеским хлопком в плечо. Дедушка сидел на месте шофера в больших очках, вцепившись в руль с такой силой, словно та была готова вот-вот отлететь. Машина сначала несколько раз вздрогнула, потом рванулась с места и плавно помчалась по дороге. Мама Чонгука сидела на высоком переднем сиденье возле шофера, ветерок слегка трепал воротник платья на её шее; а мы с моим другом блаженствовали во вместительном заднем сидении. В салоне звучала старая песня, слова которой ни я, ни Чонгук не знали. Из окна дул теплый летний ветер, облизывая мягкой волной лицо. Прошло какое-то время, мы как раз проезжали под железнодорожным мостом, как вдруг кто-то так пронзительно закричал, что я подскочил от неожиданности. Я увидел Сокджина за руку с Тэхёном. Сердце мое подскочило и замерло. Горло неприятно стиснуло. Они стояли у выхода из вокзала и махали нам руками, прося остановиться. Но мы промчались мимо; тогда Джин сорвал с себя белую панаму и, продолжая махать рукой, тяжело переваливаясь, побежал за нами. Тэхён с кислым выражением лица поплёлся за ним. — Дедушка, остановитесь, остановитесь! — воскликнул я. — Там Тэхён и его брат! Машина резко затормозила и, остановившись, начала странным образом содрогаться, что мы подпрыгивали, будто сидели на барабане. Сокджин подбежал, пыхтя и отдуваясь, в своей серой футболке и темных джинсах. Он подсадил Тэхёна и вскоре залез к нам в багажник и, упав в изнеможении на откидное сиденье, воскликнул: «Как прекрасно, что вы заметили нас!». Я задержал дыхание — мне вдруг стало совсем дурно. Между нами повисло молчание. Дедушка дёрнул за рычаг так, что мы все попадали вперед. Нас несколько раз тряхнуло, и мы покатили по городу. — Ну, как дела, Чимин-и? — крикнул Сокджин, перекрывая свист ветра, приятно гудевшего в ушах. — Хорошо, — смущенно ответил я и перевёл взгляд на Тэхёна. Он был совсем красный — я решил, что это от жары и чересчур быстрого бега. Заметив мой взгляд, он поймал его своим, и широко раскрыл рот, словно хотел что-то сказать, но тут же закрыл его. Чонгук с интересом поглядывал на нас обоих, не решаясь заговорить. Разговаривать было просто невозможно, и я стал смотреть в окно. Над голубоватым маревом, вздымался синий силуэт горы. Какая красота, какая тишь и светлая благодать! Почему же, когда я гляжу на все это, щемящая боль закрадывается в мое сердце? Я не знал, как себя успокоить. Сердце сжималось в тиски. Я тяжело вздохнул, предаваясь грусти. Мы прибыли на место около четырех часов — слишком рано для того, чтобы наслаждаться аттракционами, ибо они открывались по-настоящему только вечером. Мама Чонгука перешла через улицу и направилась в магазин купить кое-какие мелочи для детей и воду для взрослых. Дедушка выключил мотор, и мы принялись глазеть на яркие палатки и карусели, раскинувшиеся по зеленой лужайке возле дорожки, за которой виднелся пляж и плескались волны. Вскоре за окном вырисовалась знакомая фигура. Заметив его, я оживился и подозвал к окну машины: — Юнги! Хён, иди к нам. Освободившись от своих тягостных мыслей, он поднял голову и стал двигаться в нашем направлении. Пристроившись в салон, он прикрыл глаза. Я хотел спросить у него, как он поживает, но что-то в его мученическом выражении меня остановило. Не успел я озаботиться об этом, меня отвлекли: Чонгук стал что-то мычать под нос, Тэхён закатывать глаза. Внезапно Юнги глубоко вздохнул. Так глубоко, что вся наша машина содрогнулась, — я уже было подумал, что мы снова поехали. Но, оказывается, это в душе моего хёна произошел взрыв. — Я покончу с собой. Юнги-хён так громко произнес, почти выкрикнул эту угрозу, что сразу привлек наше внимание. — Ради бога, дружище! — воскликнул встревоженный дедушка. — Что с тобой? Юнги тупо посмотрел на него, потом на всех нас своими маленькими, но красивыми глазами. Внезапно его прорвало, и он громко разрыдался. — Я устал. Намджун прошёл все экзамены. А я… Какая там к чёрту музыка? Никто не захочет слушать то, что я сочиняю. Сегодня утром меня отвели в сторону и сказали, чтобы я больше не приходил в агентство. Вот так и сказали, чтобы я больше не приходил. Не приходил! А переехать в Сеул у меня нет средств. Родители против всего, что я делаю. Мы оцепенело молчали. От его боли, казалось, сотрясалась моя душа, а вместе с нею и сердце. — Ему надо дать чего-нибудь подкрепляющего, — угрюмо посоветовал дедушка. Сокджин и дедушка выволокли безжизненного Юнги из машины, а подоспевшая мама Чонгука распахнула двустворчатую дверь магазина, приглашая на прохладу. Прежде чем исчезнуть в помещении, дедушка крикнул через плечо: — Побудьте тут, мальчики. Мы скоро вернемся. Я постоял немного, думая о словах Юнги — а затем понуро пересек дорогу, вслед за Чонгуком. Ярмарочная площадь стала уже заполняться народом. Вдруг я обернулся в поисках Тэхёна, и взгляды наши встретились поверх всей этой безликой толпы. Он вспыхнул, потом побелел, отвел глаза, но с места не двинулся. Затем он сделал несколько шагов в мою сторону и остановился возле плаката, рекламирующего шампуни, который Чонгук сосредоточенно принялся изучать. Так мы и стояли втроем, смотря на изображённую на всю стену женщину. Трудно сказать, кто из нас заговорил первым. Мы все тяжело дышали и, не отрываясь, смотрели на изодранный, размытый дождем плакат, на котором едва можно было различить очертания слов. — Я слышал про твоего отца, Чонгук. Как он? — Ему сейчас лучше. — Я поговорил с Джином, и он сказал, что я поступил неправильно. Чонгук не виноват, что мои родители умерли. И ты имеешь право дружить с кем захочешь. Внутренности мои защемило болью. Чонгук приподнял в немом вопросе бровь, и Тэхён поспешил объяснить: — Я приревновал Чимина к тебе. Я не хотел, чтобы у него был еще какой-то друг, кроме меня, — прошептал он и продолжил чуть громче: — Я боялся, что ты забудешь меня. И оставишь. Так же, как и родители. — Я не оставлю тебя. Клянусь тебе. Тэхён улыбнулся. Повернувшись к Чонгуку он спросил: — ты будешь со мной дружить? Он пожал плечами: — Почему бы и нет. Плакат уже больше не интересовал нас. Мы осмелели и посмотрели друг на друга. Я прочел по глазам Тэхёна, что наша ссора огорчала его не меньше, чем меня. Чонгук первым рассмеялся, и мы подхватили его хохот. В тот долгожданный момент возрождения нашей дружбы рухнул сковывающий нас барьер сдержанности, мы не ограничились крепким рукопожатием и пошли на большее проявление чувств. Я взял Тэхёна и Чонгука под руку крепко-крепко, и так, блаженно улыбаясь, ничего не видя перед собой и не говоря ни слова, мы двинулись вперед и, слившись с толпой, затерялись в ней. Заиграла музыка, загорелись огни. Аттракционы ожили. У нас голова пошла кругом, и мы стали протискиваться вперед. Мы попытали удачи в метании орехов и вскоре получили каждый по три чудесных сочных яблока. Мы поглазели на лотерею, побывали на водном аттракционе и в «доме зеркал». И унесли с собой немало трофеев: булавки, пуговицы, мороженое. Спустилась темнота, и зажглись лампы. Толпа все прибывала, музыка гремела, убыстряя темп. На мгновение я заметил в толпе болтающих Джина и Юнги; мимо промелькнули дедушка и мама Чонгука. Было поздно, очень поздно. Наконец, усталые и счастливые, мы собрались у машины и пустились в обратный путь, разрезая прохладный ночной воздух, оставляя огни позади. Позади сопел Сокджин, на плече у него бледной тенью покоился Юнги. Рядом с ними, прижавшись друг к другу сидели мы. И, слава богу, мы ничего не знали о том, что нам предстояло в будущем. Мы были счастливы и верили в лучшее. Все дальше и дальше уносила нас машина в ночь. Трёх мальчиков, покоряющих вместе тьму, неведомое, под яркими звездами. — Спасибо, — прошептал Тэхён, и в ответ я сжал ему руку.