коснуться тебя

1

Июль. 18-е число. 2009 год.

Придерживая рукой бок и прихрамывая, надвинув кепку на глаза и стянув веревочки надетого поверх нее капюшона, я зашел в полупустой кафетерий, по дороге к дому. Мне было больно и хотелось есть. Или, может быть, мне хотелось есть, потому что было больно. Я обратил внимание на эту свою привычку, зародившуюся в Пусане — заедать боль и обиду всякой дрянью. Я не мог ничего исправить, не мог никому пожаловаться, я не пил и не принимал наркотики, и мне нечем было себя занять, и у меня не было денег на нормальную еду. Поэтому я шел в дешевый кафетерий и покупал себе гамбургер. Удовольствие было сомнительным и порой настраивало на еще более тоскливые мысли. Например, о том, что в Тэгу за те же деньги отец покупал много вкусной и здоровой еды в обычной семейной забегаловке рядом с нашим старым домом. И хозяин с хозяйкой не кричали нам с прилавка: «Свободная касса!», а спрашивали: «Тебе как всегда?». Такие вот затёртые, старые картины прошлого всплывали именно в такие вот сложные моменты, отчего я впадал в глубокую тоску и со всей окончательностью понимал, что того дома больше нет. Теперь это — моя реальность. — Что будете заказывать? — спросила смуглая улыбчивая девушка с хвостом на затылке, и мне захотелось перегнуться через кассу, уткнуться лбом ей в плечо и заплакать. Но я только пасмурно посмотрел из-под козырька кепки и положил на кассовую стойку две мятые бумажки — свои последние деньги. — Гамбургер, — с трудом прохрипев это, я почувствовал, как из носа к губе побежала холодная влажная дорожка. Кровь. Рефлекторно зажав ноздри пальцами, я коротко кивнул вместо «спасибо», когда девушка с обеспокоенным видом протянула мне салфетки. Пришлось прождать заказ, задрав голову кверху. Немногочисленные посетители оборачивались и провожали меня обратно до стеклянной двери заинтригованными взглядами, однако, все ли в порядке и не нужна ли помощь, не спросил никто. Вытащив из носа салфетки и бросив их в ближайшую урну, я распеленал упакованный гамбургер и принялся жадно его жевать, заранее зная, что наслаждение будет мимолетным, и что я не наемся. Будь в моём распоряжении хоть большой пакет с десятью гамбургерами, от них все равно не было бы толку, просто потому, что они не были ни пибимпапом, который готовила Сора, ни ее рисовыми пирожками, ни даже сваренным на скорую руку рамёном. Жуя гамбургеры и шаркая подошвами кроссовок, я думал о том, чем они не были, и каждый кусок проталкивался в горло через усилие воли. Но еще я думал о том, что, все же, они не были и яичницей дедушки, и такой подход к делу немного помогал. Было всего десять вечера, и я впервые шел домой в такое время. Главная улица как раз начала переключаться на ночной режим: под мигающими вывесками недавно пристроенных баров уже курили грузные мужчины, очереди в магазины пузырились такими же подростками, как я. Я старался идти так, чтобы держаться в стороне от огней и от алкогольного марева, вжимался, как мог, в холодные, исписанные баллончиками стены. Я нарочно надевал массивные толстовки и джинсы пошире, прятал свое лицо, но все равно не проходило и дня, чтобы кто-нибудь меня не окликнул, узнав по походке. Но сейчас по ней меня явно было не узнать. Полчаса назад меня избили — надавали не сильно, но достаточно, чтобы передвигаться стало некомфортно. Как всегда в вечернее время, я пришел на пересечение второй и четвертой, чтобы проторчать несколько часов в компании Чонгука. Джехван — нескладный баскетболист из школы на другом краю города — почему-то решил позабавиться со своими дружками за мой счёт. Один скрутил руки за спиной, второй пнул в лодыжку, ставя на колени, пару раз ударил куда-то в бок, почти наугад, но чертовски сильно, и прошарил карманы. Это было так нелепо — из-за каких-то карманных денег нападать на человека: на секунду мне действительно стало страшно, перед глазами пронеслась картина всей моей жизни. Теперь думать об этом было смешно, но вместе с тем стыдно и противно. В итоге Чонгук не пришёл. И я уже не надеялся увидеть моего друга сегодня, покамест не вернулся домой и не натолкнулся на его виноватые глаза в дверном проёме. Двенадцать лет, а он будто всё тот же девятилетний мальчишка. Но вестись на этот спектакль я не собирался — как-никак я проторчал три часа в ожидании его появления, за что собственно расплатился. Синяк на плече начал пульсировать напоминанием произошедшего вечером. Я непреклонно и с долей обиды смотрел на незваного гостя в такой же белой кепке, как у меня, черной футболке с неразличимой белой надписью на всю преувеличенную длину, и свободных шортах. Даже в сумерках было видно, что он улыбался, и что глаза его прищурены в попытке разглядеть неподвижно замершее перед собой тело, в шоке застывшее в одном положении, как мумия египетского фараона. Опустив капюшон и держась за бок, я протиснулся мимо раскинувшего руки друга и захромал в сторону своей комнаты. Чонгук наблюдал за моим перемещением по комнате с явно поубавившейся уверенностью в заполучении моего прощения. — Далеко собрался, Чим? — смеясь, Чонгук вразвалочку, не торопясь, вошел в комнату следом, с нескрываемым любопытством оглядываясь по сторонам, и я теперь мог его как следует разглядеть. Он подошел к окну, одобрительным свистом оценивая краснокирпичный вид на улицу, и в свете фонаря, расположенного на стене дома напротив, его красивое лицо озарилось чем-то похожим на ожидание. Он почесал затылок, сняв кепку, и, непонятно на что надеясь, глянул из окна направо и налево, чуть ли не прижимаясь щеками к стеклу, но ничего, кроме кирпичной стены и кустарника, там обнаружить бы не смог, разве что узкую полоску выхода во дворы между двумя домами. Казалось Чонгук выглядел расстроенным, и от выражения его лица во мне забурлила жалость. — Какого чёрта ты приперся сюда, если кинул меня? — не удосужившись даже сесть на кровати, я сцепил руки в замок у себя на затылке, буравя нежеланного вторженца колючим взглядом. — Знаешь сколько времени я проторчал там? Уперевшись коленом в старый матрац и вцепившись пальцами в спинку кровати, я все силы пустил на то, чтобы не дать сломать себя в пояснице и аккуратно лечь в постель. Чонгук виновато улыбнулся, сверкнув прямыми зубами, и, в танцевальном пируэте развернувшись к кровати Намджуна — четыре года как принадлежавшей мне, плюхнулся на подоконник. В его глазах, которые он устремил на мою недовольную физиономию, глядящую на него со злостью, читалась добрая насмешка, и совсем немного — вина. — Меня задержал отец, и я сразу направился к тебе домой, как только освободился, — ловко осадил он меня, продолжая улыбаться, и я закусил губу, опуская взгляд и стараясь не выдать смущение. — Откуда ж я знал, что ты так долго будешь ждать… Чонгук тряхнул обеими руками то, что все это время прижимал к себе, как кормящая мать — младенца. Судя по всему, это были какие-то книжки. — Что это? — я прищурился, пытаясь разглядеть название, но неверный свет уличного фонаря не доползал до книжек, резко обрываясь у подросшего Чонгука на плечах и водопадом скатываясь с его довольно широкой спины. — Журналы по астрономии и немного комиксов, — самодовольно объявил друг с такой интонацией, будто сам их написал, и получил за них Пулитцеровскую премию. — Займёшь себя на неделю. Он смотрел на меня, напыщенно улыбаясь и, кажется, ожидал, что я тут же растаю, захлопаю в ладоши и заверещу, как девчонка, получившая кольцо с бриллиантом, и кинусь с поцелуями ему на шею, принимаясь обнимать. Эта уверенность в прощении и зашкаливающее самомнение, светящимся нимбом расплескавшееся над макушкой Чона, меня так поразили, что я только усмехнулся вместо того, чтобы разозлиться, и с горделивым видом повернулся лицом к потолку, не удостаивая подарок вниманием. — Я думал, ты обрадуешься… — будучи неготовым к такой реакции, Чонгук сконфуженно посмотрел на меня, безо всякой видимой причины решившего его проигнорировать. Он перестал улыбаться, и в его голосе обозначились смятение и легкая обида. — Если тебя не устраивает такое извинение, то я их унесу, — заявил он, и тут же понял, что зря, потому что это прозвучало, как угроза. Я начал вскипать: — Вот и уноси. Отвернувшись, я уставился в потолок. Я понимал, что Чонгук не был виноват, и он не мог со мной связаться, поскольку у меня не было телефона, и я не должен был отказываться от подарка. Но я боялся посмотреть на насупленного парня, сгорбившегося и болтающего ногами, сидя на подоконнике. Моё громкое дыхание дрожало, я чувствовал себя так, будто все обиды сегодняшнего дня, скопившиеся в горле, готовы выплеснуться наружу, потревоженные слишком назойливым вниманием. Конечно, я любил комиксы и увлекался с недавнего времени астрономией, но мне казалось, что если я так быстро его прощу и снова проявлю мягкотелость, то боль от избиения и слёзы, что и так с трудом удерживались во мне, повалят из меня, как из рога изобилия, и от них будет уже не спастись. Эти клокочущие в груди чувства обиды уничтожали все на своем пути, и то нежное, что трепетало в глубине души, было слишком слабым, чтобы пробить себе дорогу через эту пучину. — А еще я нашёл классную игру, — Чонгук явно не понимал такого грубого отпора: отделил от общей кучи книжек одну оранжевую картонку сложенную надвое и потряс ей в воздухе, пытаясь привлечь к себе внимание. — Если хочешь, можем позвать Тэ, когда он вернётся. Я молчал. Наверняка, для Чона это было обидно — он, пожалуй, ещё не встречал людей, которые настолько по-хамски встречали бы его добрые намерения. Пожалуй он бы ушёл, если бы не чувствовал подсознательно, едва уловимо, что игнорирую я его не без причины. Читать его эмоции по светлому лицу было как-то странно и смущающе, и отчего-то страшно хотелось что-то с этим сделать, пробить себе дорогу через баррикады чужого непонимания и попросить, наконец, признать свою вину. Это же не так сложно. Или мог бы подойти и спросить почему у меня такая странная походка? Разве его не должна была встревожить эта мелочь? Поймав себя на этой мысли, не найдя своему желанию чужого внимания объяснения и почувствовав неловкость, я почесал затылок неспокойными пальцами. Чонгук вдруг резко соскочил с подоконника: — Мама, кстати, передала много еды, — он перевел тему, переминаясь с ноги на ногу и искоса поглядывая на меня, уговаривая отступить хотя бы на время. — Хочешь?  — Я не голоден. В боку неприятно заныло, и я вспомнил сегодняшний инцидент. Я продолжал смотреть в потолок и упрямо отталкивать протянутую руку с комиксами. В конце концов, Чонгук зло скрипнул зубами и, видимо, приказав себе перестать ломиться в закрытую дверь, направился прочь из моей комнаты, бросив напоследок уже из коридора: — Ну и лежи тут дальше в одиночестве. Надеюсь, это весело. Я так и сделал. Некоторое время было тихо, затем раздался звон посуды и дедушкин голос: — Когда ты говоришь «переперчила», ты имеешь в виду, что я обожгу язык, или что этот кимчи отключит мой мозг? В ответ прозвучало: — Мама старалась, чтобы вышло вкусно, но видимо, перестаралась, — рассмеялся Чонгук, — так что ничего не гарантирую. Я мог только догадываться, оставил ли Чонгук дверь в комнату приоткрытой нарочно, или просто так получилось. Но вставать с постели, чтобы захлопнуть ее, я не спешил, и сквозь широкий просвет, предоставленный в моё распоряжение, прислушивался из темного укрытия к тому, что происходит в гостиной. Мне казалось, что там, где горел свет, будто совсем в другом мире, цвела другая вселенная, где было тепло и уютно, и люди признавали свою вину и ошибки. Я был зол, смотрел в длинную сверкающую щель от пола до потолка, как дедушка, приглаживая одной рукой подлокотники стола, другой подносит соскальзывающую с палочек лапшу к носу и жадно впитывает исходящий от нее аромат. Я мог видеть его только со спины, и то не полностью — лишь кусочек плеча, опоясанный подтяжками, и выставленную в сторону ногу. Чонгука не было видно вовсе, но из всего следовало, что он сидел напротив. На столе, который меньше чем за двадцать минут оказался заставлен несметным количеством аппетитно выглядящей и невыносимо вкусно пахнущей еды, на включенной электрической плитке, бурлила и возвышалась кастрюлька с раменом. Исходящий из гостиной запах вероломно пробрался ко мне и щекотал нос, дразня и будто нарочно издеваясь. Вокруг кастрюльки были расставлены на разных тарелках яичные блинчики, кимбап, рисовые пирожки и что-то еще, что разглядеть было сложнее. Вся глубочайшая суть словосочетания «еда мамы Чонгука» ударила меня по темени, когда стало уже слишком поздно. Отмахиваясь от предложения, я делал это на поводу эмоций, даже на секунду не задумавшись о том, чего при этом себя лишаю. И сейчас чувствовал жалобный скулеж живота, требующего взять слова обратно. Когда дедушка окликнул меня, собираясь уходить по делам, резко поднявшись с кровати, я пулей подлетел к двери и открыл ее шире. Чонгук не обратил на меня внимания и продолжал что-то рассказывать обувающемуся дедушке про чудодейственные свойства салфеток, в перерывах упоенно жуя рисовый пирожок. Лишь когда он хлопнул дверью, оставляя нас наедине, он съежился от громкого звука, поднял на меня удивленные глаза и зажевал отчего-то медленнее. Я чувствовал на себе его заинтересованный взгляд, пока, прихрамывая, плелся к дивану, где дедушка читал газеты по утрам. На полу рядом с диваном лежали отвергнутые мной ранее комиксы. Не зная, чем еще занять руки, я лениво подхватил с пола одну из книжек и принялся с безразличным видом листать страницы, всячески демонстрируя, что делаю всем, кто находится в этой комнате, большое одолжение своим присутствием. — Эй, ты их не принял, так что положи обратно, — подал голос Чонгук. От возмущения у меня перехватило дыхание. — И вообще, почему ты хромаешь? — спросил друг, продолжая рассматривать меня со своего места и жевать пирожок. Я вздохнул, закрыл глаза, каждой клеточкой тела впитывая в себя витающую надо мной, будто облако, безысходность. В глазах защипало, я проморгался. — Джехван прикопался из-за денег, и мы подрались, — шепотом пробормотал, откладывая книжку обратно на пол и скрещивая руки на груди. Горло неприятно стиснуло. Я возвёл глаза — потолок в гостиной был не серый, и его разглядывание можно было с натяжкой засчитать за занятие. Потолок здесь был высоким, белым, и с его балок осыпались фигурки. Я мысленно заверял сам себя, что сменил место дислокации только для того, чтобы проводить дедушку. Но я был не так уж и хорош в самообмане, к тому же желудок стенал от голода, не давая забыться. Я сглатывал твердый комок, старался не обращать внимания на физическую боль, голод и обиду. И еще на пристальный, внимательный взгляд со стороны, не оставляющий меня ни на миг. Чуть приоткрыв глаза, я увидел периферическим зрением, как Чонгук нахмурил брови, ожидая продолжения. Закусив губу, я отвернулся, утыкаясь лицом в спинку дивана. В глазах что-то жгло и щипало, но я говорил себе, что это просто острый запах рамена, который дымился на столе. Когда я услышал, как скрипит за моей спиной дерево старого стула, и как кто-то шаркает ногами по полу через всю гостиную, то даже не подумал, что это может быть как-то связано с Чонгуком, и вздрогнул от неожиданности, когда почувствовал, что в моё плечо тычут тарелкой. Резко обернувшись, я увидел нависшего над диваном Чонгука, в одной руке держащего блюдце с кимчи, а в другой — тарелку с кимбапом. Лицо его все напряглось, он несдержанно пнул голой ступней основание дивана и неожиданно пихнул тарелку мне в руки, что чуть не вышиб из меня весь дух, а развалившийся на кусочки кимбап едва не попадал на пол. — Почему ты сразу не сказал, что тебя избили? — А почему ты сам не спросил раньше? — растерянно и немного сердито возразил я, но резкая перемена в Чонгуке после слов о драке так меня поразила, что пробубнил я это еле слышно, едва шевеля губами, и как под гипнозом. А потом сам потянулся, чтобы принять из его рук блюдце с кимчи. — Ты совсем идиот или прикидываешься? — возмущенно отрикошетил он, раздраженно срывая с себя кепку и надевая ее задом наперед, предварительно пробежавшись пятерней по растрепанным волосам. — Я же не чужой. Я твой друг. Ты сразу должен говорить мне, если с тобой происходит что-то подобное. Неужели так сложно было рассказать в самом начале? Кстати, это готовила моя мама, поэтому не должно остаться ни крошки, понятно? Он, кажется, выругался полушепотом, или мне только так показалось. Продолжая негодующе пыхтеть, как отходящий от станции паровоз, Чонгук двинулся было обратно за стол, но на полпути развернулся и ткнул в мое плечо пальцем, как будто вознамерился высказать мне все, что накипело. — Итак. Мы пойдём к этому придурку завтра и дадим по лицу ему в ответ, — для пущей убедительности он с громким шлепком ударил кулаком о ладонь. Устрашающе сверкнув взглядом, Чонгук подошёл обратно к столу, чтобы запихнуть в рот еще один рисовый пирожок, после чего продолжил пялиться на меня оттуда, как злая собака, в любой момент готовая сорваться с цепи. Сморгнув наваждение, я удобнее сел на диване, как полагается, стараясь не уронить при этом еду с тарелок. Поставив их рядом с собой, я, все еще слегка ошарашенный, взял кусочек кимбапа голыми руками и, даже не подумав о том, что наверняка где-то рядом должны лежать приготовленные палочки, положил его в рот. — Вкусно? Я кивнул. После короткого рассказа о произошедшем и возмущенных слов Чонгука, меня разом покинули раздражение, злость и напряжение. Чонгук удовлетворенно кивнул и, наконец, расслабился, успокаиваясь так же внезапно, как и вспылил. На душе стало тепло и спокойно — от обиды не осталось и следа. Я пересел к столу. Бульон рамена, который я пил прямо из кастрюли, был не таким острым, как я привык пить, но все равно вкусным. Вкусным было все — и рисовые пирожки, и чересчур острое кимчи, и даже маринованная редька. Я запихивал в рот то, что попадалось на глаза, и глотал, едва успевая пережевать, а Чонгук, сидя сбоку от меня, подперев подбородок кулаком, с обеспокоенным видом наблюдал за движением хомячьих щек. — Ешь медленней, Чим, не подавись, — становясь все более взволнованным, он потянулся, чтобы подвинуть ко мне бутылку с водой, в гладких боках которой отражались обои от стен. — Что ты на меня так смотришь? — я заерзал на месте, только сейчас поняв, что все это время меня пристально разглядывали со стороны, но, тем не менее выцепил из шелестящей бумажной обертки еще один пирожок. Сваленный рис с соевым соусом заставлял нервные окончания на моём языке изнемогать от наслаждения. — Просто, ты похож на голодную кошку, которой кинули корм, — усмехнулся Чонгук почему-то с восхищением, как будто это был комплимент, и я посмотрел на него осторожно исподлобья и снова нахмурился. Чонгук на этот взгляд пожал плечом и почему-то улыбнулся. Я подумал, что такими зубами можно в два счета перемолоть морковку, и представил себе, как он грызет ее в той самой детской хижине, фыркая и шевеля несуществующими кроличьими усами. — Тебя сильно побили? — Да не очень, — пробубнил я, отмахиваясь от всплывшего в голове зубастого образа, но тот упорно отказывался стираться, и из-за этого отвечать Чонгуку хоть сколько-нибудь осмысленно становилось сложно. — Дай посмотреть! Глаза моего друга сверкнули любопытством. Он вдруг резко вышел из расслабленного состояния, приподнялся на месте и стал похож на гепарда перед прыжком. Мне это показалось недобрым знаком, но он продолжал на автопилоте жевать пирожок, с опаской поглядывая из-под растрепанной челки. Внезапно Чонгук соскочил со своего насеста и в два небольших шага оказался вплотную. А когда его жилистые руки схватились за край моей серой толстовки и потянули вверх, я едва не подавился пирожком. — Что за чёрт? — откашливаясь, я вцепился в чужие запястья, выронив пирожок и безуспешно пытаясь прикрыть оголившийся живот. Меня бросило в жар, я был так сильно удивлен, что не догадался даже возмутиться по-настоящему, просто шокированно смотрел на полное энтузиазма лицо, вдруг оказавшееся где-то у меня подмышкой. — Да я только посмотрю, сильно отдубасили или нет, — пробормотал Чонгук, выглядывая откуда-то снизу, позволяя мне опустить его руки, но продолжая упрямо держаться за подол толстовки. — Чего ты ломаешься как девчонка? — Сам ты девчонка! — я резко дернул толстовку вниз, и Чонгук с разочарованным вздохом отстранился. Сел поодаль, притянув колени к груди и поставив на них локти. — А давай на память сфотографируем и когда Тэ приедет, покажем ему! Рука вновь вцепилась в толстовку. Мне захотелось отползти подальше и накрыться с головой пледом, который дедушка, уходя, ровно сложил, краешек к краешку, и повесил дожидаться его возвращения на ручку дивана. Но Чонгук был слишком настойчивым и даже немного пугающим. В конце концов, проще было позволить ему сделать то, что он хочет, и перестать акцентировать на этом внимание. Я закатил глаза и откинулся назад, опираясь на руки и предоставляя другу свободный доступ к своим ушибам. — Ух ты, ничего себе… Напряженный живот тихонько вздрогнул от прикосновения уверенных пальцев и слабого потока прохладного воздуха со стороны вентилятора, который в этой комнате работал почти круглосуточно — лето тут было жарким. Становясь на оба колена, Чонгук задел ногой ножку журнального столика, и железная палочка с изображением цветков вишни, звякнув о тарелку, слетела с него на пол. Я мельком подумал, что в этом нет ничего странного — наверняка, Тэхён тоже так посчитал бы. Думая об этом и вздыхая, я просто сидел, не двигаясь, и ждал, пока Чон с не менее странными пристрастиями закончит делать снимки. Пальцы его щекотно скользнули по коже рядом с размытым фиолетовым пятном, и вместе с тем бок отозвался сильной болью где-то под левой почкой. Я зашипел, поморщился и поджал губы от двоякого ощущения, утопая в неловкости, которой друг вовсе не замечал, увлеченный своим занятием. — На лодыжке еще, — неожиданно для себя признался я и задрал штанину джинсов. Чонгук был похож на судмедэксперта. От его разглядываний, пусть и сосредоточенных на не самых привлекательных точках, хотелось спрятаться, но теперь было бы уже глупо строить из себя недотрогу. — А на спине? Дай посмотрю. Закончив с лодыжкой, Чонгук твердо надавил ладонью на голову, заставляя меня согнуться, и так же ловко задрал толстовку уже на спине. Я только снова вздохнул, моля бога, чтобы эта процедура поскорее закончилась. Сфотографировав все, что можно, Чонгук с довольным видом отполз к дивану и, прислонившись к ней бедром, принялся листать получившиеся фотографии, проверяя качество, ребячливо улыбался и чесал ногу, просунув указательный палец под резинку носка. Думаю, любование собственными синяками и кровоподтеками сделало нас куда более заинтересованными в человеческом теле, включая наше собственное — мир подростков окончательно захватил нас. Чонгук даже тайно одолжил мне откровенный журнал, наставляя меня «смотреть и учиться». Не знаю почему, но меня это немного разочаровало. Глубоко внутри я хотел, чтобы он разделял моё отвращение к нагому женскому телу, но ему это казалось очень захватывающим и интересным, так что я притворился, что мне это тоже нравится. Я ждал возвращения Тэхёна, чтобы узнать его мнение — мне не хватало поддержки. Ведь, право дело, разве мужские тела не приятнее женских? Или только я один так считаю? Этот вопрос мучил меня и срочно нуждался в Тэхёновом вердикте.

2

В каникулы утро наступает рано и радостно. В понедельник, прежде чем серое небо окрасилось румянцем, я тихо выскользнул из дома и стал поджидать на перекрестке Юнги, который обещал подвезти меня до конюшен ипподрома, — это ведь по пути в пригород, а он ехал туда с товарами. Хён запоздал и был в плохом настроении. Он не должен был сегодня работать — ведь даже меня освободили от обязанности развозить газету. Я взобрался на пассажирское сиденье, и мы тронулись в путь под равномерное гудение мотора. На пустынных мощеных улицах еще чувствовалась свежесть утра. Я ехал к Тэхёну тайком, надеясь поймать его до того, как он снова уедет — в этот раз на рыбную ловлю с Сокджином. Чонгук ехать, увы, не мог, поскольку в их доме затевался ремонт, и отцу с рабочими требовалась еще одна мужская рука. Солнце взошло, но лучи его не пробили облаков. Это был один из тех тихих дней, полных серебристого мягкого света и тепла, когда звуки кажутся приглушенными и как бы доносятся издалека, а в наступающей временами тишине, казалось, слышно, как растет трава. Юнги делал остановки. У черного входа больших загородных домов я помогал ему сгружать коробки, за что он купил мне мороженое. Когда мы, подпрыгивая на ухабах, въехали на территорию огромного ипподрома, было уже за полдень, но Тэхён, словно читая мои мысли, без всякого нетерпения поджидал меня, сидя на столбике у въезда. Он был в форме для верховой езды — в серых фланелевых брюках, белой футболке и крагах; на голове у него была серая кепка. Трудно передать, сколько возвышенного было в этом поджидавшем меня красивом подростке тринадцати лет — как и я, он очень вырос, но был крепче и выше. В крепком рукопожатии, которым мы обменялись, чувствовалась невысказанная радость. — Юнги предупредил Сокджина, что везёт тебя ко мне, — задорно заметил Тэхён. Я кивнул: — Чонгук тоже хотел, но у них дома ремонт. Мы пошли по тихой тропинке позади стойла, мимо двойного ряда портиков для конюшен, крытые соломой и выбеленные известкой, они тянулись на правом боку поля. В воздухе сладко жужжали пчелы. Кругом была такая красота, что мы невольно обменялись нашим особым, полным тайного значения взглядом. Пока не закатилось скрытое за облаками солнце, мы с Тэхёном сидели на перевернутом боте и разбирали снасти, обмениваясь незначительными новостями. Я не знал как перевести разговор к самому важному и ужасно нервничал. Пожалуй, Тэхён был самым взрослым и самым умным среди нас троих. Хотя бы потому, что он увлекался биологией, в том числе и человеческой, а еще ему не запрещалось смотреть некоторые передачи. Потому что я такой привилегии был лишён — даже простая романтическая история заставляла Сору волноваться, потому что она не хотела, чтобы я видел откровенные сцены. Если в фильме всё шло к поцелую, то она делала всё возможное, чтобы отвлечь меня от этого. Ни с того ни с сего она начинала посылать меня за ненужными вещами, предлагала печенье или вообще велела идти мыть руки. И ей это удавалось, потому что я не видел всего того, чего не должен был. К сожалению, я так и не смог ничего спросить у него. Ни о том, что он думает о женских телах, ни о том, считает ли он нормальным отвращение к ним. В семь часов, после того как Сокджин накормил нас рамёном, мы направились в небольшой дом, где мы с Тэхёном и Юнги должны были переночевать. Мы с Тэхёном лежали на одной тесной кровати, на детском покрывале с принтом из разноцветных роботов, и смотрели в пыльную сумеречность, зависшую под потолком. Юнги спал в другой комнате. Тэхён заговорил первым: — Я знаю, как это делается. Прочитал в журнале Человек и Развитие. — Я тоже, — смущенно ответил я, удивленный тем, насколько тонко мой друг чувствовал меня и мои мысли. Порой это даже пугало. Ну не мог же он читать мысли? Сдвинув брови, я в подозрении сощурился. Или мог? — В телевизоре. Там была дама в длинном платье, она рассказывала о переходном возрасте и сексуальности, — я вытаращил глаза. — Они что, показывают такое по телевизору? — ошеломлённо спросил Тэхён. Я неуверенно пожал плечами. Так или иначе, я не собирался больше вдаваться в подробности своих переживаний, поэтому просто наклонился к нему, когда он тихо спросил. — Так что именно они показывают? — Да ничего такого, люди пишут ей свои вопросы, и вместе с врачом она отвечает на них. Я смотрел эту программу всего два раза. И она… Ну… Она сказала, что это нормально, касаться друг друга, даже для мальчиков. И нормально, если в раннем возрасте мальчиков не привлекает женское тело… Мои щёки могли сравниться с цветом варёной свеклы. Я весь напрягся и замер в ожидании его ответа. От сильного смущения стал рассматривать свои ступни, выглядывавшие из-под общего одеяла. Слишком напуган, чтобы посмотреть на него. Дыхание сбилось, и я закрыл лицо руками. Я не был уверен, отчего нервничаю. Возможно, это потому, что мы были одни. Здесь не было никого, кто мог бы посмеяться, отругать или сказать, что мы разговариваем на неправильные темы. — Хм… даже не знаю, — неуверенно произнес Тэхён. Мы молчали в течение нескольких секунд, никто из нас не решался заговорить первым. А потом он резко сунул свою руку под одеяло и обхватил меня поперёк за грудь. Я ахнул и больше удивился, чем обиделся, а потом непонимающе уставился на него, но он смотрел в другую сторону, и я мог видеть только небольшую полоску румянца, ползущую по его лицу. Я до сих пор ничего не сделал в ответ, и он, прокашлявшись, спросил: — Как ты себя чувствуешь? — Не знаю. Я моргнул и выпрямился в кровати, глядя теперь в потолок. Что-то странное происходило с моим дыханием. И сердце билось ужасно быстро. Между ребер что-то теснило и кололо. Поэтому, чтобы сравнять счёт и вызвать у Тэхёна те же странные изменения, я обнял его в ответ. Я не знаю, как он себя чувствовал, но мы полежали так в течение нескольких минут — в абсолютной тишине в тисках друг друга. Ни один из нас не проронил ни слова, мы просто позволили нашим рукам блуждать где угодно — обнимать и гладить. А потом, будто сговорившись, мы расслабили хватку, и оба сделали глубокий вдох. Моё лицо горело, чесалось, пылало, но та же ситуация была и у моего друга, однако когда он повернулся ко мне, я мог видеть, как ярко светятся его глаза. Я быстро отодвинулся к стене. Я лежал и думал, что за эти четыре года я сильно привязался к Тэхёну. Конечно, мне это казалось простой, но довольно крепкой дружбой, но в то же время я осознавал, что здесь было кое-что другое. Я не был уверен в том, что именно это было, но я затруднялся подобрать нужное слово к тем ощущениям, что иногда полностью охватывало моё тело и заставляло сердце сбиваться с ритма. Например, как сейчас: оно так странно колотилось, как будто я вот-вот задохнусь без особой на то причины. Я постоянно ощущал зуд в животе, когда Тэхён что-то говорил или делал. Это даже могло быть чем-то вполне обычным и не имеющим ко мне отношения: он мог листать научные журналы или спорить с Чонгуком, а моё сердце съезжало с катушек. Иногда я размышлял, чувствует ли он то же самое по отношению ко мне, но глубоко внутри себя понимал, что скорее всего — нет. Вздохнув, Тэхён вдруг посерьезнел. Это привлекло моё внимание и вырвало из глубоких раздумий. — Куда ты будешь поступать в среднюю школу? — спросил он. Я вздрогнул от тона его голоса. — Не знаю, наверное, останусь здесь. А что? — Сокджин подумывает о переезде, — вздохнул Тэхён, помолчал, слышно было, как он тяжело дышит. Я оторопело уставился на него: даже стены и те, казалось, разделяли мое смятение. — Но…почему? Хотя в темноте мне это не было видно, но я почувствовал, что он нахмурился. — Ты, конечно, удивишься сейчас, — говорил он медленно, преодолевая себя. — Последнее время дела брата пошатнулись. Бизнес с лошадьми не идёт. Не так все это просто, как некоторые думают… — он замолчал. — Он столько сделал для меня… так что теперь, когда у него затруднения с делами, мне бы не хотелось идти против его выбора. Внезапно я ощутил неприятную боль под ребрами. Я давно знал, что Тэхён обожает своего старшего брата, и слышал от отца Чонгука, что у того не все благополучно с делами. Однако то, что нам с Тэхёном придется расстаться и возможно, что надолго, было для меня неожиданным и тяжким ударом. Но прежде чем я успел раскрыть рот, он снова заговорил: — Ну, в принципе ты ведь можешь попытаться получить стипендию? Езжай со мной, а? Твой отец и Сора, уверен, не станут противиться … — Стипендия? С моей-то средней успеваемостью? Да и у отца нет денег на билет, чего говорить о проживании, — еле выговорил я, не в силах избавиться от неприятного кома. — И висеть на вашей шее, когда у Сокджина затруднения я не согласен. Может он передумает? Поразмыслив, Тэхён мрачно сказал: — Вряд ли. Сегодня он закрыл ипподром. Внутри все сжалось. Я почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы и зажмурился, чтобы Тэхён их не увидел. В груди образовалась пустота. *** Когда я обнаружил, что уже третий день лежу без дела, в дверь бесцеремонно ворвался Чонгук — он делал так постоянно с тех пор, как мы начали тесно дружить. Он усмехнулся, увидев моё недовольное выражение лица, и безапелляционно заявил: — Вставай, хватит изображать растение. Он стянул с меня одеяло и стал расхаживать вдоль стены, будто кто-то разрешил ему приходить, когда только захочется и делать что только захочется. На мгновение мне хотелось сказать ему, чтобы он больше не приходил, но почему-то не смог этого сделать. Каким бы наглым он ни был, он все же был близким мне человеком, которого я очень любил. — Ты вообще за последние три дня выходил за пределы четырёх стен? Не считая того раза, когда съездил к Тэхёну. Вспомнив о последнем, я сокрушенно вздохнул. Чонгук пнул носком матрас, требуя ответа, и я покачал головой из стороны в сторону. — Все понятно. Вставай! У нас есть важное дело, — получив именно тот ответ, на который рассчитывал, Чонгук на волне нескончаемого потока энергии, которая лилась из него как из рога изобилия, подскочил ко мне, сунул свой новенький телефон в карман, схватил меня за руку и потянул. Я стиснул зубы и уставился на него со злостью. — Какое еще дело? Не видишь, мне плохо. Я хочу лежать. — Пошли уже, хватит ломаться! Я кое-что покажу тебе. Тонкие губы моего друга расплылись в интригующей улыбке. Он продолжал стоять с протянутой рукой, сжимая пальцами предплечье до тех пор, пока я не подчинился его желанию. Ночной ветер забивался в капюшон перекрученной толстовки, пробирался за ворот и в рукава. Он не был холодным, но все равно оставлял на коже мурашки и заставлял вжимать голову в плечи. Глухие дворы за пазухой главных улиц игрались с эхом, рассеивая шаги по стенам домов и перемешивая их друг с другом. Подсыхающие лепестки цветов безысходно осыпались с неухоженных клумб, когда их задевали свободные джинсы Чонгука или мои голые лодыжки, беззвучно стирались под подошвами дешевых кроссовок. В пустых глазницах домов не горел свет, но редкие фонари под ночными витринами проливали огонь на старые рекламные фотографии, старые настолько, что не всегда соответствовали тому, подо что теперь сдавалось помещение. — Не тормози, Чимин. Быстрее. В голосе Чонгука, зовущем из пятнистой фонарной темноты, с того момента, как мы покинули мою комнату, зазвучала какая-то тайна. И чем глубже становились дворы, и чем дальше — крикливая музыка шумных улиц, тем значительней становилась эта таинственность, которую только нагнетал низкий осмотрительный шепот. Бедолага Чонгук, он еще не знал, что начиная с сентября наш узкий круг друзей станет еще уже. Я не знал как сообщить ему об этом и когда? Сейчас? Или потом? Тэхён попросил рассказать ему обо всём именно меня, а я дрейфовал, потому что знал, что Чонгука тоже это ранит. — Куда мы идём, Чонгук? — кисло спросил я шепотом, отчего-то чувствуя, что это совершенно необходимо, хотя и не понимая, для чего. В руках у того не было лома, и он не потащил меня мстить Джехвану или его дружкам, как я подозревал поначалу, мы просто блуждали по улицам вдвоем, устремившись в самые дебри, но отчего-то мне показалось странным, что он избегал заасфальтированных дорог, жался к шероховатому кирпичу, шагал по земле, а иногда вдруг нагибался под какими-то окнами и потом снова выпрямлялся. Я, в свою очередь, делал так же, чувствуя себя соучастником какого-то преступления. Когда Чонгук, наконец, остановился — не задержался, а именно остановился, — по его лицу было легко догадаться, что он собирается показать мне что-то исключительное, но что бы это могло быть, догадаться было невозможно, потому что тот спящий двор, в который мы зарулили, на первый взгляд не был ни капельки исключительным. — Смотри, — глаза Чонгука лихорадочно заблестели, отражая свет настенного фонаря, его рука указала на разрисованную граффити стену, и тогда я, наконец, увидел. Себя. На всю стену. Там было изображено мое задумчивое лицо. — Тебе нравится? — его голос стал совсем пугающим, и я невольно поежился. — Самое главное — детали. Я прорисовал тени так, чтобы казалось реалистично. Самое сложное — это остаться незамеченным и вовремя сбежать. Пришлось встать в пять утра, чтобы успеть до девяти. — Ты нарисовал меня? — спросил я несколько оцепенело, не поспевая за собственными мыслями и продолжая смотреть на рисунок в упор, будто он мог заговорить. У Чонгука явно был талант, о котором я не знал. Как он мог так рисовать в свои двенадцать? — Меня! На всю чертову стену?! Каким-то странным образом я ощутил слабость. И странную щекотку в животе, как обычно бывало рядом с Тэхёном. — Ты. На всю чертову стену, — подтверждающий голос друга звучал ниоткуда и отовсюду, пока его обладатель, находя для себя трудным статичное нахождение на одном месте, выхаживал за моей спиной дуги и бесконечности, стаптывая поросшую сорняком землю. — Это еще не всё. Идем дальше! Мимо проносились в ослепительном мареве огни оживленной части улицы, и силуэты людей на их фоне делали все похожим на театр теней. Я по-прежнему был в оцепенении и не очень понимал, зачем, что и почему, но позволил захватить себя странной, незапланированной прогулке по казавшимся такими обыденным улицам. Чонгук с энтузиазмом показывал на разнообразные портреты людей — знакомых и не очень — тут и там, которые разрастались в стороны, как цветы по весне, с каждым следующим шагом. Внизу виднелись инициалы автора — JK. Он заразительно смеялся, горделиво вскидывал голову и выпячивал грудь. Самоуверенность сквозила в каждом его движении, и вместе с тем он был весь нараспашку: добрый и открытый. Очень скоро я забыл, что был подавлен, зол и обижен. Мы стали обсуждать то, как выглядят эти люди и почему у них то или иное выражение лица.  — Это мой секрет, о нём знаешь пока только ты, — Чонгук пнул ногой камешек, который, казалось, скучал один на дороге, и тот с веселым перестукиванием побежал вперед играть с эхом. — Завтра покажу Тэхёну. Что-то он совсем пропал. Никак его не поймать — вечно занят. Я с шумом сглотнул. Как же все ему рассказать? А может не стоит? Может Тэ должен сам всё доложить из первых уст? Противоречивое чувство раздирало изнутри на части, а для Чонгука, наверняка, выражалось лишь в хмуром лице и опущенных плечах. — У тебя классно получается, — похвалил я. Мы шли все дальше, туда, где заброшенных домов становилось больше, чем жилых, и где редкие фонари оказывались не разбитыми. Ничем не оправданное ощущение опасности ложилось на плечи, предупреждающе сдавливая когтистыми лапами.  — Спасибо. Было бы круто, если бы мы рисовали что-то вместе, только тогда надо будет подписываться как-то иначе. Как насчет укороченного JiKook? А если присоединится Тэ, тогда JiKookТае. Я пожал плечами. Подпись в нашем предполагаемом творческом союзе была сейчас самой последней заботой, тревожившей мои мысли. Куда больше меня беспокоило то, что он не знал об отъезде. И то, как я должен был сообщить об этом Чонгуку. Внутри неприятно скребло. Строительная пыль и гравий скрежетали под ногами, складываясь в вычурный звук из малобюджетного хоррора. Не сдерживаемый другими городскими постройками, пустырный ветер ерошил Чонгуку и мне волосы, подгонял вперед, в пугающую пасть заброшенного цементного завода. Чонгук забежал внутрь. Я же боялся сделать шаг. Едва зайдя внутрь, я опасливо оглянулся назад, где чуть дальше, за пустырем, раскрывал свои объятия наш небольшой городок. А повернув голову обратно, в прохладное нутро осыпающихся стен, увидел улыбку Чонгука, сидящего на корточках на груде кирпичей, сваленных у разбитого окна. — Что это за место? — спросил я. — Недавно нашёл, крутое местечко, да? Под крутостью, кажется, подразумевались многочисленные баллончики с краской, похороненные под пылью и камнями. Скинув вниз верхний слой, Чонгук извлек из недр горки мусора несколько штук красного и по одному бросил мне — я чудом смог сориентироваться и поймать. Помимо краски было что-то еще, чему нельзя было с первого взгляда дать определение, тем более в кромешной тьме. Атмосфера. Она была иной. Приятной, несмотря на всю грязь и пыль. Я покрутил в руках один из баллончиков, с трудом различая в темноте надпись производителя. — Ладно, пошли отсюда. — Куда? — Как куда? Рисовать. Тебе нужно развеяться, а рисование расслабляет. Я не был уверен, что именно я ощущал. С одной стороны, я не хотел портить другу настроение, но с другой — я хотел, чтобы он знал. Но я не мог. Я смотрел на задорного мальчишку и чувствовал себя особенно виноватым перед ним за свою инертность, так что я через силу улыбнулся ему в ответ. Он выглядел безумно расслабленным, стоя здесь и подставляя своё лицо блеклому лунному свету. Чонгук был слегка загорелым, но я знал, что часть этого цвета исчезнет с новым приходом зимы. Он приподнял брови и хотел было размять шею, когда увидел, что я пристально на него смотрю. — Что? — Спасибо. Сказав это, я ощутил, как тревога постепенно покидает моё тело. Тэхён сам должен обо всём ему рассказать, решил я в мыслях. Сейчас — не время. Теперь я был готов. Забыть на время о проблеме и, конечно же, рисовать! А проблемы — они решатся. Рано или поздно. И когда это произойдёт, нам останется только смириться.

3

Брошенный на траву мяч упал на раскисшую почву и замер. После прошедшего пару дней назад разговора по душам, мне стало ненамного легче — я понял, что не единственный, кто опечален известием об отъезде Тэхёна. Чонгук тоже скис. Однако, временами, мне казалось, что печалился он не так сильно, как я. — Проклятье, — выдохнул Чонгук, подобрал мяч и направился к воротам, чтобы оценить ситуацию там. У обширной лужи, в центре которой вода полностью покрывала мелкую траву, походящую на газон, он на секунду замер, а затем обошел ее по краю, ругаясь вполголоса. Он подбросил мяч и с силой послал его в ворота. Взметнувшиеся в воздух вода и грязь полетели ему в лицо, мяч ударился о штангу и отлетел. Чонгук уставился на сетку, борясь с порывом выругаться во весь голос. Обтерев лицо, он оглянулся на нас с Тэхёном, топтавшихся у небольшой лужи, образовавшейся после ночного ливня. Я вздохнул и опустился на корточки, чтобы растянуть мышцы ног. Небо затянули плотные тучи, оно казалось выкрашенным в серый, по всему полю в траве виднелись отражения облаков. Прошла уже неделя, а я так и не смирился с тем, что скоро мы перестанем видеться каждый день. Застонав от этой мысли, я взлохматил волосы, жесткие, как солома от мороси, посыпавшейся с неба во время пробежки. Футболка промокла насквозь. Я передернулся, и выудил покатившийся было в мою сторону мяч из грязи. Чонгук что-то говорил, Тэхён вяло отвечал, а я и вовсе молчал. Все мы находились в каком-то странном оцепенении из-за обуявшей нас печали. Я пытался отвлечься от навязчивых мыслей и вкладывал в каждое действие больше усилий, чем требовалось для дружеской игры. Ближе к середине матча, я думал, что умру от нехватки воздуха и колик в боку: часто переходил на шаг и грузно дышал. Ноги ели передвигались. Мне приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы поднимать их, когда они бессильно путались друг с другом и подкашивались. Но я продолжал изводить своё тело, чтобы не чувствовать боли в душе. Больше всего на свете хотелось упасть на землю и заплакать. Я взглянул на Тэхёна и отвел глаза — в груди неприятно защемило. Лицо моего друга выглядело идеально красивым. Его светло-коричневые волосы растрепались на ветру, а кончики, касавшиеся лба, висков и шеи, от дождя и пота походили на сосульки. И даже будучи мокрым, он выглядел превосходно, ловко выбивая мяч из-под моих ног. Как бы я ни старался маневрировать, он всё равно завладевал мячом. Я же чувствовал себя так, словно часть меня отрывалась и уезжала вместе с ним. — Я передохнуть, — бросил я в сторону борющихся за мяч друзей. Вконец обессилев, я повалился на траву у крупного дерева, прислонившись к стволу, и стал просто наблюдать за игрой друзей. Чонгук все же завладел мячом и, ловко увернувшись от атак Тэ, отправил мяч прямиком в сетку. Он раскинул руки и победно закричал. Отрыв в счете был незначительный. На первой половине я играл за команду Тэхёна, на второй — Чонгука, и всё время чувствовал себя отчуждённо. Словно я не присутствовал на поле, а летал вне своего тела где-то на пограничной стороне. Тэхён весело пихнул Чонгука в плечо и отпрыгнул в сторону, а тот в шутку разозлившись побежал за ним, готовый отомстить. Добежав первым, Тэхён опустился на землю рядом справа, Чонгук плюхнулся в тень — слева. — Хреновый из тебя нападающий, Чим, — весело сказал Чонгук, устраиваясь поудобнее. — Тебе на воротах лучше стоять. Фыркнув в ответ, я пихнул локтем его в бок. Было влажно, но тепло. В воздухе витал запах зелени и немного — пота. Выдохнув, я уставился на макушки редких деревьев, и потянулся рукой к бутылке с водой, желая смочить пересохшее горло. Я потянул ее на себя, но почувствовал неожиданное препятствие. Повернув голову, столкнулся взглядом с задумчивым Тэхёном. Он отпустил пластик и махнул рукой, разрешая мне сделать глоток первым. Мы сидели почти впритык, кожа к коже, привалившись к стволу старого дуба, и лениво смотрели, как подскочивший с места Чонгук нарезает круги по полю, зазывая нас продолжить игру. — Я буду скучать по всему этому, — проговорил Тэхён, принимая воду с моих рук. — Да уж, нам будет не хватать тебя, — отозвался я. Подул легкий ветерок, принесший прохладу. Тэхён с наслаждением подставил под его дуновения лицо. — Я буду приезжать каждое лето, — вновь подал голос друг. Он говорил так, будто успокаивал сам себя. — К тому же, есть еще весенние каникулы и зимние. Я хмыкнул, и Тэхён нахмурился. — Что? — Да так, подумал, что у тебя появятся новые друзья, и вскоре ты позабудешь о нас. — Заткнись, — Тэхён отобрал у меня воду и сощурил глаза. Я невесело усмехнулся и откинулся на спину в траву и подумал, что мог бы лежать так вечно, только бы Тэхён и Чонгук были рядом. Почти весь обратный путь мы бежали, как будто опаздывали на последний поезд метро. Точнее, Чонгук и Тэхён бежали наперегонки, то и дело пихаясь плечом, а я просто следовал за ними, как привязанный, хотя в любой момент мог бы остановиться и пойти домой. Я не сразу понял, куда это они сломя голову мчатся. Мы петляли между домов, пересекли главную улицу, будто прячась по углам от невидимых преследователей, сливаясь с грязными стенами, пробежали по общей улице и нырнули в толчею мелких улочек, вынырнули уставшими и перешли на шаг. Только когда из-за угла показался знакомый куст шиповника, я начал догадываться. Моё сердце сжалось, когда Тэхён, ухватившись рукой за холодный черный шпиль, в один прыжок перелез через резную ограду соседней четырехэтажки и потянул руку мне, когда я повторил его действия. Чонгук уже устремился в узкий проем между двумя домами, где я провел три часа в ожидании друга, сидя на корточках и держась за голову, надеясь, что дружки Джехвана побили меня несильно. Перелезая через очередную ограду я уже знал, что мы будем делать, и что-то внутри меня встрепенулось и подалось навстречу само по себе, против воли. — Где бы ты хотел жить, если бы мог выбирать? — Чонгук тряс баллончик с краской, стоя напротив разбитого окна заброшенного здания в узкой кирпичной темноте. Тэхён рылся в куче мусора, чтобы найти краску другого цвета, а это значило, что вопрос был обращен ко мне. — В Тэгу, — не задумываясь ответил я. — Хочешь попробовать нарисовать портрет? — Чонгук нацепил на голову то, что выглядело, как бинокль на резинке, и это оказался вентилятор вшитый на головной убор: после нажатия на кнопку, загудел мотор, лопасти начали свой круг, охлаждая Чонгуку лицо. — Не очень, — я снял кепку, позволяя надеть себе на голову такую же панаму. Тэхёну, к сожалению не досталось, но он, казалось, не был против. — Тогда ты займись морем, — улыбнувшись, Чонгук нажал на колпачок баллончика, и оранжевый спрей мягко лег на стену, густым слоем закрашивая щербатый кирпич. — А ты, Тэ, рисуй облака! Мы стояли по колено в пыли, отступив к окну бывшего цементного завода, скрестив на груди руки. Три пары глаз оценивающе осматривали получившийся пейзаж, в хаотичном танце размытых кругляшков света закатного солнца отражавшихся от противоположного окна. Бескрайнее синее море, нарисованное неумело, но щедро сдобренное морскими звездами, затонувшими пиратскими сундуками, веселыми пузырьками воздуха, разноцветными рыбами и затейливо изогнутыми кораллами, простиралось вдаль и вширь, так далеко, что если смотреть из того разбитого, замызганного окна, то ему не будет конца. Две пальмы Тэхёна — банановая и кокосовая — тянулись вверх на светло-желтом песчаном берегу. Под сенью их широких листьев сидели на корточках три юных мальчика. — Кого-то мне напоминает вот этот тип, — задумчиво проговорил Тэхён, почесывая затылок и поднимая подбородок. — Это Чонгук. Видишь эти зубы? По-моему, очень похоже, — я пинал пяткой кроссовка стену за своей спиной. Вообще я планировал ограничиться морем, но сам не заметил, как вошел во вкус и пририсовал к Тэхёну, возникшему от рук Чонгука — спутника, которого сделал намеренно похожим на последнего. А когда Тэхён пририсовал третьего героя, я нарисовал одинокого красного краба, ползущего по линии побережья, и черно-белую чайку на горизонте, летящую прямиком на рассветное солнце. — А это ты, — несколько смущенно признался Тэхён, тыча пальцем в третью фигуру на берегу, созданную им. Мы стояли так очень долго и молчали, глядя на стену, пока в один неожиданный момент Чонгук не стянул с меня панамку и не бросил к себе в рюкзак. Вскоре стало темно, и морское побережье исчезло. Узкий кустистый коридор меж двумя домами стал совсем непроглядным и жутко пугающим. Зажегся уличный фонарь и теперь он злобно скалился с одноэтажной высоты стеклянными осколками, угрожая поранить. Очарование атмосферы таяло, я вздохнул и обхватил себя руками, искоса глядя на то, как Чонгук застегивает свой рюкзак, что-то тихо насвистывая себе под нос. Проводив Тэхёна, мы с Чонгуком двинулись обратно к главной улице. Мы прошли молча пару кварталов, пока мой друг не произнес: — Ты какой-то другой в последнее время, Чим. — Что ты имеешь ввиду? — опешил я. — Раньше ты мог трындеть, как и я обо всём на свете. А теперь вечно кислый. — Да, сам не понимаю почему так мучаюсь. — Ты так переживаешь, что забыл обо мне. Хотя вот он я, здесь. Ты не будешь один, — с этими словами Чонгук шутливо опустил на глаза козырек моей кепки. Рассмеявшись, в ответ я проделал то же самое с ним. Мне стало не по себе, потому что это звучало так, словно я ставил под сомнение нашу дружбу. Я был настоящим эгоистом. Я действительно забыл, что у меня есть Чонгук и вел себя так, словно Тэхён единственный, кто был рядом. Ведь именно он за меня заступался и всегда находился в поле зрения. До сих пор помню, как Ховон на класс старше заимствовал мои вещи, редко возвращая, и как я потом переживал из-за этого всего. Однажды во время обеденного перерыва в школе Ховон подошел ко мне и спросил, можно ли ему взять мою куртку, Чонгук в тот момент сидевший рядом, приподнялся со стола с таким выражением лица, что даже я испугался. — Нет, нельзя, — уверенно произнес он, на что Ховон недоверчиво приподнял брови. — А я тебя и не спрашиваю, сопляк. — Ты спрашиваешь моего друга, — упер руки в бока Чонгук. — Зачем тебе вещи Чимина? Ты слишком высокий и широкий, чтобы его куртка на тебя налезла! Тогда за этими словами последовала драка, в которую вмешался подоспевший Тэхён, но больше Ховон ничего не брал у меня и даже вернул некоторые из тех вещей, что когда-то давно позаимствовал. — Давай срежем путь, — подал голос Чонгук. — Тэ просил не делать этого, но что может произойти в такое время? Я кивнул, поскольку чувствовал себя виноватым, и мы свернули в проулок. В отличие от оживленной улицы, там почти не было людей. За исключением двух парней, что шли навстречу, засунув руки в карманы широченных штанов с цепью до колен. Я засмотрелся на столь странный предмет одежды, что не заметил невесть откуда взявшуюся ямку, отчего споткнулся и врезался в одного из этих парней. — Извините, — машинально отчеканил я и собрался было идти дальше, как почувствовал, что моё плечо крепко сжали, — что такое? — Не извиню, — сказал один из парней, в котором я узнал дружков Джехвана. Рука на плече сжалась еще сильнее и толкнула меня в грудь, вжимая в стену ближайшего дома. От неожиданности я не успел среагировать и ощутил всю боль от удара. В миг все потемнело, а уши наполнил звон. За спиной раздался смешок. — Смотри, кто это тут у нас? Что-то рожи знакомые. Не Тэсанские ли ублюд… Сжав виски пальцами, я услышал глухие удары и поднял глаза. Чонгук, весь подобравшись, саданул рослого парня в нос и сразу же получил мощный ответ в челюсть. Зарычав, он сделал выпад и ударил того поддых. Парень согнулся пополам и отступил. На Чонгука уже налетел второй. Он повис на его спине и рывком захватил шею, не давая дышать. Мой друг захрипел и неуклюже попятился, пытаясь стряхнуть его с себя. Я тут же бросился к ним и сбил с него высокого парня. Вместе с ним я рухнул на асфальт и, не давая опомниться, отвесил несколько сильных ударов по лицу. Противник застонал от боли, когда из его носа потекла вязкая кровь. Кажется, нос сломал. Я, стиснув зубы, замахнулся в очередной раз, но парень закрыл руками лицо и что-то промычал. С трудом сдержав порыв ярости и тяжело дыша, я опустил руку. Тем временем первый предпринял попытку отыграться. Но Чонгук ловко сбил его с ног и со всей силы, которую он собрал в кулак, начал пинать в живот. Тот отчаянно пробовал подняться или хотя бы блокировать удары, но вскоре сопротивляться перестал. Чонгук буквально озверел — глаза покраснели, ноздри расширились. Я наблюдал эту сцену в оцепенении, но услышав жалобные кряхтения неудачливого хулигана, я поспешно спрыгнул со своего противника и подскочил к Чонгуку, с трудом оттащив его от забитого парня. — Хватит, хватит уже, — просипел я, крепко держа друга поперек плеч. — Он получил своё. Чонгук медленно успокаивался, и вскоре перестал вырываться. Он тяжело дышал, потирая сбитые кулаки и оглядываясь в поисках рюкзака. Я даже не заметил, как он выронил его. Пропажа обнаружилась рядом со стеной. Вдруг Чонгук сделал новый рывок и пнул первого парня еще раз, словно подытоживая свою победу. — Проклятье, — зло прошипел он, и кивнул в направлении улицы, переводя дух. Поняв друг друга с одного взгляда, мы поспешили скрыться с места драки. Шли быстро, почти бежали. Не хватало еще разборок с полицией. — Ненавижу этих придурков, — зло бормотал мой друг, не сбавляя шага. Он щедро сплюнул кровавую слюну на тротуар. Я кивнул и предпочел не комментировать. Пощупав скулу, подумал — будет синяк, причем, большой. Сора, наверняка, расстроится. Ну и что? Не моя вина ведь. Я просто защищался. — Кажется, Тэхён прорицатель. Как чувствовал, что нас побьют, когда просил не срезать. — Это мы побили, — серьезно поправил Чонгук, но я уловил в его глазах веселые искорки. Вскоре показался знакомый нам перекрёсток. Можно было выдохнуть — дом близко.

4

За неделю до начала нового учебного года старший брат Тэхёна устроил перед отъездом прощальную вечеринку. Получив от нас с Чонгуком подарок, друг с неприкрытым восхищением рассматривал новенькие кроссовки. Довольные, что угадали с подарком, мы с Чонгуком сидели на песке и потягивали колу. Вероятно, это Сокджин предложил Тэхёну провести этот вечер на берегу Пусанского моря. На пляжную вечеринку явилось довольно много народа, что я всерьез задумался, знают ли они, по какому поводу праздник. Юнги скептически и без всякого энтузиазма слушал болтовню девчонок своего возраста, вовсю демонстрировавших свои тела, символически прикрытые купальниками. Почему-то, я разделял его неприязнь, в отличие от Чонгука. Он рассматривал невысокую подтянутую смуглую девушку в ярко-желтом бикини, которую я пару раз видел за прилавком кафетерия. Разглядывая ее в ответ на полузадушенный вздох Чонгука, я подумал, где она успела так загореть. Девушка, словно почувствовав наш пристальный и изучающий взгляд, обернулась. То, что она увидела, ей явно понравилось, и она помахала нам рукой и лучезарно улыбнулась. Я поморщился, однако Чонгук расплылся в ответной улыбке и пригубил газировку. Вскоре подоспел Тэхён и я обрадовался, что мне не придётся наблюдать за этим отвратительным процессом флирта. Господи, она была старше его на пять лет. Тэхён стоял на коленях буквально в трех шагах от меня и увлеченно изучал подарки, которые заняли почти весь плед. Его брат отвоевал себе краешек ткани и перешептывался о чем-то с Юнги. О своем, взрослом, решил я, не делая попыток прислушаться. Юнги негромко хихикнул, а Сокджин весело посмотрел на меня и Чонгука, который теперь пытался запихнуть песок мне под футболку. От этого проницательного и лукавого взгляда стало неуютно. Похожие взгляды я ловил на себе, когда возвращался домой после веселого дня с друзьями от дедушки. — Ну, что, веселитесь? — спросил Сокджин. — Да, — нестройным хором ответили мы: я, Тэхён и Чонгук. — Вот и отлично, — довольно улыбнулся старший и поднялся на ноги. — Отдыхайте, развлекайтесь, а я пойду поговорю со старшими. — Эй, — деланно возмутился Юнги, — ты значит меня в ряды этих малышей записал? Рассмеявшись, Сокджин устремился к небольшой площадке с аппаратурой, где толпились родители Чонгука. Виднелись и молодые мужчины, которые планировали дать небольшой концерт вместе со своей группой, известной лишь в местных краях, со странным названием «Голодные Звери». Наконец, Тэхён прекратил возиться с бинокуляром, принесённым Юнги и тут же отложил его в сторону, обозвав женским именем. — Видал, что только что было? Вот ты бы дал имя бинокуляру? — спросил удивлённый Чонгук. — У меня нет бинокуляра, — ответил я беззлобно. — Ну, а своему микроскопу? — вдруг присоединился Тэхён. И, увидев, как я замер и покраснел, звонко засмеялся. — Серьезно? И как же его зовут? — Да, Чимин, как? — подхватил веселье Чонгук, насмешливо скривив тонкие губы. — Да ну вас, — буркнул я и подскочил с места, намереваясь сбежать подальше от этих вредных мальчишек. Удаляясь, я услышал, как Чонгук, едва сдерживая смех, сказал: — Держу пари, микроскоп он назвал твоим именем. Я бродил вдоль берега, то и дело прикладываясь к горлышку пластмассовой бутылки и пожимая руки знакомым. Одноклассники отрывались на всю катушку. Они бесились в воде, запрыгивая друг другу на плечи и ныряя в зачарованные волны, катались на снятых в аренду катерах и, конечно, накачивались холодной содовой, коей было почти столько же, сколько и воды в заводи. Оглядываясь, я заметил, что в этот день моих друзей тянуло к старшим девушкам, словно магнитом, впрочем как и всех остальных — учеников младших и старших классов. Ховон обнимался со своей подругой Юрой, лежа на надувном матраце. Его друг, стоя по шею в воде, вовсю целовался с красавицей школы Тэён. Периодически их накрывало волнами. На спины семнадцатилетних подростков забирались и ныряли девушки с параллельного класса. Хосок и миловидная Мина играли в догонялки и, всякий раз настигая друг друга, смущенно опускали глаза. Тэхён покинул болтающего без умолку Чонгука и расположился в уединенном углу. Он стянул взмокшую от пота футболку и переоделся в чистую рубашку. Даже Юнги, пусть и вёл себя сдержанно, беседовал с незнакомой девушкой, высокой, светловолосой и ясноглазой. Внешне она чем-то походила на Намджуна — высокая, угловатая и смуглая. Я невольно залюбовался ими. Тут к скучавшему Тэхёну подбежал Чонгук, и оба побежали к поднимавшимся у берега волнам. Юнги проводил их взглядом и, взъерошив свои волосы, развернулся. — Эй, — он тут же заметил меня. — Ты чего бродишь один? Я неопределенно качнул головой, посмотрел через плечо хёна и увидел, как Чонгук набросился на Тэхёна сзади, повиснув на шее, а тот, придерживая его под коленями и что-то ворча, побежал в море. Чонгук совсем не по-мужски завизжал и крепче обнял за плечо, когда их окружили мелкие брызги. Тэхён нырнул, не отпуская своего наездника, и вода скрыла их счастливые лица на несколько мгновений. — Не могу веселиться, — я сделал очередной глоток, — зная, что он уезжает. — Понимаю. Сам жду с нетерпением возвращения твоего брата, — вздохнул Юнги. — Почему бы тебе не поговорить по душам с твоим дедушкой? — в тоне его прозвучало благоговение: он, видимо, всегда был чрезвычайно высокого мнения о нем. — Пусть о нем говорят, что угодно, но твой дедушка замечательный человек. К несчастью, я уже не разделял его точки зрения. Я по-прежнему любил дедушку, но те дни, когда я прибегал к нему со всеми своими детскими горестями, давно прошли. К тому же я приобрел способность прятать, точно улитка, свои печали и в стоическом одиночестве сражаться с ними. Я даже не мог заставить себя поговорить с Юнги, который с тревогой и пониманием смотрел на меня: быть может, я понимал, что словами делу не поможешь. — Может тогда покидаем мяч? — предложил он после затянувшейся паузы. Идея поиграть была заманчивой. Игры не всегда действовали на меня тонизирующе, но я не без досады вспомнил, что хотел отвлечься. — Волейбол? — спросил я хёна, уточняя, и зацепился за мяч в его руке. — Именно, — кивнул Юнги. — Только нам понадобится еще пара человек. Я бросил взгляд на Тэхёна с Чонгуком, резвящихся в воде. Мне вдруг захотелось, чтобы они оторвались друг от друга и вспомнили о моём существовании. Вдохнув побольше теплого морского бриза, я одним глотком прикончил колу и швырнул бутылку в сторону. Юнги на это неодобрительно покачал головой, но промолчал. Побродив вдоль пляжа, мы довольно быстро нашли себе в компанию трех желающих. Бросать и отбивать мяч было занимательно и несложно, но отнюдь не весело — без друзей это было делать непривычно. Постепенно к нам подтянулось еще с десяток человек, включая и Сокджина. Среди вновь прибывших я заметил ту самую девушку, что не так давно была предметом нашего с Чоном изучения. Она снова одарила меня красивой улыбкой, приправив ее довольно сильным пасом. Подачу я отбил и с удовольствием отметил, как настроение улучшилось. А потом мы с Чонгуком проводили Тэхёна до вокзала, где еще долго стояли, смотря вслед уплывающему поезду. *** Пускай я и не хотел тревожить дедушку, однако Юнги явно «перекинулся с ним словцом», так как на следующий же день он отвел меня в сторону и заставил рассказать, в чем дело и почему я такой печальный. Я долго буду помнить выражение, появившееся на его лице, пока он слушал меня, — глаза у него затуманились, и он сощурился, точно от боли. Он немало в своей жизни повидал, наделал уйму глупостей и нередко сходил с пути истинного, но скаредность была чужда ему, — он просто этого не понимал. С поистине величественным видом он взял свою палку и потрепал меня по плечу: — Пойдем, дружок. Так мы и занялись гаражом. Оказывается, Сора уже давно просила выгрести оттуда старый хлам. Но дедушка все никак не находил время. Оказалось, что убираться в гараже очень сложно. Не потому что вещей очень много. Дело было в самих вещах. Очень трудно было решить, что еще пригодится, а с чем можно и попрощаться. Хуже всего дело обстояло с памятными вещицами: старые костюмы, пластины, мебель, игрушки, сувениры из отпусков, которые всегда покупались в огромных количествах, но своего места в доме не получали. Рассматривая каждый предмет, мы будто заново проживали прошлое. В итоге, за несколько часов мы набрали всего лишь небольшую коробку предполагаемого хлама, решив, что остальное занимает не так уж и много места. На худой конец, все это можно уменьшить разложением в коробки, чтобы не мозолило глаза. Вечером нашу мужскую компанию, наконец, разбавила Сора. Весь день она провела в своих делах: была на работе и помогала начальнику с планом. Увидев нас в пыли с коробками в руках, Сора похвалила меня и дедушку за внезапно проделанные домашние дела. В честь этого она приготовила ужин из говяжьего мяса. В добавок, она испекла свой фирменный пирог с карамелью. После еды мы с дедушкой сыграли партию в шахматы. На этот раз втроем. Сора продемонстрировала свое превосходство в тактике, и дедушка вынужден был признать свое полное поражение. После шахмат и рассказов из молодости, мы пили чай, разглядывали старые альбомы Намджуна и Минхо, предаваясь волнительным воспоминаниям. Я лег спать рано в полном умиротворении. Закрывая глаза, я уже почти не вспоминал о том, что лежало на верхнем ящике письменного стола Намджуна. Не вспоминал, как оставил его там, не вспоминал, что уголок флаера о стипендии торчал из-под школьных учебников. Я насильно зажмурил глаза и отвернулся к окну. Голос в моей голове, подозрительно походивший на голос Тэхёна, продолжал утверждать, что я могу получить стипендию, которая покроет расходы жилья родителям. Я перевернулся на спину и закрыл лицо сгибом локтя. Почти не вспоминал? Как же! *** В начале марта произошло событие, весьма обыденное само по себе, но сыгравшее мне на руку, а потому я счел его вмешательством свыше, прямым ответом на те просьбы, которыми я бомбардировал небесный престол. Однажды, вскоре после того, как мной после долгого обсуждения с Чонгуком было принято знаменательное решение об участии в конкурсе на стипендию для поступления в следующем году, я вернулся из школы и обнаружил дома Намджуна, у которого, видно, вошло в привычку приезжать спозаранку. Он сидел за завтраком, слегка уставший, и беседовал с папой и Сорой. Прибыл он в спальном вагоне первого класса на ночном экспрессе прямо из Сеула — в этот раз его путевые расходы оплачивал университет. Он выиграл образовательный грант и вдобавок получал повышенную стипендию, как лучший ученик. Я принялся за завтрак, а Джун, поздоровавшись со мной в своей обычной сердечной манере, возобновил прерванный разговор. — Да, мама, я думаю, что тебе интересно будет посмотреть квартиру. — Какую квартиру? — спросила Сора. Джун улыбнулся: — Ну, ту самую, что я получил от компании, в которой стажировался на третьем курсе. В этом году они берут меня на должность, а квартира входит в соцпакет. — Правда? — спросил папа с живейшим, чуть ли не с детским интересом. — Где же это? — В Итэвоне, — горделиво заметил Намджун. — Превосходное место с видом на парк. И само здание тоже превосходное. Теперь буду много зарабатывать и помогать всем, чем смогу! — Ну что ты, дорогой, — еле выдохнула Сора. — Главное, чтобы тебе самому хватало. О нас потом подумаешь. Боже, своя квартира! Такая удивительная новость. Намджун рассмеялся и протянул чашку, чтобы ему налили еще чаю. — Ну, так вот, раз уж вы не смогли прийти на выпускной, то я сам решил к вам приехать, пусть и с запозданием, — Джун с улыбкой посмотрел на стоявшую перед ним яичницу. — Хотите посмотреть фотографии? И он шаг за шагом провел нас по весьма красочному пути, которым он всего месяц назад, не торопясь, добрался до цели выпускника национального Сеульского университета, став полноправным хозяином двухкомнатной квартиры. — Господи, какой ты уже взрослый! — ахнула Сора, зачарованная фотографиями и рассказом. — Буду сдавать вторую комнату. Уже нашёл того, кому понадобится жильё — Юнги давно хотел переехать в Сеул. К тому же я подзаработал летом. Не так много, но как начну продвигаться в работе, сразу же и вас перевезу в Сеул. Папа слушал его с напряженным вниманием. Он облизал губы и заметил: — Зачем нам переезжать? Нам и здесь неплохо — родные края, свежий воздух. Намджун улыбнулся. Лоб у папы слегка покраснел. Он всегда относился к Намджуну с уважением, но не без легкого недоверия — недоверия осторожного человека к сложным финансовым операциям. Таким, как переезд в новый дом, который еще и нужно будет приобрести за немалые деньги. Тишину прервала Сора: — Жаль, что мы не можем посмотреть на квартиру вместе с тобой. — А, собственно, почему не можете… это не такое уж невыполнимое желание, — Намджун нахмурился и немного помолчал. — И почему бы вам не провести у меня недельки две? У вас ведь осталась половина отпуска. О финансах не думайте. Летом я подзаработал немного. — Ох, Намджун! — воскликнула Сора и даже всплеснула руками, услышав это столь долгожданное приглашение. Последовали длительные переговоры: папа, отличавшийся необычайной осторожностью, никогда не принимал решений второпях. Однако до отъезда Намджуна в эти выходные все было согласовано. И у меня сердце подпрыгнуло от радости: значит, они уедут, и я буду полностью предоставлен сам себе на время подготовки к экзаменам для стипендии. Нет, более счастливое стечение обстоятельств просто трудно придумать. Накануне своего отъезда Сора зашла ко мне в комнату, присела подле меня на кровать и некоторое время молча на меня глядела. — Ты много занимаешься последнее время, — легкая улыбка на ее лице стала еще теплее. — И, очевидно, будешь занят не меньше, пока мы будем гостить в Сеуле. Неужели она знает? Или Чонгук все-таки шепнул своей матери о нашем плане, а та, с свою очередь, Соре? Я потупился, а она продолжала: — Кроссовки твои пришли в почти полную негодность. Их уже нельзя носить. Если они развалятся прежде… м-м… прежде, чем мы вернемся, в шкафу под лестницей стоит пара коричневых кроссовок Намджуна — они довольно крепкие. Я ограничился кивком и постарался не выказать своего разочарования при упоминании об этих кроссовках прошлого века: ярко-желтые, выцветшие, и словно бы дамские, что при одной мысли о них у меня по коже пробежал мороз. — Они хорошо сохранились, — продолжала уговаривать меня Сора. — Я только на днях смотрела. — Я думаю, что пока обойдусь своими, — сказал я. Мы помолчали. — Я куплю тебе новые в Сеуле, — она мягко улыбнулась, встала и потрепала меня по голове. Уходя, она посмотрела на меня долгим и грустным взглядом. И прикрывая дверь, прошептала: — Желаю удачи… готовься хорошо к экзаменам. *** Как только Сора и отец уехали, мы с Чонгуком с позволения дедушки перетащили мой стол и все мои книги в гостиную, которой никто никогда не пользовался, но такую комнату просто полагается иметь в приличном доме. Благодаря широкому окну-фонарю комната эта стала великолепным кабинетом для подготовки. Здесь я сидел вместе с Чонгуком, который теперь мог приходить и уходить, когда ему вздумается. Впрочем, он уже злоупотреблял этим давно. В доме было очень тихо, а оттого, что дедушка старался двигаться как можно бесшумнее, казалось даже тише, чем на самом деле. Сора договорилась с мамой Чонгука, чтобы она время от времени приходила помочь нам, но дедушка, к моему изумлению, оказался и сам большим искусником по части готовки еды и ведения хозяйства. Держался он на редкость хорошо: никаких выходок, ни единого промаха в поведении. Тем не менее, Сора оставила нам подробнейшие письменные инструкции насчет того, как питаться, чтобы обойтись тем небольшим количеством продуктов, которое поставляли нам по понедельникам из магазинов. Как убираться и что покупать в магазинах. На всякий случай нам дали и наличные деньги — сумму весьма мизерную. И все-таки дедушка ухитрялся как-то выкручиваться. Итак, я и Чонгук перебрались в гостиную и при свете обеденного солнца садились за учебники и зубрили, зубрили до одурения. У моего друга была на редкость хорошая память, в отличие от меня. Информацию Чонгук запоминал очень быстро. Чонгук репетировал со мной до десяти, потом к нам входил дедушка с двумя чашками какао, до которых мы порой так и не дотрагивались, и какао стыло среди наших бумаг. Ночью Гук уходил, строжайше наказав мне тоже отправляться в постель, но зная, что я этого не сделаю; а я ближе придвигался к столу, хоть меня и одолевала усталость и невероятное желание спать. Иногда я на секунду забегал в ванну и подставлял голову под кран, но вода была теплая, потому что бак стоял под самой крышей. Так было изо дня в день, пока не наступил апрель. После занятий мы возвращались домой, когда Чонгук заговорил о девочке с параллельного класса. Её звали Хёми. Она была симпатичная, с короткими кучерявыми волосами до плеч. Чонгук с гордостью показал мне любовное письмо, запечатанное в конверт, которое Хёми подложила ему в шкафчик. В этот раз мы решили заниматься в хижине. Вчера я настоял на том, что стены нужно покрасить, и сегодня по пути мы вошли в магазин строительных материалов и купили бежевую краску. На время мы забыли об этом письме, но вскоре, как только мы приступили к покраске, Чонгук вновь начал разговор: — Чувак, она любит меня! Точно тебе говорю, она запала на меня! — от радости он пнул дверь, а я посмотрел на его улыбающееся лицо. Пошарив в рюкзаке, он выудил из его недр письмо, чтобы я мог лучше рассмотреть его. — Видишь? Это любовное письмо! — Хм, — незаинтересованный, я опустил кисть в краску. — Кто это такая? — Ну…у неё красивые завитушки и огромные, карие глаза! — он встал рядом со мной, взглядом пробежавшись по моему лицу. — Зачитать вслух? — Как хочешь, — пожал плечами я, и он откашлявшись, прислонился спиной к непокрашенной части стены и начал зачитывать с розового листа. — Дорогой Чонгук, я искренне надеюсь, что ты не посчитаешь меня глупой, но я хотела сказать, что ты мне очень нравишься, — подражая женскому голосу прочитал он. — Я приготовила тебе подарок, он в конверте. Ты мне правда сильно нравишься, и я рада, если тебе будет по вкусу мой скромный сюрприз. Носи на здоровье. С любовью, Хёми. — Что за подарок? — Чонгук завертел головой и затряс конверт, откуда выпал небольшой браслет с разноцветными камнями. Я поднял его, и мы вместе засмеялись. — Ну ничего себе! Где она его нашла? У себя в шкатулке? — веселился мой друг. — Наверняка, сама сделала, — я поднял брови, взглянув на него. — Похоже на хэндмейд. — Забавно, — Чонгук перебирал браслет между пальцев. — Ты же не собираешься носить его? — Я не люблю ее, поэтому нет, — он продолжал играть с браслетом, а меня это начало раздражать. Глупости какие-то! У нас на носу экзамен, а Чонгук думает о каких-то письмах. Браслетах. Девушках! Я сжал его кисть в руке. — И что ты будешь с ним делать? — Не знаю, — он пожал плечами. — Оставлю на память? — Зачем? — Будет невежливо просто выбросить его, верно? — я закусил внутреннюю часть своей щеки. Наверное, он прав, но мне не нравилась мысль о том, что он будет хранить у себя подарок Хёми. Да и всё это выглядело странно — обычно мы выбрасывали ненужный хлам от мальчишек, которые нам дарили на день рождения, а тут он решил сохранить этот браслет. Краем глаза я глянул на друга: он ослабил давление на украшение и теперь просто крутил между длинных пальцев. — Почему ты не вернёшь его обратно? — спросил я. Чонгук снова пожал плечами, а я вернулся к покраске стены. Мне пришлось попросить его отодвинуться, чтобы я мог закрасить непрокрашенное место рядом с ним. Чонгук сжал браслет в руке, повернулся к стене со своими плакатами, взял закрепку и прикрепил браслет к плакату с Человеком Пауком. Я уставился на него с удивлением. — Пусть будет тут, пока я не решу, что с ним делать, — объяснил он, криво усмехаясь. Я сощурился, но на его улыбку не ответил. Наверное, он подумал, что я завидую или что-то в этом роде, хотя я не знал, как описать испытываемое мной чувство в тот момент. Это было так, будто неожиданная девушка ворвалась в мою жизнь, чтобы отобрать у меня Чонгука. Тэхён уже был далеко, и я не хотел терять Чонгука тоже. По крайней мере, именно так я трактовал то неприятное жжение в груди. Когда Чонгук ушёл в уборную, я просто сидел и буравил взглядом браслет. Он сверкал и переливался всеми цветами радуги, и если раньше мне нравились такие блестящие вещи, то теперь меня тошнило от этих переливов. Я подполз к браслету поближе и взял его в руки: маленькие камушки были сделаны из обычного пластика. «Какая дешёвка», — пронеслось у меня в голове, и я тут же вздрогнул от собственного цинизма. Что со мной творилось, я не знал. К сожалению, Чонгук не собирался ни выбрасывать браслет, ни сжигать письмо. Я старался не обращать на это внимание и всецело заняться экзаменами, но когда в столовой Чонгук провожал Хёми долгим взглядом, когда они болтали на перерывах, я чувствовал себя преданным. Такое повторялось не раз и я решил, что пора прекращать всё это. У меня не было времени на переживания, потому я трезво рассудил, что на время перестану с Чонгуком общаться. Я хотел чтобы он понял, каково это чувствовать, что ты остался один. Я всё чаще стал отказывать ему в помощи и просил не приходить домой, оправдываясь здоровьем дедушки, хотя, казалось, Чонгук и вовсе ничего не замечал. Заметил Хосок. Он догнал меня, когда я в одиночку собирался домой после школы и то ли от жалости, то ли из-за свободного времени, проводил меня домой. Именно так началась наша первая ссора.

5

Я проворочался всю ночь в беспокойном сне, и проснулся ни свет, ни заря. Переодевшись в форму, я закрыл входную дверь и поплёлся за соседским мальчиком по влажной от весеннего дождя тротуарной дорожке, которая шла круто вниз, к кованой железной калитке в живой изгороди. Мы прошагали до конца переулка и помедлили на углу, перед широкой улицей. Пошарив в живой изгороди, тот вытащил полпачки сигарет и слегка отсыревший коробок спичек. Проходя мимо, я заметил, что спичечные головки крошились, но он всё же сумел закурить, хоть и не с первой попытки. Я дошел до остановки. В эту часть автобус взбирался заполненным на две трети, потому что успевал до этого объехать близлежащие дома. Забежав в тепло, я расположился на двойном сиденье, чтобы смотреть в окно, пока автобус будет кружить и петлять по округе. В конце главной улицы автобус, как и ожидалось, поджидали Тэсок и Джунхва. Я предусмотрительно выбрал для себя место позади свободного сиденья, надеясь, что мне не придётся быть чьей-то мишенью. С каждой кочкой и рытвиной нарастало странное предвкушение; неповоротливая школьная колымага протискивалась узкими переулками, потом едва не зацепила угол дома, сворачивая на главную площадь, где обычно стоял Чонгук. Как только автобус остановился, я отвёл глаза от двери, как бы углубившись в свои мысли; когда Чонгук войдёт, можно будет оглядеться с таким видом, словно встреча стала полной неожиданностью, и встретившись глазами, гордо отвернуться. Я ждал, когда откроется дверь, но урчание двигателя не прерывалось знакомым скрежетом и стуком. Приглядевшись, я увидел лишь короткую тоненькую улицу: два ряда приросших друг к другу домишек у арки. Где же Чонгук? Неужели он заболел? Я хотел было попросить водителя подождать, ведь не далее как на прошлой неделе Чонгук выскочил из угла и успел на последних секундах забежать в салон. Но друг всё не появлялся, и автобус поехал дальше. Первым уроком пятницы была физкультура. Чонгук уже бегал на школьном дворе и разминался. Зло уставившись ему в спину, недовольный тем, что он заставил меня поволноваться за него, я пулей забежал в здание и тут же направился в раздевалку. Я топтался у своего шкафчика, не зная, что делать со своим раздражением, так и не шедшим на убыль, пока одноклассники переодевались и делились последними новостями. Собираясь лично спросить у Чонгука, почему тот пришёл так рано, я вовремя остановил себя, решив, что это будет неправильно и трусливо. Пусть он первый заговорит! Всю разминку я пытался определить, расстроился ли мой друг из-за того, что я до сих пор не заговорил с ним, а ведь прошла неделя с начала этой молчаливой войны. Я пялился на него сверх меры, но он ни взглядом, ни словом не выражал злости и непонимания — буднично болтал с мальчишками. В общем, всё было как всегда, и я не мог с этим смириться. А как же его предательство?! Разве он не осознал своей вины? Разве он не чувствует себя брошенным, как чувствую я? Когда учитель поставил нас в пару, как лучших друзей, Чонгук был сосредоточен исключительно на мяче. Молча выполняя приказы тренера, он будто был вне реальности и не обращал внимания, что я совершенно не слежу за перемещениями мяча и его ног. Я изнывал от желания встряхнуть его, чтобы он пришёл в себя и задумался о своём поведении. О нашей дружбе, в конце то концов! Даже не пытаясь изображать заинтересованность, я остановился и замер на месте в неподвижности. То ли друг действительно не замечал моего поведения, то ли намеренно делал вид, что не замечает. Вдруг стало совсем обидно. Мне казалось, что наша дружба для него ничего не значит. Тем временем, Чонгук напряжённо смотрел на мои ноги, ожидая, что я ударю по мячу. Не дождавшись, он вопросительно уставился на меня. Не успел я что-то сказать, он снова занялся мячом, потеряв ко мне всякий интерес. Я чувствовал ни с чем несравнимое разочарование. После разминки началась игра — мне было трудно полноценно играть, и я вяло бродил по полю, бодрясь только тогда, когда мяч подкатывался ко мне. На оставшихся уроках я сидел в каком-то задумчивом оцепенении. Занятия пролетали слишком быстро. Большую часть времени я, зациклившийся на своих мыслях, таращился в окно. Я никак не мог стряхнуть оцепенение и поверить, что именно он, не кто-то, а именно Чон Чонгук, мог так поступить. Просто взять и выбросить четыре года тесной дружбы! Променять меня на Хёми! Выбраться из класса я решил последним, а до кабинета следующего урока дойти менее людными коридорами и не проходить мимо столовой. Отчаянное желание как можно быстрее избавиться от отравляющих мыслей оказалось куда сильнее страха быть пойманным Хосоком, который беспокойно на меня поглядывал. Остаток нервного и крайне неудачного дня я провел, делая вид, что погружен в учёбу и классную работу, хоть сосредоточиться не получалось. Живот крутило, а в голове раз за разом всплывало холодное лицо моего друга. Как же мне не хватало Тэхёна. Я так сильно по нему скучал. Так сильно! Кто бы знал! Когда я вернулся домой, дедушка встретил меня необычайно тепло и радушно. Из кухни доносился чудесный аромат какого-то блюда. — Я рад, что ты пораньше сегодня. После еды сядешь за книги? Или пойдёшь к Чонгуку? Услышав это имя, я холодно и презрительно посмотрел на него; так, должно быть, смотрел убийца на свою жертву. И прежде чем я успел высказать все, что думаю о предателе, он остановил меня хлопком по плечу. — Иди на кухню, — дедушка потирал руки с самым спокойным, миролюбивым и довольным видом. — Я тут такой овощной суп приготовил, что язык проглотишь. Я прошел на кухню; он в эту минуту исчез в чуланчике, а я сел за стол. Несмотря на все мои беды, я был ужасно голоден. Через минуту он появился и налил мне полную тарелку дымящегося супа. Чтобы развлечь меня и показать, что он вполне освоил кулинарию, он надел один из передников Соры. От его вида мне стало немного весело. Проглотив улыбку, я опустил ложку в густой суп, где плавали горошек, нарезанная морковь и кусочки курятины, и поднес ее ко рту; все это время он следил за мной добрым выжидательным взглядом. — Вкусно? — спросил он. Суп был чудесный. Доедая его, я уже не был так уверен в резонности своей обиды. Поблагодарив дедушку, я кисло прошелся по кухне, размышляя о поведении друга всю эту неделю ссоры. Все-таки Чонгук сам виноват! Друзей не меняют на едва знакомых девочек! На ум сразу пришла идея пойти поиграть с Хосоком. Уже надевая свежую футболку, я неожиданно вспомнил, что Хосок живёт слишком далеко, а меня ждали учебники. Сняв и нервно скомкав футболку, я зло пнул ее под кровать. Должно быть, я заснул, потому что когда я открыл глаза, в комнате совсем стемнело, а за открытым окном шел дождь. Я всё ещё был в повседневной одежде, поэтому пришлось вставать, чтобы полностью раздеться и продолжить спать. Потом что-то с глухим хлопком ударилось о пол. Я огляделся — все лежало на своих местах. Я стал стягивать штаны, когда что-то весомое ударило меня — в мое плечо попал камень. Раздраженный и злой, я со всей дури выбросил камень обратно в окно. — Какого черта? — донёсся знакомый голос со двора. Выглянув, я увидел как Чонгук потирал лоб и громко возмущался. — Ты в меня попал! — Так тебе и надо! Какого чёрта ты тут раскидался? — желчно спросил я, а потом собрал все те камешки, которые были у меня в комнате и швырнул их обратно, не боясь попасть в друга. Он отвернулся спиной, пытаясь избежать боли. Когда камнепад прекратился, он повернулся ко мне, надувшись от обиды. — Ты меня обстрелял! Знаешь как больно? — А зачем ты в мою комнату закидывал камни? — Я пытался позвать тебя! — О двери ты не слышал? — Эй, да что с тобой, Чим? Я прикусил нижнюю губу и фыркнул. Сначала я собирался просто прогнать его, не в том я был расположении духа, но потом какая-то непонятная тоска по нашему общению взяла надо мной верх, и я наклонился, чтобы посмотреть на соседние окна — свет был выключен, кажется, дедушка лёг спать. — Я спущусь вниз и открою тебе дверь, ладно? — тише проговорил я, а Чонгук удовлетворенно кивнул и направился к входу в наш дом. На цыпочках я спустился вниз. В открытую дверь вошёл Чонгук, мокрый с головы до ног и, кажется, у него тоже было не самое лучшее настроение. Он снял свою куртку и передал мне, я сложил ее на батарею. Пока он снимал обувь, я наблюдал за ним сощуренными глазами, сложив руки на груди. — Ну, как дела с Хёми… — Не говори о ней! — я удивленно поднял брови. В голосе Чонгука были явно слышны досада и недовольство. Он поставил ботинки в угол, а сам повёл меня наверх, приметив, что на мне лишь футболка и шорты. Как только мы сели на мою кровать, он стал расстёгивать ширинку, чтобы снять промокшие до нитки штаны. — Что-то случилось? — задал очевидный вопрос я. Он болезненно кивнул и отбросил штаны в сторону. — Ты же знаешь, я привык возвращаться из школы не один, а с кем-то. Когда ты перестал со мной разговаривать, я возвращался с ней. Всю дорогу она только и делала, что говорила о себе и о своём милом котенке. Потом она жаловалась, что на лбу ее питомца появилось странное пятно. Я ничего не сказал, лишь хмурился и кивал. — Ну и как? Посмотрел на её котёнка? — Да, — выдохнул Чонгук. — Я гладил его, кормил и даже обнимал. Но Хёми не очень-то это нравилось. Ей хотелось, чтобы мы поговорили о важном. — «Важном»? — непонимающе повторил я. — В смысле? — Она хотела, чтобы я перестал дружить с тобой и дружил только с ней, — тяжко вздохнул Чонгук и взял одеяло, намереваясь залезть под него, что, в скором времени и сделал, когда я скатился в другую сторону. Потом он жестом показал, что хочет, чтобы мы вместе легли под ним — как в былые времена отрочества. Я выключил ночник и мы лежали в темноте. — А когда предложил покататься на роликах, она выбрала те, которые носишь только ты. Я сказал ей об этом и предложил ролики Тэхёна, на что она ответила, что я слишком много времени провожу с тобой. Я почувствовал облегчение и что-то ещё — странную щекотку в животе. — И-и что было дальше? — Я сказал ей, что ты мой лучший друг, и я не собираюсь проводить меньше времени с тобой только потому, что она этого хочет. Тогда она рассердилась и потребовала поцеловать ее. — П-поцеловать? — я ахнул, пытаясь не выдавать своего удивления, а затем кивнул в знак того, что он может продолжать говорить. Желудок неприятно сжался от одной мысли, что Чонгук целует Хёми. — Да, я знаю, это слишком. Не хочу целовать её. Думаю, нам не стоит с ней больше общаться! Я усмехнулся и толкнул Чонгука в плечо — огромное облегчение накрыло меня мягкой волной. — Отлично, — выпалил я, а потом поспешно добавил, — в смысле, она не подходит тебе. — Прости меня. Мы же все еще друзья? Я кивнул, поймав широкую улыбку в ответ. Чонгук перевернулся на бок, подложив руку под голову. Я попытался отодвинуться, чтобы ему хватило места для удобного расположения, но наши лица всё равно были слишком близки, а я запросто мог чувствовать его дыхание на своих щеках каждый раз, когда мой друг выдыхал. На мгновение, мне стало немного неловко от этой мысли, но я тут же запрятал эти ощущения куда подальше. — А знаешь что? — Что? — Ей не нравятся граффити. Говорит, что это не искусство, а глупости! — О, это просто ужасно, — моё настроение становилось всё лучше и лучше. Чонгук весело улыбнулся. — А ещё она ничего не знает об астрономии. — Это действительно очень важно. — Да прекрати уже, — Чонгук пихнул меня локтем в бок. Я не смог сдержать радостной улыбки, так хорошо я себя чувствовал. Похоже он тоже был слишком возбуждён, чтобы так просто оставить меня в покое, потому принялся щекотать. Он заразительно смеялся и пародировал меня нарочито писклявым голосом — в его исполнении это звучало потешно. Слабо отмахиваясь, я не смог сдержать смех. Мы оба как идиоты хохотали на весь дом. Мы так долго смеялись, что у меня заболели мышцы живота, а на глаза выступили слёзы. Я никогда не чувствовал себя так хорошо. Вдоволь насмеявшись, Чонгук выдохнул: — Ты готов рисовать со мной на разрушенных стенах и бродить по заброшенным местам. В отличие от некоторых. Ты мой лучший друг! Я облизнул губы и прикрыл глаза. Минуту в комнате парила тишина. Глаза Чонгука постепенно смыкались, дыхание становилось мягким и тихим — видимо, он засыпал. Его пальцы впились в мою руку, и он, повернувшись на бок, перебросил через меня правую ногу. «Я могу упасть», — вот, как он прокомментировал свои действия. Да, кровать была односпальной, но я почти вплотную прижался к стене, потому не понимал, как он может упасть. Чонгук, ощутив между нами расстояние, прижался ко мне еще ближе, и я почувствовал непонятное по ощущениям покалывание. Моё сердце резко забилось сильнее, его стук, казалось, закладывал уши. Я делал продолжительный вдох, пока мои веки дрожали от странного волнения. Я посмотрел на Чонгука, чтобы проверить чувствует ли он себя так же, но лицо его было где-то в области моей шеи, так что я мог видеть лишь его макушку. — Чонгук? — прошептал я и резко передумал что-либо спрашивать. «У тебя не болит сердце?» — как же глупо это звучит. — Мы не можем просто поспать? — я хотел было начать отпихиваться, мол, мы не можем, уже поздно, тебе пора домой, но Чонгук постоянно зевал и выглядел чересчур сонным. Так что мне пришлось смириться. — Ладно-ладно, спи. На следующее утро Чонгук отцепил браслет от плаката, где он его оставил, а я украл с кухни коробку от спичек — нужно было сжечь злополучное письмо. Когда бумага загорелась и опустилась на дно мусорного бака, Чонгук произнёс: — Дружба превыше девушек, — на что я лишь поддакнул: — Никаких девчонок. Потом мы направились на поле, где долгие три часа гоняли мяч. На обратном пути мы забежали в заброшенный цементный завод, где взяв несколько баллончиков, направились покорять новые стены. Темнело. Проходя мимо испещренных временем стен, разукрашенных уличными граффити — это заняло не более минуты, — мы попали в чистую зону часовни старой церкви. Три размашистых шага — и красочные картины уступили место голым стенам. Двигаясь мимо домов цвета наждачной бумаги, я отметил, что отблески фонарей отражаются далеко не на всех стенах, что строительный мусор валяется далеко не везде и что некоторые здания постепенно приобретают устрашающий вид. Это место было мне знакомо — здесь мы с Чонгуком искали источник тени в заброшенном доме, и здесь я едва не наложил в штаны. Выдохнув, я зашагал дальше, слушая вполуха тихое сопение рядом. Двигаясь по инерции неспешным темпом, погруженный в свои мысли, я даже не сразу заметил, что по правую сторону от меня больше никого нет. И остановился только тогда, когда, хруст веток и пластмасса под ногами, сопровождавший нас всю дорогу, превратился в тишину. Обернувшись, я увидел замершего на месте Чонгука, смотрящего немигающим взглядом вдаль — куда-то между домов. Не понимая, что происходит, я сделал несколько шагов назад и взглянул в том же направлении. Ожидая увидеть что-то из ряда вон выходящее, навроде обломков самолета, НЛО, или хотя бы популярную группу айдолов, я сначала даже не сообразил, куда стоит смотреть. Вроде ничего необычного: плотный вечерний сумрак, спеленавший небольшой тротуар, мутноватый свет подвесного фонаря. Затем мой взгляд упал на парня в свободных джинсах и спортивной куртке с цветным принтом, который медленно брел по дорожке, и его тень вытягивалась, накрывая смутно знакомую фигуру. В этой фигуре я незамедлительно узнал своего хёна, чьи глаза были прикрыты темной челкой. Он дергался и мялся, теребя в руках лямки рюкзака. Внимательно присмотревшись, я вдруг вздрогнул от осознания, что вторым, кто шел нам навстречу, был Намджун. Значит, родители тоже вернулись? Я, тихо выругавшись, настойчиво дернул собравшегося окликнуть их Чонгука в сторону, сжимая кулаком куртку, и вынудил его не только развернуться, но и сделать несколько шагов назад. А потом еще несколько, пока растерянный и немного шокированный друг не ударился плечом о шершавую поверхность. Он захрипел, хотя это прозвучало так, будто он вдруг поперхнулся. — Тссс, — возмущённо прошипел я, сильнее прижимаясь к серой стене. Мрачные тени близ стоящих деревьев скрыли наши затаившиеся фигуры. Что эти двое делали в этой местности в такой час? Поначалу я решил, что они двигаются в сторону часовни, за стенами которого мы прятались, однако тут же отмёл этот вариант, когда окна церкви остались позади. Теперь же все предположения размывались в густой неразборчивый туман, не успевая организоваться в более или менее внятную мысль. Юнги и Намджун, оглядываясь по сторонам, словно проверяя округу на наличие свидетелей, двигались в сторону дорожек, по которым был небрежно размазан желтый свет подвесных фонарей. В сторону заброшенного дома! Я не колеблясь двинулся за ними. — Эй, ты куда? — послышался сзади раздосадованный голос Чонгука. Под неслышный шорох куртки он нагнал меня в два шага. — За ними, — прошептал я в ответ. Чонгук смерил меня испытующим и любопытным взглядом, но ничего не сказал. — Ладно, — цепляясь взглядом за спины остановившихся вдалеке фигур, проговорил он. — Хоть я и не понимаю зачем. — Они заходят в дом. Пошли быстрее, — пробормотал я пышущему недовольством смене маршрута Чонгуку. Потоптавшись на месте и покрутив голову для страховки, мой брат и Юнги-хён осторожно вошли в одноэтажный дом с низкопосаженными окнами — здешние дома мало чем отличались от других, разве что ветхими заборами. Богатством тут не пахло, и дома сидели в обычном сером квартале, как влитые. Подождав еще минуту в засаде, мы тут же перелезли через ограду и подбежали к двери. Она была заперта. — К окну, — предложил Чонгук, и мы двинулись дальше. Зажегся свет. Осторожно протерев пыльное стекло, Чонгук подступил ближе. Заметив мелькнувшие в окне фигуры, я схватил друга за руку и резко потянул вниз, и тот от неожиданности сдавленно выдохнул. Громкие скрипы и неразборчивая речь ворвались в теплое помещение, всё еще не потерявшее жилой лоск, и без труда просочились в щели старых оконных рам. Одна из них была такой огромной, что я прижавшись к ней мог услышать чужие вздохи. Пока все было тихо. Намджун и Юнги о чем-то весело разговаривали. Улыбались. Долгое время мой брат рассказывал истории из своей жизни в столице, что я заскучав, подумал было уже возвращаться домой. Но вскоре разговор сошёл на нет. Они подошли к дивану под окном. Заметив чужое приближение, мы с Чонгуком сели на корточки, в колючую из-за травы землю, вжавшись плечом в стену, исполосованную массивными шрамами. Чонгук часто дышал и крепко сжимал пальцами мою ладонь, как никогда прежде ощущая в крови адреналин. Режущий страхом глотку воздух едва пробивал себе дорогу в сжавшиеся легкие. — Вроде, все тихо, — я склонился к Чонгуку, утыкаясь коленом в колено и говоря шепотом. — Как думаешь, зачем они сюда пришли? — Я не знаю. Все это очень странно, — его губы поджались в узкую линию, на лице отразилось недоумение. Я замер, прислушиваясь. Хриплые смешки, неразборчивые слова и другие, очень странные звуки, сыпались с окна большой лавиной, завораживая, отделяя от всего мира вуалью чего-то таинственного, такого, что не должно быть ни в коем случае раскрыто. Глаза Чонгука засияли в темноте и он привстал, задержавшись в таком положении. — Эй! Пригнись, они могут увидеть, — я во все глаза смотрел на то, как Чонгук протирает рукой стекло, походя на мошенника в приключенческой комедии. — Ты меня слышишь? — зашипел я, поднимаясь следом. Я вцепился ему в плечо, рассчитывая утянуть его обратно вниз, но вместо этого посмотрел в окно и, задержав дыхание, остался стоять, как вкопанный. От шока я вскрикнул, и рука друга вмиг оказалась у моего полураскрытого рта, не давая сорваться не единому звуку. За стеклом творилось такое, чего мы явно увидеть не ожидали. Намджун был сверху и целовал пожеванными губами Юнги, который не сопротивлялся, поглаживал пальцами бедро, заставляя хёна под собой стонать, и сжимал в кулаке чужие черничные волосы, искусывая податливо прогинающееся тело, всасывая бледную кожу на шее. — Ты не представляешь, как я по тебе скучал, — прорычал Джун. Он явно был слишком возбужден, чтобы заметить за окном две пары глаз, зачарованно следящих за каждым его нежным, но уверенным движением. Синяя куртка одним рывком слетела с узких плеч Юнги, футболка и джинсы стянулись следом и упали в кучу на пол, чужая кровать звонко заскрипела под острыми коленями, пружиня матрац под весом сразу двух тел. — Заткнись, это я-то не представляю? Намджун оскалился в страстный поцелуй. У него явно было игривое настроение, он не скупился на собственнические прикосновения и с энтузиазмом продолжал свои прелюдии. Он вкушал этот момент, растягивал процесс и доводил хёна до исступленного хныка: заставить стонать, хрипеть в мольбе, неистово просить, и кончить лишь раз для него было мало. Если бы он знал, что за ним наблюдают, то, возможно, не смог бы быть таким распущенным, каким был в ту ночь, но он не знал, и ни разу не почувствовал, как жжет кожу два оцепенелых, испуганных и увлечённых взгляда. Его кожа и так пылала от возбуждения, напряжения и горячих прикосновений, от будоражащих «Я люблю тебя» в миллиметре от своего рта. Когда пропали все звуки, мы забились обратно под окно, усаживаясь на корточки и откидываясь спиной к стене. Затем посидев немного и решив, наконец, покинуть «минное поле», быстро подползли к ограде и с колотящимся в горле сердцем вывалились наружу. Лицо Чонгука всю дорогу было красным, немного насупленным, встревоженным и достаточно сильно шокированным. Он вертел в руке подобранную с земли ветку, глядя перед собой невидящим взором, где в сумерках грядущего полнолуния на часах уже обозначилась полночь. Я в отличие от него выглядел более-менее вменяемым. По крайней мере, мне так казалось.  — Это было… — с трудом выдавил из себя Чонгук после глубокого вдоха. Он, вероятно, не знал, что сказать и заговорил, скорее, из-за необходимости наполнить голову другими мыслями. — Неожиданно, — поддержал я, так же обескураженный. Мне думалось в эту минуту только о том, что на губах, должно быть, на веки вечные остался отпечаток Чонгуковой ладони. Все время, пока мы подглядывали за моим братом и хёном, Чонгук, от переизбытка новых знаний, душил меня, не давая раскрыть рот, и чем больше я пытался вырваться, тем теснее он прижимал меня к себе, как будто я мог выдать нас обоих. Мы ошалело глядели друг другу в глаза и жадно глотали воздух. — Вот мы и придурки, — неловко засмеялся Чонгук. — Не говори никому, — тихо произнес я, чувствуя ответственность за чужой секрет. — Что мы придурки? Да и так все знают, — продолжал неуверенно друг, но заметив мой тревожный взгляд, серьезно добавил, — Не скажу. Весь обратный путь потонул в тишине, пока мы не остановились у знакомого перекрёстка и Чонгук не заговорил первым: — Ты…когда-нибудь… эм…занимался…этим? — шепотом спросил он и повернулся ко мне корпусом, заставляя вздрогнуть от всего сразу. Я сильно покраснел. Сердце бешено заколотилось. Я смотрел в большие черные глаза напротив, не зная, как реагировать, и как всё дошло до того, что мой друг, с которым я только недавно восстановил дружеские отношения, спрашивает о чем-то подобном. О сексе. — Нет… — честно ответил я, хотя изначально планировал послать его куда подальше с такими расспросами. — А ты? — Я тоже, — прохрипел Чонгук, выдохнув словно бы от облегчения. Я чувствовал себя так, словно сделал что-то очень плохое, от зашкаливающей интимности стало откровенно и душно. — Ты когда-нибудь думал, что парни могут делать это друг с другом? Я отрицательно покачал головой. Повисла неловкая пауза. — Ладно, я пойду, надо помочь отцу. С этими словами Чонгук махнул рукой и направился в сторону своего дома. Только когда расстояние между нами стало безопасным, я поднял голову и посмотрел. Я долго не отпускал удаляющуюся спину Чонгука до тех пор, пока она окончательно не растворилась в дворовой тьме. Я бы посмотрел раньше, если бы вовремя убедил свое сердце не вести себя, как раненное животное. Вздохнув, я побежал домой. По пути я думал, что теперь моя жизнь не будет прежней и даже не догадывался, насколько близок был к правде.

6

Прошло уже больше недели с того злополучного вечера. Будто сговорились, мы о нём не вспоминали, и всё вроде бы осталось по-прежнему. Правда, иногда я ловил на себе нечитаемые и долгие взгляды Чонгука. Возможно, я и сам порой дольше положенного смотрел на друга. Впрочем, это все не имело никакого значения. Со временем инцидент забудется, а вместе с ним исчезнут эти вороватые подглядывания — уверял себя я. Дни текли быстро, сменяясь одна другой, и я, в отчаянной попытке забыть о Юнги и Намджуне, который наедине с первым перевоплощался в совершенно другого человека, с головой ушёл в книги и подготовке к экзаменам. Реже обычного Чонгук приходил ко мне домой, и наши внешкольные встречи со временем совсем прекратились. В школе мы сидели по отдельности и контактировали мало, не считая перемен, отчего мне все больше и больше казалось, что мы просто перестали быть друзьями. Чонгук же, судя по его молчанию, был вполне доволен положением дел. Когда у него возникли неприятности с написанием эссе, я наклонился к нему, чтобы помочь, но он вдруг оттолкнул меня рукой, а его глаза забегали по помещению в поисках другого помощника. Я ощутил себя прокажённым, которого избегают даже близкие. Недавно, Чонгук не пришёл в школу. Я привык к тому, что порой он опаздывает на уроки, особенно когда первым стоит математика, но уже полдень, а он так и не появился. Я заволновался. И это было не просто беспокойство, я чувствовал себя преданным — почему он не сказал мне, что не придёт в школу? Вчера он не выглядел больным. Это был ужасный день — все, включая учителей, спрашивали меня о причине его отсутствия, а я должен был отвечать как заведённый болванчик, что ничего не знаю. Они смотрели на меня так, словно я провинился как минимум в трёх смертельных грехах. Мне пришлось уйти с середины урока физкультуры, потому что я даже стоять ровно не мог от волнения. Из вороха тяжелых мыслей и миллиона вопросов я не смог выбрать ничего лучше, чем просто пойти Чонгуку в дом и проведать его. Когда я постучал в дверь, открыла его мама. Она смотрела на меня такими добрыми глазами, как будто давно ждала моего появления у порога. Каково же было моё удивление, когда она с сожалением сказала, что Чонгука нет дома. Постепенно наше общение приняло иной характер — назвать это дружбой можно было с натяжкой. Чувствуя, что тот случай с Юнги и Намджуном очень сильно поразил моего друга, я решил дать ему время все обдумать. Изредка, когда от отсутствия его рядом становилось совсем не по себе, я поджидал его возле школы, пока он медленно собирался после тренировок спортивного кружка, неся под мышкой скатанный и облеплённый грязью мяч. Мы не смотрели друг другу в глаза и разговаривали лишь о самых обычных вещах, избегая затрагивать личное. Он рассказывал мне о том, что было на тренировочном матче и о домашнем задании по литературе. Однако, несмотря на несвойственную неловкость и сдержанность в чужом поведении, глаза Чонгука время от времени становились большими и мягкими, складки напряжения на его лбу сглаживались. Расставшись с ним у арки, на углу главной улицы, я мчался опрометью домой и со странным скребущим чувством усаживался снова за книги. Нужно было готовиться к экзаменам. Ради Тэхёна и себя. Так пролетели две долгие недели. В день экзаменов с утра шел дождь. Накануне, в четверг, дедушка после обеда забрал и спрятал все мои учебники. — Только всякие недоучки зубрят до последней минуты, — сказал он. — Такие, конечно, никогда не побеждают. То, что я учил днями и ночами, казалось, стало частью меня. Ничего больше я уже вобрать в себя не мог. Сейчас в моем уме царило полное смятение. Я преисполнился отчаянной решимости, и хотя был бледен, но вполне спокоен. Я оделся в самое лучшее из того, что нашел среди своего старого гардероба: довольно неплохой синий костюм, правда, лоснившийся на локтях и сзади. Тряпкой для обуви я начистил и привел в порядок свои кроссовки, которые так тревожили Сору. Дедушка суетившийся где-то поблизости, с весьма недвусмысленной ухмылкой извлек из кармана маленький квадратный конвертик. — Кое-кто просил передать тебе это. — Кто? Он пожал плечами, как бы говоря: «я не вмешиваюсь в чужие дела». А сам искоса наблюдал за мной, и по лицу его ясно было, что он доволен моим видом, поскольку ему хотелось, чтобы я был именно таким; я же тем временем дрожащими пальцами вскрывал конверт. Письмо было от Чонгука, вернее не письмо, а маленькая записка с добрыми пожеланиями на экзаменах. Кровь прихлынула у меня к сердцу. Я покраснел и положил письмо в карман, а дедушка, насвистывая и улыбаясь в усы, подмигнул мне. На половине пути я встретил Чонгука, немного бледного, но так же как и я, спокойного и скованно улыбающегося. Возможно, он тоже много работал за книгами — последние десять дней я совсем его не видел. Я не ощущал чувства соперничества, скорее мне виделось, будто мы были компаньонами в огромном деле. И я в порыве искреннего дружелюбия обнял его и быстро отстранился, крепко пожав ему руку. В автобусе было пусто, пахло дымом от сигарет и машинным маслом, на полу валялись обгоревшие спички, пластиковые перегородки и спины сидений были испещрены каракулями — свидетельство примитивного остроумия. Усевшись позади через одно сидение, я уткнулся в свою тетрадь, делая вид, что содержимое страшно меня интересует. В действительности же она служила прекрасным щитом — губы мои беззвучно шевелились, я беззвучно молился, прося небо развеять это жуткое напряжение, висевшее между мной и моим близким другом. Чонгук сидел справа, совсем рядом, и глядел в окно, на заводские трубы и газомеры, пролетавшие мимо в пелене дождя. Он казался расслабленным, но я-то видел, что он волнуется, больше того, что нервы его до предела натянуты. Я чувствовал это, хоть он и старался держать себя в руках. Я хотел подсесть к нему, заговорить о чём-то бессмысленном. Я жаждал этого всеми фибрами своего небольшого организма, но не мог сдвинуться. Свинцовая дверь держала меня взаперти собственных чувств. Искомое здание, серое и невзрачное, стояло на холме, возвышаясь над парком в западной части города, и выглядело необычайно внушительным. Когда мы вышли из желтого автобуса, который привез нас от центральной улицы к подножью Чхесан, мне стало страшно, я почувствовал себя маленьким и несчастным. Мы, по-прежнему в тишине, пошли по тихой дороге между двойного ряда невысоких домов. Маленькая бумажка во внутреннем кармане пиджака жгла мне бок, вдобавок левый кроссовок уже начал внушать мне серьезные опасения, вынуждая меня ступать таким образом, что остановившись, Чонгук вдруг спросил: — Ты что, ушиб ногу? Я дёрнулся от неожиданности. — Возможно, я перетрудил колено. Чонгук покачал головой и двинулся дальше. Кандидаты на стипендию толпились у двери в зал. После нашего появления, что-то глухо стукнуло — возможно, это мое собственное сердце, — большие дубовые двери растворились, и ученики стали заходить в помещение. Пошел с ними и я. Тут Чонгук, словно тисками, сжал мне руку и тут же отпустил — это быстрое действо придало мне сил и я решительно вдохнул. Вперёд! Зал оказался очень большим, по стенам висели изодранные флаги Кореи, Китая и Японии, а с балок высокого потолка свешивались лампы. Около ста блестящих желтых парт, перенумерованных по порядку, было расставлено перед столом экзаменатора. Мне досталась девятая парта в середине переднего ряда, Чонгуку же совсем дальний — тридцатый. Скрип и шорох в зале прекратились. Экзаменатор, мрачный, медлительный человек, раздавал листочки с вопросами по тригонометрии. Я закрыл глаза в последней отчаянной мольбе, и, когда открыл их, передо мной уже лежала бумажка, на которой мелким отчетливым шрифтом было что-то напечатано. Под вечер я возвращался один и был совсем разбит, потому что вопросы по алгебре и основам геометрии были ужасно трудные. Я волновался из-за того, что, возможно, упустил что-то, настроение у меня было подавленное, я был до предела измучен, и меня лихорадило. Особенно озябли ноги; тут мне, пожалуй, лучше признаться, что кроссовки мои не только сильно промокли, но на подметке одного из них вообще была дыра, в которую без труда можно было просунуть три пальца. И все-таки гордость не позволила мне предпочесть этим развалинам старые ботинки Намджуна. Я прикрыл дыру, однако дождь и каменная мостовая вскоре доказали всю тщетность моей уловки. Через десять минут картонки моей как не бывало, равно как и носка, так что я ступал босиком. На следующий день, в субботу, мы держали экзамены по корейскому языку, а также по биологии; последний предмет — физику — нам отложили до понедельника. Я сунул в ботинок картонку потолще и вымазал подошву чернилами — на случай беды. Как ни странно, меня прежде всего заботила мысль о том, как бы не предстать перед соискателями стипендии в неприличном виде — чуть не босиком. Когда я шёл от остановки к зданию, хлынул сильнейший ливень. Чонгук по-прежнему отстранялся от меня, но всё-таки поделился со мной своей спортивкой. О кроссовках он ничего не знал. Даже если бы и знал, то поделиться своими ботинками, конечно, не мог. Как только мы очутились в экзаменационном зале, все эти мелочи были забыты, они потонули во всепоглощающем стремлении поскорее встретить Тэхёна. Я и не вспомнил про свои мокрые ноги, пока не очутился снова в автобусе; только тут я заметил, что дрожу, а поднеся руку ко лбу, вдруг почувствовал страшную головную боль. Я ехал один. Чонгук закончил раньше и не стал ждать меня. Всю дорогу я просидел, высунув в окно голову в надежде, что от свежего воздуха боль во всем теле пройдет. У дома, лицо поджидавшего меня там преданного дедушки затанцевало перед моими глазами; я улыбнулся, чтобы показать ему, что все не так уж и плохо. Он снова схватил меня за руку — скорее покровительственно, чем грубо — и потащил внутрь. — Ты совсем выдохся… и неудивительно. Благодарение богу, ты завтра целый день можешь отдыхать. Сора подала обед, на котором я был, так сказать, почетным гостем. За обедом, вопреки своему обыкновению, я болтал без умолку. Понуждаемый радостной женщиной, я изложил ей содержание экзаменационной работы по корейскому языку и чуть не слово в слово пересказал написанное мною сочинение. — Прекрасно… прекрасно, — то и дело повторял отец, не переставая потирать руки и с каждой минутой приходя во все большее возбуждение. — Очень хорошо, что ты привел эти цитаты. Отлично справился… можно даже сказать преотлично. Сора сияла, я редко видел, чтобы она была так взволнована. Она ничего не ела, ловила каждое мое слово. Передо мной была не только та женщина, а самая настоящая мама — она словно помолодела и сейчас вместе со мной переживала пору своей юности: тоже сидела на экзамене и тоже волновалась. — В понедельник у тебя экзамен по физике. И если господь бог за субботу и воскресенье не лишит тебя окончательно разума — что вполне возможно, ибо я сама от переживаний уже почти стала сумасшедшей, — ты, конечно, наберешь все сто процентов, это уж всенепременно. А теперь отправляйся в комнату и выспись как следует. Я радостно кивнул, медленно потащился к себе, и до меня отчетливо донеслись слова дедушки, который, обращаясь к Соре, точно сам себе не веря, говорил: — Пока что он ни в чем не дал маху. Весь в меня! Я закрыл глаза и, ослабев от всех этих похвал, прислонился к двери с улыбкой. На следующее утро, в воскресенье, я проснулся в половине восьмого и встал с намерением к восьми часам забежать к Чонгуку и, наконец, решить наши разногласия; возвращение былой легкости настолько сильно меня мотивировало, что, лишь дойдя до середины главной дороги, я понял, что со мной творится нечто странное. Голова у меня пульсировала и кружилась, во рту пересохло, было больно глотать, и хотя серенький денек обещал быть довольно теплым, меня тревожил озноб. Меня всего трясло. Дойдя до знакомой арки, я быстро оказался на крыльце дома Чонов. — Госпожа Чон, — сказал я, войдя в дом и наткнувшись на маму Чонгука. — Простите за наглость, но мне страшно холодно. Мне срочно нужно погреться у огонька. Женщина, нахмурившись, испытующе взглянула на меня и, хотя на лице ее отразилось удивление, не стала возражать. Она наложила дров в камин и развела огонь в гостиной, в которой родители Чонгука обитали почти все время, пока мы коротали время в хижине. Усевшись в кресло возле огня, я почувствовал себя лучше, отогрелся, а вскоре ощутил, что сам горел, как огонь. — Чонгук с отцом ушли на рынок. Что бы тебе хотелось на обед? — спросила женщина, которая все утро то и дело заходила в комнату, присматривая за огнем и поглядывая на меня. — Да мне что-то ничего не хочется. Я нисколько не голоден, спасибо. Она нерешительно постояла возле меня, но больше не сказала ни слова. Через минуту она снова появилась в комнате, уже в шляпе и с таким нарочито небрежным видом, что сразу ясно было: тут что-то неспроста. — Я пойду прогуляюсь. Скоро вернусь. Через полчаса она вернулась вместе с врачом Муном, который когда-то лечил отца Чонгука. Когда они вошли в комнату, я посмотрел на них, но даже не пошевельнулся. Вид у матери Чон был сердитый и одновременно взволнованный. — Это еще что такое? — воскликнул доктор с несвойственной ему грубостью. — Хочешь заболеть, что ли? Ничего не выйдет, голубчик. Если ты думаешь, что тебе в последнюю минуту удастся сбежать от экзаменов, то ты жестоко ошибаешься. Продолжая бушевать, он придвинул стул к моему креслу и резко схватил меня за руку, прикоснулся ко лбу. — Да тебя лихорадит. Давай-ка посмотрим твоё горло. Пододвинься сюда. Он повернул меня к окну и, не слишком церемонясь, запрокинул мою голову так, чтобы свет падал мне прямо в рот, а я, надо сказать, не без труда широко раскрыл его. С минуту господин Мун смотрел, и по тому, как он весь переменился, как разжались его руки, я сразу понял, что дело худо. — Дело серьезное! Немедленно уложите в постель, — сказал он. *** Приближалось двадцатое апреля — день, наступление которого ничто не могло отвратить, — день, который я никогда не забуду. Я пропустил экзамен в понедельник. Сегодня была среда; первая половина дня прошла без всяких событий, если не считать того, что самочувствие моё улучшилось. Сора прибирала в доме, уничтожая следы моей болезни, известие о которой сильно её расстроило. Она постоянно благодарила миссис Чон, которая вовремя заметила моё состояние, привела доктора, и ко всему прочему заплатила за лекарства, которые тот имел при себе. Внезапно я услышал шаги. Это были тяжелые шаги дедушки, под которыми хрустел гравий. Он вышел из-за угла дома и, улыбаясь, присел на траву. — Ну, как себя чувствуем, лучше? — Паршиво, но лучше чем вчера. Дедушка задумчиво молчал и заговорил неуверенно, и взгляд его как-то странно перебегал с предмета на предмет. — Ты великолепно сдал. Гораздо лучше, чем многие претенденты. Я смотрел на него, не понимая, к чему он клонит, однако меня насторожило и даже взволновало, что он ни с того ни с сего заговорил о экзаменах. Вдруг он сказал: — Результаты конкурса будут объявлены только через неделю. — Помолчал, затем решительно докончил: — Я только что видел профессора Им. Он по дружески сообщил мне отметки. Сердце мое, как пойманная в клетку птица, неистово забилось; я непроизвольно сжал руки, подался вперед, горло у меня сразу пересохло. И, словно поняв мое состояние, дедушка с неожиданной горечью, почти грустно глядя на меня своими узкими глазами, быстро произнес: — Чонгук. Он победил. Пораженный в самое сердце, я смотрел на дедушку, а он продолжал говорить, горстями выдирая и отбрасывая траву. Я был словно в вакууме. Ничего не слышал. — И набрал-то он всего девятьсот двадцать баллов. Точно сквозь туман, я видел, как Сора вышла из кухни и приблизилась к нам; ей, судя по её выражению лица, тоже все было известно. Я опустил голову — боль была такая, что я не мог смотреть. Побелевшими губами я спросил: — А кто на втором месте? — Шихёк. Он забрал вторую стипендию. Пауза. — Ты занял третье место… на двадцать пять баллов меньше, чем у него… даже без отметки по физике. Я предложил им посмотреть твои отметки в течение года. Я сказал им, что ты набрал бы не двадцать пять, а девяносто пять баллов, хотел, чтобы тебе перенесли экзамен, — и тихо, с неизъяснимой горечью закончил: — Все было ни к чему. Они не могли или не хотели пойти против правил. Снова молчание. Я знал, что стипендию выдавали первым двум местам, а я был третьим. Я проиграл. И все-таки до моего сознания еще не дошло, что я окончательно провалился. Нет, конечно, мне сейчас скажут что-то еще. И словно стремясь утиши́ть мучительное биение моего сердца, Сора взяла меня за руку. Самое обидное было то, что в погоне за стипендией я потерял не только шанс оказаться ближе к Тэхёну, но и Чонгука — тоже. Измученный мозг еще был в полном смятении, но в чувствах моих после мыслей о Чонгуке произошла резкая перемена — я инстинктивно понимал, что наступил поворотный момент в моей жизни.

7

Это было то самое время суток, в которое все были на работе, а дедушка куда-то уходил, и дом часа два пустовал. Зайдя на кухню, я мельком глянул в окно, все еще казавшееся мне похожим на витрину придорожного магазина. Последние три дня мой мир разделился на «ту» и «эту» стороны. По одну существовал только я, по другую — все остальные. Границы моей вселенной расширялись, когда никого не было дома, и я мог спокойно выходить в свет, и сужались до размеров комнаты, когда, дедушка, Сора и отец возвращались. Мне нужно было побыть одному, чтобы привыкнуть к изменившемуся положению вещей, чтобы настроиться на новую волну и окончательно со всем смириться. Возвратившись в комнату и заперевшись, я снова лег на кровать. Несколько дней я старался заполнить черепную коробку совершенно бессмысленными идеями, текстами песен, детскими считалочками для тренировки устной речи, подкастами на кассетнике, лишь бы не думать о том, что сжимало сердце до размеров рябиновой почки. Но как можно не думать, когда все вокруг давило на память. Перед глазами то и дело воскресали те долгие годы, проведенные с Тэхёном и Чонгуком. Эти картины восставали из пепла, как стены, и кружили, сужаясь, выбивая из легких воздух. Я натянул старое покрывало себе на голову, как будто оно могло спрятать меня от мира, в котором все, кто близок мне только и делают, что покидают меня. Что мама, что Тэхён, а теперь, как оказалось, и Чонгук. А может быть, от мира, в котором Сора не ломится в дверь каждое утро и вечер, а дедушка не просовывает в щель над полом журналы про природу и астрономию. Если бы не отвлекающий глухой звук удара, — наверняка что-то творилось во дворе, — мне бы удалось отвлечься, но далекий, как из глубин океана, голос звучал словно бы из ниоткуда и не давал забыться ни на секунду. Наверное, у меня были галлюцинации. Так, по крайней мере, казалось на тот момент. Спустя некоторое время, звук повторился. Наверное, я всё же задремал, потому что, когда за окнами снова зашумело, я не сразу сообразил, что происходит. Кто-то не переставая колотил в дверь. Я поднялся на колени и дополз по кровати до окна. Осторожно отодвинув шторы, сонно потирая глаза, я уставился на улицу. Небо заволокло густыми тучами — даже и не скажешь, что на улице весна. Около дома стоял чересчур знакомый велосипед. «Чонгук», — с горечью констатировал я, с силой сжав в кулаке плотную ткань штор, и с шумом выдохнул, стараясь избавиться от тяжести, которая образовалась в груди. Вскоре Чонгук прекратил ломиться в дверь. Он отошёл к окну моей комнаты. Горло пережало твердым комком. Я сжимал в руке горячую, обжигающую ткань занавески, чувствуя, как растерянность внутри перерастает в боль, а потом обратно в саму себя. Чонгук стоял за тонким замызганным стеклом. Брови его все сильнее сдвигались к переносице, отчего весь его вид стал излучать досаду. Он шевелил губами — что-то говорил через паузы, наполненные взглядами, от которых хотелось убежать. Я ничего не слышал, только читал по губам «открой дверь» и стоял напротив него, как вкопанный. — Открой дверь, Чим. Нам нужно поговорить! Я внимательно наблюдал за ним, стараясь запомнить каждое его движение, каждую чёрточку в его облике: складки на футболке, торчащие на макушке волосы и руки, усилием воли сжатые в кулаки. — Какого черта? Чимин! Глаза щипало, и я часто моргал, понимая, что не скоро увижу его снова. А может быть и никогда. Я останусь здесь, в комнате, когда-то принадлежавшей Джуну, а он уедет жить в далёкий Сеул, который казался чем-то вроде тридесятого королевства — загадочным и непостижимым инопланетным миром. Найдёт Тэхёна. Будет дружить и совсем обо мне позабудет. Я знал, что буду скучать. Я уже скучал по нему до боли в сердце. Мысленно умоляя его остаться, я прижал ладонь к стеклу. Прохладная поверхность немного отрезвила мои мысли, я подумал о непреодолимой преграде, что будет разделять нас: о нескольких тысяч километрах, о дружбе и о последних неделях, что мы практически не общались. Скупая горячая слеза пробежала по моей щеке. Чонгук прижал свою ладонь к моей, его тонкие губы проговорили что-то навроде: — Давай поговорим. Я убрал руку, как ошпаренный. — Иди домой. Это все, на что я оказался способен. Я знал, что завтра он уезжает — вчера дедушка обмолвился об этом за столом. А потом кое-как борясь с подкашивающимися ногами, я слез с кровати, судорожно схватился за штору и резким движением задернул её, тут же прижавшись к стене. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я придавил грудь ладонью, чтобы оно успокоилось. Прислонившись затылком к стене, я глубоко дышал, пытаясь избавиться от колющих ощущений. Дыхание перехватывало, щёки жгло. Ладони почему-то стали влажными. Это было хуже всего — то, что я так поступил. Закрылся и не попрощался. Я медленно опустился на корточки и обхватил ноги руками. Меня колотило всего, с головы до пят. Я слышал, как его кулак начал бить стекло, казалось под таким натиском, окно угрожающе заскрипело. Отголосками я слышал его голос. Он больше не был спокойным и просящим, от него несло неприкрытой досадой и шоком, постепенно перетекающими в гнев. — Ты что, серьезно?.. Нет, вот на самом деле? Потом Чонгук смеялся. Долго и нервно, с перерывами на глубокие дрожащие выдохи. — Не могу поверить… — он продолжал смеяться, но вряд ли ему было на самом деле смешно. — Ты… просто… Ты просто… Он не договорил. Что там было дальше за этим «ты просто», я так и не услышал. Прикрыв глаза и пробуя на вкус собственное отчаяние, я прислушался к возникшей тишине. Каждая секунда больно кололась, забиваясь под ребра, и я готов был пустить себе пулю в лоб, только бы это, наконец, прекратилось. Или выпрыгнуть из окна, но чертов первый этаж, который все портил. После последнего удара кулаком о сдвоенное стекло, я, усилием воли собирая силы, обратился скорее к пустоте, чем к самому Чонгуку, когда сказал: — Пожалуйста, просто иди домой. Тишина ответила упрямой затянувшейся паузой и шорохом кроссовок по гравию. Не знаю, сколько я так просидел. Тяжелые капли срывались с глаз, раздражающе медленно падали на пол, в невидимую маленькую лужицу. Я считал эти капли, собираясь с мыслями, и тяжело, словно после пробежки, дышал. Смотрел в лужицу на полу, и даже в ней мне мерещилось лицо Чонгука. То, каким оно, наверное, было, когда он сказал: «не могу поверить, ты просто…» И тут во мне словно что-то сломалось, как будто бы кто-то чужой управлял моим телом и внезапно решил привести его в действие. Я выскочил из комнаты и со всех ног понёсся в гостиную, перепрыгивая за раз по два, а то и по три метра. Преодолев прихожую, позабыв запихнуть босые ноги в кроссовки, я распахнул входную дверь, одним шагом пересёк небольшое крыльцо и выскочил на проезжую дорогу. Не знаю на что именно я надеялся. Может увидеть поджидающего друга, или хотя бы понуро удаляющуюся спину. Однако моим ожиданиям не суждено было сбыться — во дворе никого уже не было, вокруг звенела пустота. *** Утром, я, наконец, покинул свое убежище и даже присоединился к завтраку. Никто ничего не сказал, но моё появление на кухне стало для всех событием. На дворе было сыро после утреннего дождя, хотя подошёл конец апреля. Я старался абстрагироваться и не смотреть по сторонам, не замечать многозначительных взглядов и перемигиваний, но периферическое зрение само улавливало все те немые сигналы, которые присутсвующие передавали друг другу. Воздух весь, до судорог пропитался невысказанными вопросами. Обхватив чашку двумя руками, я подул на горячий напиток. Подняв глаза я увидел взгляд Соры, под которым становилось как-то отчаянно горько, как будто она все понимала. Как будто видела все мои чувства и страхи насквозь. Я отвёл глаза, замечая грустную улыбку дедушки. Вчерашний вечер до того расстроил меня, что я и забыл о просьбе дедушки сходить с ним на выставку картин, назначенный на этот день, и вспомнил об этом только сейчас. На этой выставке должна была выставляться картина Соры, которую она успевала рисовать по ночам. Я даже не подозревал об этом. Честно говоря, я любил Сору, но мне совсем не хотелось никуда идти, и уж тем более на выставку. Однако это было важной датой для нашей семьи, к тому же еще месяц тому назад я обещал дедушке сопровождать его. Я сидел в своей комнате — умывшийся и переодетый к торжеству. Звук тяжелых неуверенных шагов наверху дважды побуждал меня прислушиваться, наконец, я не выдержал и решил подняться к дедушке. Тот, вымытый, аккуратно одетый, стоял перед зеркалом и, покраснев от натуги, дрожащими пальцами силился завязать себе галстук. Одежда его была старательно вычищена, ботинки блестели, совсем как в былые славные дни. Он надел белоснежную рубашку, ставшую узкой в воротничке. — Это ты, Чимин? — хотя руки у него и дрожали, голос звучал ровно, и он продолжал смотреться в зеркало. Заметив мой кивок, он отвернулся от зеркала и, хотя голова у него немного тряслась, безмятежно улыбнулся мне. — Я слышал от Соры, что ты неважно себя чувствуешь. Может, останешься? — Дорогой мой мальчик, разница между тобой и мной в том, что ты слишком быстро сдаешься. Сколько раз я тебе говорил, что нельзя так легко сдаваться. Неужели ты полагаешь, что я, глава семьи, не буду на этом знаменательном для Соры торжестве? Она нарисовала картину спустя долгих десять лет. Я вспыхнул, услышав, как он удачно сопоставил наши ситуации, и теперь в ужасе смотрел, как он надевает пиджак и с важным видом выправляет крахмальные манжеты. Я хотел возмутиться, но вовремя сдержался. Я не хотел портить себе и ему настроение. Последние несколько недель ему нездоровилось, но он с поразительной беспечностью готовился на выставку. Одного этого было достаточно, чтобы парализовать все мои возмущения. — Ну-с! — сказал он, наконец, довольный своим видом, и взял палку. — Могу я рассчитывать на ваше общество? Или вы желаете, чтобы я шел один? Ну, конечно, я пойду с ним. Как мог я оставить его одного в такой толпе, да еще в такую погоду? Не слишком надеясь на свои ноги, а потому покрепче держась за перила, он стал спускаться по лестнице, а я пошел следом. Сора семенила позади. Вереницы горожан — мужчины в костюмах, дамы в платьях — тянулись по дороге к галерее, где была устроена выставка. Мы влились в толпу, и я с облегчением подумал, что тут мы уж точно не встретим Чонгука или его родителей. Но за дедушку я тревожился — его слегка пошатывало, — и я предложил ему руку. Это был ужасный промах. Дедушка раздраженно отказался от моей помощи. — За кого ты меня принимаешь? Что я, ископаемое? — изо всех сил стараясь не волочить ногу, он выпрямился и попытался, совсем как в былые дни, выпятить грудь колесом. — Лет через пять я, быть может, попрошу тебя заказать мне кресло на колесиках. А пока не нуждаюсь. Даже самый легкий намек на то, что силы его подходят к концу, был страшной ошибкой. Он и думать не хотел о своей дряхлости и решительно закрывал глаза на то, что не будет жить вечно. Хотя он и волочил ногу, и голова у него тряслась, вид у него все же был весьма внушительным. Густые седые волосы, выбивавшиеся из-под шляпы, лишь подчеркивали это впечатление; прохожие то и дело оглядывались, а он, чувствуя, что привлекает их внимание, гордо улыбался. Когда мы подошли к входу на выставку, где были временно установлены охранники, дедушка с напыщенным видом предъявил два бесплатных пропуска. Вдали я заметил мать Чонгука и ощутил неприятное давление в груди — мне очень хотелось избежать встречи с ней. Завернув в другой зал, я выдохнул — мы полюбовались пушистыми персиками в корзиночках, великолепной картиной морского пейзажа. Дедушка рассматривал картины с величайшим удовольствием, изображая из себя строгого ценителя. Видя, как он доволен, я устыдился своих опасений и порадовался, что не лишил его такого развлечения. Наконец, мы добрались до картины той женщины. Здесь, среди довольно большой группы людей, любознательно и с большим вниманием разглядывавших огромный рисунок матери с ребёнком, я заметил и саму Сору. Немного позже из киоска, отведенного для участников выставки, вышел Господин Чхве. Он пожал всем руки, и оглядев окружающих благосклонным взглядом, шепнул Соре, но так, чтобы слышали все: — Ну-с, каков приговор? Получили медаль? Сора с гордым видом кивнула на стену. — Посмотрите сами. Под рамой была приколота карточка с золотым обрезом, на которой чернилами, еще не успевшими высохнуть, было написано: «Серебряная медаль Пусанской лиги Художников за лучшую картину месяца. Госпоже Пак Сора». — Ласточка моя, я горжусь тобой. Ты меня прославишь. И разреши мне первому тебя обнять. Он сковал дочь в своих неуклюжих тисках. Мягко отстранившись, он с улыбкой оглядел всех нас и пошатнулся. — Проводите меня туда, где будут раздавать призы. И учтите: я вовсе не устал. Просто я посижу там и подожду, пока выдадут нам медаль. Когда он уселся в соломенное кресло на лужайке, а рядом с ним расположилась Сора, я почувствовал, что на какое-то время могу снять с себя бремя ответственности, и, воспользовавшись случаем, сбежал. Я хотел побыть один. Вид чонгуковой матери вновь разворошил мою душу — я вспомнил, что сегодня он уезжает в Сеул, чтобы разобраться с документами о поступлении, жильём и прочими важными делами. Я бесцельно блуждал между разных картин, однако исподтишка не переставал взглядом искать Госпожу Чон, в глубине души надеясь увидеть, хотя бы издалека, ее сына. — Почему такой трагический вид, сынок? Вам следовало бы гордиться успехами своей матери. Завуч по учебной части стоял со своей женой; на ней была широкополая шляпа из мягкой соломки, отделанная белым, и она смотрела на меня из-под полей со своей яркой улыбкой. — А разве у меня трагический вид? — вздрогнув, заикаясь, спросил я, и не дождавшись ответа, извинился, поклонился и удалился. Они пошли своим путем, а я повернулся и, остановившись перед ближайшим уголком портретов, долго рассматривал чей-то анфас. Я терпеть не мог портреты из-за пристрастия Чонгука к портретам людей в граффити. Сглотнув неприятный ком от мыслей о друге, теперь уже бывшем, без пяти два, я направился к кафе. И тут, пробираясь сквозь толпу, я вдруг увидел Сору: она махала мне издали, оттуда, где сидел дедушка. В ее жестах было что-то странное — скованное и надломленное — что я, забыв про все свои беды, стремглав бросился к ней. — Дедушке стало плохо, — задыхаясь, сказала она. — Я послала господина Чхве за доктором, но ему все хуже и хуже. Сбегай в сторожку у ворот и вызови по телефону такси. Окруженный несколькими нервно перекрикивающимися людьми, старик лежал на траве, по которой всего час назад он так гордо шествовал. Он лежал на боку, согнувшись, одна рука была скрючена, точно ее свело. Широко раскрытые глаза смотрели в одну точку, рот был перекошен. Он едва дышал. Седые волосы разметались. Страшное, печальное зрелище — поверженный старец перед толпой испуганных лиц. Хотя я мало понимал в болезнях, я догадался, что у него инсульт, и опрометью бросился в сторожку. В это время как раз стали раздавать призы. Оркестр, завершая намеченную программу, грянул в заключение — и это похоронным звоном отозвалось у меня в ушах — «прощай, Чимин». Моё сердце остановилось. Только не дедушка, подумал я, только не он. Пожалуйста, обратился я к тому, кому обращаются в самые тяжелые минуты, не забирай его. Близилась полночь. На сей раз ошибки быть не могло: инсульт. Врачи подтвердили. Дедушка умирал. Это чувствовалось в атмосфере больничной палаты, где я сидел у его постели; чувствовалось в стерильности и запахе хлорки, который я чувствовал у постели своей мамы. Весь день мы ждали развязки, и все вели себя соответственно: Сора и, приехавшие к десяти Намджун с Юнги, разговаривали с папой внизу приглушенными голосами. Это называется либо «ждать конца», либо «чуда». Никто не стал возражать, когда я попросил разрешения провести с ним ночь; все признали за мной это право — я ведь так привязан к нему, да это и удобно: кому же хочется лишать себя ночного сна. Все вернулись домой, за исключением Соры, которая осталась ждать в коридоре. В палате, не считая писка аппарата, стояла пугающая тишина; хотя я скатал штору и раскрыл окно, теплый воздух беззвездной ночи не приносил облегчения. Дедушка лежал на спине; он больше не храпел, а только еле слышно дышал; щеки у него запали, и рот раскрылся. Прежде чем переместиться в коридор, Сора обтерла мокрой губкой его обострившееся, почти безжизненное лицо, причесала седые волосы, и на миг передо мной предстала тень того, кто всегда меня поддерживал. Может болезнь и превратила это тело в развалину, но не сделала жалким. Я с грустью смотрел на дедушку и думал о том, что это самый худший год моей жизни: я потерял Тэхёна, вслед за ним отпустил Чонгука, а теперь… Повернувшись на бок, я скрутился в калач, прижимая под покрывалом ладони к ушам. Я дышал этим пугающим запахом смерти, впитавшимся в плотную ткань, втягивал его ноздрями, и мне продолжало мерещиться, что запах этот усиливается. В груди заныло. Я не хотел думать об этом. Я не хотел терять. Стянув покрывало с лица, я без выражения уставился на настольную лампу на тумбочке, прямо в эпицентр света через дырявый плафон и не заметил, как задремал. Разбудили меня какие-то звуки: дедушка пытался что-то сказать. Я потер глаза, наклонился над ним и сумел разобрать одно слово: — Воды. Я налил в чашку воду. А как он обрадовался этому стаканчику, которое проглотил с большим трудом. И пробормотал: — Будь водой, мальчик мой. Будь водой. Это были его последние слова. И я усмотрел в этой случайной фразе глубокий смысл, краткий итог всей его жизненной философии. Часы пробили три ночи, я вздрогнул; от ментальной усталости меня клонило ко сну. Дедушка кряхтел. Я чувствовал, что он умирал; минута перехода его в вечность приближалась. Вдруг дверь растворилась и вошла Сора в длинной белой ночной сорочке с телефоном в руке. Она тоже чувствовала приближение конца. Взглянув на умирающего, потом на меня, эта женщина молча села на кровать с противоположной стороны. Горло пережимало рвущимся наружу всхлипом. Не выдержав давления глубоко внутри, я расплакался. Слезы горячими каплями срывались с глаз и текли по щекам раскалённой лавой. Я старался не дышать, чтобы не хлюпать носом. В груди стремительно образовывалась дыра. Аппарат начал пищать монотонным гулом остановки сердца. Я глядел, как Сора нажала кнопку вызова врача, пускай и понимала, что всё кончено. Дрожащими пальцами она закрыла ему глаза. С глубокой печалью взглянул я в это лицо, навеки застывшее в неподвижности. Он уже прибыл туда, где — светло ли там, темно ли, я не знаю — уже не будет напутствовать младшим и совершать безумств; он избавился от всех своих мучителей и преследователей — и прежде всего от самого себя. Вскоре заявился доктор и без каких-либо попыток реанимировать констатировал смерть. Наконец, Сора отпустила свой внутренний стержень и глубокая скорбь вырвалась из ее уст тихими рыданиями. Я закрыл глаза, думая о том, как было бы прекрасно проснуться спустя десять лет.