коснуться тебя

1

Июль. 2-е число. 2015 год.

Закусив губу, я стучал ногой мотивчик новой песни и бил по струнам гитары Хосока, на которой с начала этого лета решил научиться бренчать что-то получше пресловутого Бибера. Левая рука все время норовила все испортить: то пальцы соскальзывали с режущих струн, то зажимали неправильные или вовсе не существующие аккорды. Звук получался скрипучим, смазанным и глухим, но я не отступал. Надо было как-то убить время до конца июля, чтобы окончательно не впасть в депрессию. Напиться хотелось до одури, но встречаться с вернувшимися на лето бывшими друзьями — лишний раз было нельзя. После того случая, который мне так и не удалось ничем объяснить или оправдать, я рассудил, что если общаться с Тэхёном и Чонгуком реже, то вся чушь из головы выветрится. И вопросы, и желание хорошенько вмазать им по лицу. В итоге я попросил у Хосока его старую гитару, пару уроков для чайников, самоучитель для начинающих и засел в подвальной комнате его дома, где раньше он и его группа практиковались. Я поерзал на старом матрасе, расположенном в углу возле книжной полки с детективами, устроился поудобнее и принялся перебирать струны. Взгляд в который раз зацепился за уголок флаера с приглашением на фестиваль, торчащего из-под груды писем. Интересно, кто столько писал ему? Так еще и адрес был из Сеула. Решив спросить об этом позже, я осмотрелся. На журнальном столике из старого дерева стояла рамка — на ней немного смущенно улыбался мой друг, дружески перебросив руку мне за плечи. Не помню, кто тогда сделал этот снимок, но еще год назад Хосок вручил точную копию, когда пришел попрощаться на остановку у почты перед тем, как поехать на Рождественские каникулы к своему двоюродному братцу — Тэхёну. Кажется, это было на следующий день после ночных посиделок в моей комнате. Мы тогда крепко обнялись. Он виновато опустил голову, взял меня за руку и в извиняющемся жесте перебрал пальцы. Вот почему мне было не влюбиться в него? Пусть он и предпочитал девушек парням, пусть и считал меня едва ли не родным братом, это все равно правильнее и легче, чем то, что я испытывал к Тэхёну. Но от чужого голоса и подбадривающего прикосновения к руке в груди ничего не ёкнуло. Ощутив вину за свои тупые мысли, я подхватил его чемодан и помог занести в багажник такси. Я видел, как друг сел сзади около окна, помахал мне рукой и улыбнулся своей солнечной улыбкой. Когда желтый автомобиль тронулся с места и поехал далее по маршруту, мне на мгновение стало грустно. Впрочем, сейчас уже было лето, и Хосок был рядом. Как и всё то время, что я провел без друзей детства в полном непонимании и растерянности. Вздохнув, я отложил гитару и откинулся на жесткий матрас. Я уставился в потолок и принялся прокручивать в памяти мелодию Хосока. «Музыка — это прибежище для израненной души от безответной любви», — сказал он недавно, начав обучать меня основам игры. «Поймешь еще», — грустно добавил он, почесав бровь. Теперь я понял. В груди было невероятно тесно, словно на мне была одежда на несколько размеров меньше. Рука сама потянулась к пустому листку и карандашу, но вместо чертежей зданий и стрелок рука начала выводить слова. Одно за другим. И с каждой новой строчкой дышать становилось легче. Так я просидел до вечера. Взглянув на готовый текст, я нахмурился. Куплеты выглядели достаточно цельными, а вот припеву словно не хватало строчки. Поразмыслив, я подумал, что сюда бы подошло имя. Но чье? Конечно, оно напрашивалось само собой, но, к счастью, совершенно не подходило под мелодию. В поисках правильных слов, я пропел текст и, ничего не придумав, раздражённо отложил лист. Размяв плечи, я почувствовал невероятный голод и попытался вспомнить, завтракал ли сегодня или нет. Склонившись ко второму варианту, я начал подниматься с постели, как вдруг зацепился штаниной за колок гитары. Мысль о еде вмиг испарилась, и я снова взял инструмент и начал что-то наигрывать. Вернувшись домой, я в очередной раз заперся в комнате. Проходя мимо гостиной я заметил, как Сора задумчиво размешивает сахар в чашке кофе. С ней определенно что-то происходило. Может, она слишком переживала за меня. Если еще пару месяцев назад она мечтала о том, чтобы я поменьше таскался на улице, то теперь, вероятно, пришла от моего домашнего образа жизни в ужас. Я валялся в постели до полудня, ходил по дому ночью, одежду менял только после нескольких напоминаний о стирке, отросшие волосы торчали во все стороны. Каждый раз, замечая меня, она спрашивала, всё ли со мной в порядке. Я неизменно кивал и натянуто улыбался. И почти все время торчал либо у себя в комнате в обнимку с гитарой, либо в подвале Хосока. Наверняка именно поэтому она несказанно удивилась, когда следующим утром я спустился на завтрак. — Привет, мам, — поздоровался я, подхватывая кувшин с водой и стакан. Теперь я часто так её называл. Крупными глотками осушив стакан, я поставил его в раковину и направился к двери. — Чимин-и? — окликнула она меня. — Куда ты собрался? Я затормозил в коридоре и, пройдясь пару шагов, замер у двери. — К Хосоку. — Может, поешь? — осторожно спросила она. Я резко обернулся и с интересом посмотрел на стол, заставленный приготовленными Сорой сэндвичами, яичницей с сыром и ароматным свежесваренным кофе. Сердце затопило теплом. Я осторожно, словно зверек на водопое, подошел ближе и набрал сэндвичей. Не посмотрев на маму, я выскочил за дверь. — Чимин-и! — крикнула вдогонку она, но я не обернулся. Я представил ее лицо и ощутил себя виноватым за то, что заставляю ее так волноваться. Вероятно, она проводила меня встревоженным взглядом и грустно вздохнула. От этого в груди неприятно кольнуло. С утра накрапывали мелкие противные осадки. Назвать дождём явление, больше похожее на густой туман, у меня язык не поднимался. Очертания домов и улиц с трудом проглядывались, и я бежал по тротуару наугад — больше ориентируясь на память, нежели на зрение. Воздух хоть и был тёплым, не спасал от беспричинного раздражения, вспыхивавшего по мере того, как я ёжился и содрогался, пытаясь отлепить от тела пропитавшуюся влагой футболку. Хосок нашёлся в подвале — сидел на старом деревянном стуле прошлого века и настраивал свою новенькую гитару. Он удивленно уставился на меня, застывшего в дверном проеме. — Чим? Ты еще жив! — по-доброму ухмыльнулся он. — Вчера даже не дождался меня. Я фыркнул, закрыл дверь и прошел внутрь. Он мне пару раз присылал смс с просьбой явиться на репетицию, но я всякий раз отказывался, а вчера не смог его дождаться. — Хосок-а, — сказал я, забыв поздороваться. — Я тут текст написал, как ты и просил. Друг тут же оживился. — Здорово, давай сюда. Я протянул лист с текстом. Хосок пробежал по нему глазами и довольно улыбнулся. — Очень круто, приятель! Он положил текст перед собой и стал наигрывать мелодию, напевая ее себе под нос. Я замер в нерешительности. — Слушай… — начал я и осекся. Друг поднял на меня вопросительный взгляд, не переставая играть. — Ну, говори, давай, — поторопил он с улыбкой. Вместо ответа я достал из кармана еще один лист — скомканный, помятый — и сунул ему в руки. Хосок, удивленно вскинув брови, оторвался от гитары и принялся читать. — Черт побери! — выдохнул он, дочитав до конца. — Что это? — Я вроде как мелодию сочинил, — смущенно пробормотал я. — А ты быстро с гитарой освоился! — восхитился он. — Да какой там! — отмахнулся я, ощутив прилив крови к лицу. — Мажу все время. Я ее в голове держу. — Держи, — он взял одну из гитар, стоявших на подставках поблизости, и протянул мне с выражением лица, нетерпящим возражений. Я неуверенно взял инструмент вместе с текстом и сел рядом. Прокашлявшись, я положил лист на коленку и, изредка поглядывая в него, запел. Играть я и не играл толком, просто зажимал струны и легонько проводил по ним пальцами. Друг слушал внимательно. Его рука сама потянулась к струнам, и он тихо, чтобы не мешать моему порыву, подбирал аккорды и подыгрывал. — Давай, еще раз, — скомандовал он, и мы повторили снова. А потом еще раз и еще. — Слушай, очень даже ничего для первого раза, — сказал Хосок после очередного прогона песни. — Может, с остальными ее прорепетируем? Я пожал плечами. Впрочем, почему бы и нет? Мне даже было приятно, что такой музыкант, как Хосок, оценил мои старания так высоко. — И на фестивале сыграем, — как ни в чем не бывало отозвался он и снова заиграл мелодию. — Я… — стушевался я. — Может не надо? Выгнув бровь, Хосок резко прекратил играть и впился в меня суровым взглядом. — Перестань! — сказал он разочарованно. — Ты скоро уедешь учиться в Сеул, а следующим летом тебе будет не до нас. Так что ты должен спеть это в качестве прощального подарка! Хорошо? Мне было страшно соглашаться. Конечно, друг был прав, говоря, что такой возможности выразить свою привязанность друзьям и городу больше не будет. Экзамены, хлопоты с общежитием, прочие дела не оставляли времени для хобби и музыки. Но сама мысль, что придется выйти на сцену перед толпой зрителей и петь, приводила в ужас. Я вспомнил, с какой завистью смотрел на группу Хосока в клубе «Инкуб», как удивился выступлению Тэхёна, и почувствовал, что все же готов побороть свои страхи. В конце концов, это всего лишь пара песен. — Ладно, — согласился я нехотя. Мы долго сидели в подвале, прорабатывая мелодию. Хосок почти полностью переделал припев песни, украсив ее несколькими красивыми пассажами. Подоспевший вскоре Ханбин довольно быстро сочинил бас-партию, и группа начала отрабатывать свою новую песню. Дживон поэкспериментировал с разными музыкальными агрегатами, чтобы добавить что-то интересное в звучание, и остановил свой выбор на чем-то, отдаленно напоминающем маленький синтезатор и гитарный процессор. Получалось действительно здорово! Я подпевал, мычал и свистел вслух, испытывая невероятно приятное чувство, что внес свою лепту в творчество их группы, что сочинил самую настоящую песню. Из-за приближающегося фестиваля Хосок ставил репетиции каждый день, точнее, каждое утро. Он сказал, что это важно. У них новая песня и еще одна не разученная. Да и я, судя по его словам, должен быть уверен в том, что смогу без страха спеть, даже если кто-то из музыкантов случайно собьется. Мне по настоянию всех участников предстояло исполнить подряд три песни. Песню, что сочинил сам и ту, для которой я писал текст. А еще песню Хосока, которую он музицировал почти месяц и лишь в конце представил остальным ребятам. — Круто, Чим! — похвалил друг, когда мы отыграли программу в пятый раз. — Если ты так выложишься на концерте, то от фанаток отбоя не будет. Я хмыкнул. Вот уж чего-чего, а во внимании фанаток я совершенно не нуждался — и задаром. Я потянулся, разминая затекшие суставы, и устало зевнул. Вдруг дверь в комнату отворилась, и на пороге появился Тэхён. Мои веки распахнулись так широко, как будто я стал свидетелем несчастного случая, в котором погиб человек. Пульс зашкалил. Я не мог различить паузы между ударами сердца. Кто его позвал? Хосок не мог так меня подставить. Мы уже говорили с ним об этом. Страшный низкочастотный гул заложил уши, когда черные омуты глаз встретились с моими. Как при лихорадке, меня пробила холодная дрожь — было и жарко, и холодно одновременно. Одно можно сказать точно — так плохо мне не было никогда. Я понадеялся, что встретил чужой взгляд с хладнокровием. Я бы не отказался прожечь его взглядом, с условием, что ему будет так же больно, как и мне, но не мог. Хосок, увидев своего кузена, тут же нахмурился — очевидно, он тоже не ждал гостя. Скрипнув ножкой стула по паркету, друг встал с места и грузной походкой направился к двери. Я отвернулся и по звуку шагов определил, что они устремились во двор. Не находя себе места, я сжал гитару за грив — правой, и вцепился в корпус — левой. Посмотрев на него не как на музыкальный инструмент, а как на ненавистный предмет, являющийся причиной всех моих страданий, я тяжело выдохнул, чувствуя как за рёбрами полыхает огонь. То ли злости, то ли чего-то еще — пока мне непонятного. Подорвавшись с места, я подошёл к двери и услышал голоса. — Дай мне с ним поговорить, — требовал Тэхён, очевидно недовольный отказом Хосока. — Ты уже достаточно боли ему причинил, — зло возразил последний. Моё сердце отозвалось благодарностью. — Уходи, Тэ. — Я должен с ним поговорить, — голос Тэхёна неожиданно сорвался. Я ощутил неприятный укол в груди. — Ты знаешь, что я уезжаю в Японию, и мне очень нужно с ним увидеться. — Уходи, Тэ. Он не хочет тебя видеть. Поговоришь с ним в другой раз, когда меня не будет рядом. — Ты не станешь… — Стану, — довольно жестко перебил чужую речь Хосок. — Я не буду повторять. Ты знаешь где выход. Я толкнул дверь и вышел вперёд, раскрывая всем свое местоположение — две пары глаз тут же уставились на меня. — Чимин? — это был Тэхён. Его глаза увлажнились, но я решил не заострять на этом внимание. Хватило мне всех этих вопросов и разрушительных чувств. — Ты слышал Хосока. У-уходи. Я слышал, что он собирался уезжать. Неожиданно для самого себя я воспринял это известие без сожалений. Во мне, ни с того, ни с сего, вспыхнуло яростное желание поскорее от всего избавиться, чтобы и Тэхён, и Чонгук свалили к чёртовой матери, и я их больше никогда не видел. Наверное, негативные мысли отобразились на моём лице, потому что, взглянув на меня, Тэхён обиженно свёл брови. Просящее выражение лица Тэ дрогнуло — оно стало неестественно-каменным, когда мы встретились взглядами. — Пойдём, Хосок! — я пробуравил его хорошенько взглядом и повернул голову в другую сторону, чтобы до него дошло, что я не хочу с ним говорить. После этого случая мы с ним больше не виделись. Не то чтобы я был в печали. По-моему, это состояние называется по-другому. Мне надоело всё: музыка, книги, подготовка к университету. Единственным, что вызывало в душе отклик, был родной дом. Я скучал по дедушке, по своей потешной несамостоятельности и независимости от чувств. Я хотел, чтобы дедушка снова подсказал мне решение, чтобы я просто жил и не зависел ни от друзей, ни от учителей, как это было в школе. Ничего особо не менялось. Я по-прежнему был либо дома, либо у Хосока, и с недавних пор в публичной библиотеке. Все текло своим чередом. Создавалась иллюзия нормальности, и жизнь, вроде как, налаживалась. Но лично мне было плохо. Нескончаемо плохо и одиноко без Тэхёна, без его заботы, поддержки и теплых улыбок. Пару раз я видел его в кафе с Джином. Видел Чонгука с Мирой. Они улыбались. Растягивали губы, обнажали зубы. Они улыбались так, словно были счастливы, но этой улыбкой они не делали счастливее меня. Я сходил с ума. Мне не с кем было поговорить, не о ком подумать или помечтать. Внутри было пусто и грустно, и я чувствовал себя больным и искалеченным. Я должен был занять мозг какими-то новыми увлечениями, надеяться и мечтать о чём-то другом, нежели о прошлом. Дома стало совсем скучно и до того паршиво, что я не нашёл в себе сил вникать в содержание самоучителя и вышел прогуляться. По пути попадались счастливые мальчишки и держащиеся за руки парочки, что вызвало приступ неконтролируемого бешенства. Желая скрыться от вселенской радости, я забежал в библиотеку и спрятался в туалете. Сев на закрытую крышку унитаза в одной из кабинок, я поставил локти на коленки и упёрся лбом в ладони. Голова гудела от скопившейся в ней зависти. Я чувствовал себя отвратительно, понимая, что в сложившейся ситуации только я один и виноват. Надо было быть решительнее, как говорил Юнги. Надо было поговорить с Тэ. Подняв обеими руками упавший из ослабевших рук туалетный рулон, я затолкал белые бумажные полоски в корзину для мусора и вышел к раковинам, чтобы ополоснуть руки. Там уже кто-то был. Вода как раз выключилась, когда я вышел к зеркалу. Спиной ко мне, шурша бумажным полотенцем, стоял Тэхён. Я поёжился. Сталкиваться с этим человеком хотелось меньше всего. — Чим? — спросил он таким голосом, будто я не имел права ходить в туалет. — Тэ? — передразнил его я, наклоняясь над раковиной. — Как успехи? Знаю, ты сдаешь вступительные в архитектурный. — Тебя действительно интересуют мои успехи? — злобно спросил я, вскидывая бровь. — Да? — Тэхён озадаченно сминал в руках бумажное полотенце. — Только не притворяйся, что рад за меня. Я ничего не забыл. Ты бросил меня! Второй чертов раз! Я пугающе улыбнулся. Нет, я не видел своей улыбки, но мне было так неприятно, что, думаю, внутренние ощущения отразились на лице. — Я звонил, но ты заблокировал меня, — серьёзно сказал Тэхён. — Ну да, конечно, — скептически усмехнулся я, выключая воду и подходя к диспенсеру с полотенцами на стене за спиной бывшего друга. Я специально махнул локтем, чтобы задеть его. Но вместо того, чтобы подобраться, он почему-то покорно отошёл в сторону. — Хочешь сказать, что не делал этого? — с подозрением проговорил Тэхён. — Хочешь сказать, что действительно звонил? Хочешь сказать, что это не я ждал чертовые четыре месяца хоть весточки и ничего не получил? Хочешь сказать, что я вру? Кровь во мне кипела. Руки чесались, пока я старался избавиться от бурлящей ненависти, рьяно вытирая ладони полотенцем. Тэ нахмурился и озадаченно хмыкнул: — Подожди, дай мне свой телефон. — Ты издеваешься? — что-то во мне переполнилось. Чаша терпения или чаша ненависти, не знаю. Я просто прорычал ему в лицо: — Не притворяйся, что пытался! Не обманывай меня! — я пихнул его в грудь, толкнул в сторону и стремительно вышел за дверь. Пока я шел через зал к стеллажам, голос Тэ эхом носился в голове, пока сердце стучало громко и убедительно, как молот по наковальне. Щёки, полыхавшие от негодования, постепенно остывали. Разъедавший сознание гнев покинул лёгкие вместе с тяжёлым вздохом, оставив лишь усталость. Я бесцельно бродил между полок с книгами и таращился невидящим взглядом на особо яркие обложки книг с твердым и мягким переплётом. Я брал некоторые из них, перетаскивал из одной полки в другую, возвращая каждую на своё место. Кто-то явно не озаботился о том, откуда брал то или иное произведение, оттого книги из секции с «Д» перекочевали в стеллаж с пометкой «И». Пока я, найдя себе отвлечение, разбирался на одном из стеллажей, справа незаметно подкралась фигура. Этого мне еще не хватало! Что они вообще тут потеряли? — Ты специально здесь прячешься? Зал ведь закрыт, тебя могут оштрафовать, — не сдержался Чонгук, останавливаясь на полпути и окидывая меня с головы до ног внимательным взглядом. Развернувшись на пятках, я недовольно вскинул одну бровь и, демонстративно сжав пальцы, поинтересовался: — Что тебе нужно? В прошлые разы ты не особо горел желанием поболтать. Сердцебиение участилось, а в горле пересохло, и я, чтобы успокоиться, выждал еще пару минут, после чего все же осмелился поднять глаза, вновь поймав ответный взгляд, правда, на этот раз Чонгук, очевидно, не собирался отводить глаза. — Слушай, Чим… — он опустил глаза в какую-то книгу и замолчал на несколько секунд, но после все же продолжил: — Я, правда, не понимаю до сих пор этой истории с письмами и телефоном. Но я могу объяснить, почему Тэ так быстро уехал в ту ночь… Я не шевелился, чувствуя, как сердце бешено бьется в груди. Все мысли в голове сбились в бессвязную кучу, а речевой аппарат явно не желал выполнять свою функцию. Я так и не нашелся с ответом, но Чонгуку это и не нужно было. Он вновь взял в руки книгу, и его глаза забегали по строкам, прежде чем вновь заговорить: — Меня лишили спортивной стипендии, и я подумал, что это Сокджин исключил меня из списка. Он оплачивал эту стипендию со своего бизнеса. Мы подрались с Тэхёном из-за этого в ночь вечеринки. Утром нас вызвали в школу, потому что выяснилось, что отец Миры — высокопоставленный чиновник. Как оказалось, она попросила отца надавить на директора, чтобы угрожать мне, потому что к тому времени я хотел с ней расстаться. Тэхёна вызвали, чтобы связаться с Джином. Я не мог с ней расстаться до окончания школы, дождался летних каникул, и разорвал с ней все связи. Пришлось подождать вручения школьного диплома, иначе бы меня просто выгнали ни с чем. В воздухе повисла пауза весом с тонну. Я не мог понять, почему снова поддаюсь. Почему поверил Тэхёну, и теперь верю ему. В библиотеке было и без того тихо, так что Чонгуку приходилось говорить полушепотом, чтобы откровенный разговор не слышали библиотекарь и уборщица. Но теперь тишина стала совсем пронизывающей и ощутимой, словно ее можно было потрогать руками. Я видел ее в порхающих под горящей настольной лампой пылинках и чувствовал ее на губах. Может быть, мне просто показалось, что Чон хотел подойти ближе, а может быть, эта едва уловимая заминка действительно ничего не значила. Но ответить мне так или иначе не удалось, из рук повалились все книги. На шум отреагировала библиотекарь. Послышались шаги. — Кто здесь? Читальные залы закрыты сегодня! Я поднял с пола несколько книг, замер с ними в руке и испуганно посмотрел на Чонгука. Мы находились в самой дальней части библиотеки и были с двух сторон окружены массивными стеллажами, но едва ли администратору понадобиться много времени, чтобы нас найти. — Они идут сюда, — едва слышно прошептал я, прислушиваясь. Гук мгновение колебался, но вскоре схватил меня за руку и, не обращая внимания на сопротивление, затолкал в помещение для архива. Благо, дверь была не заперта и располагалась как раз между стеллажами, возле которых мы прятались. — Не шуми, — шепнул напоследок он, а взволнованное «что ты делаешь?!» потонуло в звуке закрываемой двери. В узком помещении, куда мы с трудом вместились вдвоём, было темно и душно. Я часто-часто моргал, постепенно привыкая к мраку. Чонгук стоял совсем близко и прислушивался к звукам за дверью. Он не знал, куда пристроить свои конечности и, наверняка, не придумал ничего лучше, чем упереть их к стене на уровне моих плеч. Мы стояли лицом друг к другу почти прижавшись вплотную. Я сглотнул вязкую слюну, слушая чужое шумное дыхание над правым ухом. И молчал, глядя куда-то на стену, пока в один неожиданный момент шаги и голоса не стихли. Я тут же вылетел наружу. Стряхивая пыль, я отвернулся. — Чим?! — позвал голос за спиной. — Почему я должен тебе верить? Почему я вообще каждый раз должен верить во все, что вы с Тэхёном говорите и в конце чувствовать себя так, словно меня наебали? Лицо Чонгука вытянулось. — Неужели ты, идиот, совсем ничего не соображаешь?! — полушепотом удивился он. — Я блин перелся сюда, чтобы, наконец, все решить! Чтобы, черт побери, узнать, что за черт творится с твоим гребанным телефоном? Тэхён в ту ночь рассказал мне о письмах, а я показал ему нашу переписку! — я ошеломленно замер, а Чонгук, словно не заметив, продолжал кричать: — Ты вломился тогда в мою комнату и читал сохранённые сообщения! Именно из-за того, что Тэхён защищал тебя, утверждая, что это не твой номер, он и получил в глаз! Но потом я задумался. Когда я вновь написал на тот номер, спустя три часа он ответил! И я понял, что что-то в этом не так. Я задрожал. Тело покрылось мурашками. В груди засвербело. — Черт, Чимин, ты хоть сам можешь объяснить мне, что творится? — тихо спросил он, и это словно сбило с меня всю спесь. Увидев мое выражение лица, он сразу же замолчал и даже сделал шаг назад, будто опомнившись. — Ясно. Ты сам не в курсе! Ты хоть понимаешь, что все это время кто-то имел доступ к твоему телефону? Этот человек заблокировал меня и Тэхёна! Вот почему мы не могли до тебя дозвониться! Очевидно, этот же человек выдавал себя за тебя, переписываясь со мной. И он же крал письма Тэ. Ты хоть понимаешь, что кто-то все это время вставал между нами все эти шесть лет и четыре месяца! Что-то во мне зашевелилось. Какое-то смутное подозрение. Кто такое мог сделать… Нет, не может быть. Хосок не мог! Хотя это именно он подарил мне мой нынешний номер телефона. Но, нет… Хосок просто не такой человек! — Что ты хочешь этим сказать?! — раздраженно воскликнул я, но голос все равно звучал уже менее уверенно. — Что ты стал жертвой, — прошептал Чонгук, и сделал шаг вперед, заставляя меня вжаться спиной в стеллаж. — Все это время я места не мог себе найти, пытаясь понять, почему ты так меня ненавидел. Почему писал все те вещи, которые я получал шесть лет! А дело даже не в тебе, — он оперся ладонями о полки по обе стороны от моей головы, тем самым отрезая путь к отступлению. — Как ты мог не замечать мошенника рядом с собой все это время? Думаю, это все Хосок! Чего ты так смотришь? Я тебе поражаюсь! Ты не заметишь и очевидного, настолько ты наивный, — Чонгук сощурился, склоняясь над моим растерявшимся лицом. Он, что, издевался? Разозлившись, я с шумом втянул носом воздух и, выпрямившись, заявил: — Как ты можешь так говорить? Он же твой друг. Да и зачем ему это делать, в этом нет смысла, — я уперся ладошкой в грудь надвигавшегося стеной парня, попытавшись его оттолкнуть. — И дай пройти, я не собираюсь стоять тут и слушать твои предположения до утра, знаешь ли. Чонгук не сдвинулся. Он опустил потемневшие глаза, внимательно глядя на мою ладонь, лежащую на его груди. Ощущения были…странными. Улыбка, вдруг расплывшаяся на его лице, превратилась из ласковой в хищную, и он, подняв взгляд, внимательно посмотрел прямо мне в глаза. Я испуганно округлил глаза и дернулся в сторону, но он опередил меня, сокращая разделяющее расстояние до минимума. Последнее, на чем успел сфокусироваться мой мутный взгляд — умные и ясные глаза напротив, неестественно огромные зрачки, которые почти слились с тёмной радужкой. После этого мозг отключился, предохранители перегорели, а остатки благоразумия канули в лету. — Оттолкнешь меня, Чим, и я за себя не ручаюсь, — на грани слышимости прошептал Чонгук и подался вперед, накрывая мои губы своими.

2

Весь день я крутился перед зеркалом и очень нервничал в ожидании вечера, ведь сегодня должен был состояться мой дебют на сцене. Меня сильно тошнило, и я ни крошки не держал во рту, зато пил как верблюд, поэтому к послеобеденному времени походил на бочонок с водой. Когда шёл прорепетировать песни перед выступлением, явственно ощущал, как в желудке плещется жидкость. Расшатанные нервы, влажные ладони и бульканье в животе отнюдь не способствовали хорошему расположению духа. Да и недавний разговор с Чонгуком лишь угнетал. Я так и не смог поговорить с Хосоком — ни после случая в библиотеке, ни вчера, ни позавчера, ни сегодня. Духу не хватило. Я надел простую черную футболку без принта, рубашку в клетку, джинсы и кроссовки. Ещё раз критически осмотрев себя в зеркале, я пришел к выводу, что на звезду мой прикид совсем не тянет. Тогда я закатал рукава и взъерошил волосы — стало чуть лучше. Поняв, что круче выглядеть просто не в состоянии, я тут же бросил недовольный взгляд на свое отражение и покинул комнату. — Еще же рано, ты куда? Сора с сомнением смотрела на часы. — Мы должны еще раз все отрепетировать, — просто ответил я, останавливаясь у вешалки с подставкой для обуви. Я уже был готов выдвигаться, но она внезапно занервничала и потому устроила это подобие допроса. Видимо, мой загруженный вид после злополучного разговора в библиотеке сильно ее тревожил. — Ты точно в порядке? — в очередной раз за неделю спросила она. — Конечно, мам, — уверенно ответил я, давая ей услышать то, что она хочет, — тебе не о чем беспокоиться. — Сора, пусть идет, — вступился за меня отец, неожиданно появившийся в коридоре, — он уже не ребёнок. Сора нахмурилась и еще раз бросила взгляд на часы. — Конец лета, — задумчиво пробормотала она себе под нос и тяжко вздохнула. — А потом и ты нас покинешь. Я неловко замялся у стены и, подцепив пальцами кроссовки, осторожно попятился к выходу. — Ну, так я пошёл? — на всякий случай решил я уточнить. — Конечно, дорогой, — так же рассеянно произнесла Сора, — будь осторожен. Я рассмеялся: — Мам, я просто иду на концерт, ну чего ты? Она покачала головой и отвернулась, чтобы смахнуть грусть с уголков увлажнившихся глаз. — Повеселись с друзьями, — добавил отец и увёл Сору в гостиную. Вздохнув, я выскочил за порог и поспешил к другу. Было жарко и влажно. Солнце висело низко, в теплых его лучах чувствовалась какая-то непонятная тоска. Наверное, это отражались отголоски моих внутренних ощущений. Все казалось пропитанным грустью — и дома, и плотный воздух, дрожащий от сверкающих волн жара. Над головой раздалось эхо пролетающего самолета, и, вздрогнув, я вспомнил, что скоро покидаю этот город и свой родной дом. И Сору, и папу, и Хосока. Постучав в дверь и поздоровавшись с матерью друга, я быстро спустился в подвальное помещение. Хосок приветливо улыбнулся и продолжил суетиться возле шкафа с зеркалом на всю дверцу, где отражение прерывалось солнечными бликами. Я сел на матрас, скрестив ноги, и наблюдал, как друг мечется по комнате, попутно натягивает на себя футболку и напевает мотив песни под нос — этот звук приглушается тканью. Копна спутанных коричневых волос высовывается наружу, а длинные пальцы поправляют серый ворот. Я обнял подушку руками и прижал ее к груди, наслаждаясь тем, как она сдувалась под моим напором. Хосок тем временем разгладил складочки спереди, его руки опустились ниже, чтобы расправить и джинсовую ткань на бедрах. Он склонил голову на бок, рассматривая себя в зеркало в полный рост. Я внимательно следил за ним — наши глаза встретились в отражении, и Хосок мне улыбнулся. Внутри все завибрировало — ну не мог этот лучезарный человек так со мной поступить! Чтобы успеть установить инструменты, мы вместе поспешили к парку, где на украшенной цветочными икебанами, плакатами и шарами территории должен был пройти летний фестиваль современной музыки. Вокруг было непривычно людно. Парк преобразился до неузнаваемости. Зеленая трава была усеяна стульями, высокие деревья в золоте заходящего солнца обвешены цветными лентами, тенистые дорожки обнесены большими яркими стендами. На каждом шагу виднелись урны для раздельного сбора мусора — для пластика и стекла, — павильоны с едой, напитками и мороженым, и толпа, безжалостная и несмолкающая. Людей собралось действительно много, и я почувствовал себя неуютно — даже присутствие Хосока не помогало. Тем более друг всю дорогу отвлекался на смартфон, что-то набирая парням из группы. Я шаркал ногами, озираясь по сторонам в поисках знакомых лиц и потому не заметил выросшую перед собой фигуру. Я врезался в чей-то бок и, подняв глаза, опознал Дживона — он, быстро сориентировавшись, поднял над головой едва не расплескавшиеся баночки с колой. — О, привет! — сказал друг. Я кивнул в ответ, не зная, как пожать его занятые руки. — Ты не видел остальных? — спросил Хосок. — Они, кажется, там, — сказал он, кивнув куда-то в сторону палаток. — Возьми-ка это, — улыбнулся он и впихнул мне в руки по банке. — Мне нужно отойти, — он поморщился и посмотрел в сторону. Я проследил за его взглядом — две заветных буквы, — и кивнул. Нечего было столько пить перед выходом. Напоследок Дживон вручил Хосоку свой рюкзак — телефон, фотоаппарат, деньги и флаеры. Хосок еще минуту проследил, чтобы тот без приключений добрался до кабинок, и лишь потом обернулся, чтобы осмотреться получше. С нашего места отлично просматривалась сцена — огромная конструкция металла и софитов, — но она была далеко, и весь путь до нее был заполнен людьми всех возрастов и мастей. Мы направились в указанном Дживоном направлении и вскоре заприметили парней в дальнем углу вознесённого для участников шатра. Музыканты о чём-то шумно болтали, пили воду, потому что Хосок запрещал употреблять алкоголь любой крепости до и во время выступлений. Чжунэ уныло вертел в руках пластик с водой, а Ханбин незаметно воровал чипсы из тарелки своей девушки, сидевшей по правый бок в форме организатора. — Привет! — поздоровался я. — О, Чим, да ты шикарно выглядишь! — присвистнул Ханбин. Я кивнул, смущенно улыбнулся и сел на свободное место у самого края, рядом с Хосоком. — Нервничаешь? — тихо спросил он. Я снова кивнул. Ханбин рассмеялся, добавив что-то про «бывает» и покрепче обнял Суён. Девушка что-то шепнула ему на ухо, и он хрипло рассмеялся. У меня неприятно заныло под ребрами, смотреть на чужое счастье настроения не было. Сейчас у меня вообще ни на что не было настроения. Во рту пересохло, а внутри все ходило ходуном. Больше всего на свете хотелось сорваться с места и вернуться домой. Словом, нервничал я намного сильнее, чем сказал этим утром Хосоку. Стряхнув с себя мелкую дрожь, я покрутил головой, рассматривая посетителей. У лавочек с ттокпоки недалеко от сцены маячили знакомые лица — Чонгук как раз оплачивал покупку, а Тэхён принимал у проходящего мимо волонтёра две банки содовой. Настроение полностью испортилось, когда двое в сопровождении Дживона двинулись в нашу сторону. В носу щекотало, а внутри словно росло что-то невообразимо тёмное. Как назло, в горле стал ком, и на приветствие я не смог выдавить из себя ни слова. Хосок сухо кивнул им и продолжил настраивать гитару. Я спрятал одну руку в карман, другой — тёр висок, чтобы отвлечься от застрявшей в груди занозы. Чонгук буравил меня взглядом, Тэхён задумчиво покусывал губы, а я тёр свою несчастную голову. Мне было так неловко, что я готов был взвыть. И без того нервничая перед выступлением, теперь я терзался развернувшейся картиной крайней тупости. Смотреть на друзей я точно не собирался, а потому уткнулся взглядом в собственные руки, которые стали вмиг влажными. Изучать собственные ногти было жутко интересно. Особенно увлекательным оказалось подминать тонкую кожицу на подушечках. Вскоре подоспела девушка Хосока — Чеён. Я уже давно ее не видел — летом она уезжала к бабушке в Кванджу. Она быстро влилась в компанию и весело болтала с Ханбином. Ее непочатая бутылка пива так и осталась нетронутой. Хосок недовольно покосился на неё и подвинул ее напиток ко мне. Я ощутил странное чувство дискомфорта. — Не честно, — протянул Дживон, и Хосок поднял на него удивленный взгляд. — Чего это? — Нам ты запрещаешь пиво, а Чимину сам в руки суешь? — Заткнись, это его первое выступление, — рассмеялся он и хлопнул по столешнице. — Ну что, время пришло! Он мотнул головой в сторону сцены, и остальные участники группы поднялись со своих мест. Я тоже последовал их примеру, поймав на себе две пары заинтересованных глаз. С тяжелым сердцем отмахнувшись от них, я поплёлся в сторону подмостков. На середине пути меня остановил Хосок. Я неуверенно глянул на него, быстро отвёл взгляд, дёрнул подбородком и продолжил тереть висок. Я отчётливо ощущал, что обморок на подходе. — Всё в порядке? — Сок в беспокойстве свёл брови. Я опять кивнул, боясь, что если разлеплю губы, то окончательно растеряю уверенность. — Ты готов? — спросил он, обратив внимание на то, как долго я тру голову, — ты в порядке? Сначала я по инерции кивнул, но, спохватившись, отрицательно покрутил головой. Хосок подбадривающе хлопнул меня по плечу и пошёл дальше. Чем ближе виднелась сцена, тем оживленнее становилось вокруг. Суматоха! Беготня! Аффект! Организаторы поторапливали других участников, выдавая каждому по инструкции. Все кипело, бурлило, дымилось, и не было времени даже вдохнуть нормально — лишь бы только вовремя выйти на сцену, лишь бы только не провалиться. — Воды, дайте мне воды, там уже все заждались! — расталкивая приводящих себя в порядок подростков, по лестнице поднимался ведущий. Бутылочка с бесценной жидкостью, быстро преодолев путь над головами ребят, оказалась у него в руках. Сделав пару больших жадных глотков, прополоскав горло, откашлявшись для пущей уверенности, что голос не дрогнет, он вышел на публику! Микрофон привычно лег в большую руку. — Добрый день, друзья, рад приветствовать вас на очередном музыкальном фестивале нашего славного города! Как настроение? Готовы разогреться? Толпа согласно загудела. — Что ж, у нас тут припасено для вас немного. Проводим это шикарное лето вместе с восходящими звёздами! Встречайте! Парни выбежали на сцену. Зрители одобряюще заголосили, а довольный Хосок повернулся к Дживону и кивнул. Барабанщик отстучал палочками вступительные такты, и веселье началось. Я же, прячась за кулисами, был весь как на иголках. Мне не давали покоя слова Чонгука о причастности Хосока к пропажам писем и к странностям с чужим профилем. Я то и дело оборачивался в сторону палаток, видя, как Тэхён и Чонгук о чём-то переговариваются, снова возвращал взгляд к сцене, где уже подходила к концу первая композиция. К горлу подкатывала волна тошноты — и от размышлений о Хосоке, и от приближающегося выступления. Выступление парней пришлось по нраву публике. Сопровождалась их музыка такими бурными аплодисментами, что даже пол под ногами вибрировал. Взмокшие, но довольные собой парни задорно улыбались. Когда отзвучала пятая песня, у меня от волнения на лбу выступил холодный пот. Музыканты взяли паузу, чтобы перевести дух и попить воды, а Чжунэ отошел от синтезатора и приволок из угла два высоких барных стула. Отложив бутылку в сторону, Хосок вернулся к микрофону и заговорил: — Сегодня вместе с нами споет еще кое-кто. У этого человека невероятный голос! Запомните это выступление, друзья! Организатор мягко подтолкнула меня к сцене, и я, собрав в кулак оставшееся мужество, запрыгнул наверх. Очутившись перед огромной публикой, я почувствовал, что у меня резко скрутило живот и задрожали колени. Cмотреть в зрительный зал из мутных точек казалось чем-то запредельным. Но, поборов страх, я все же смущенно взглянул на разогретую толпу. Перед сценой стояли радостно улыбающиеся мальчишки и девчонки, и взрослые, и дети, и все-все-все… Я даже отыскал в дальнем углу родителей. В пестрой какофонии я смутно различил лица бывших друзей, они стояли едва ли не с открытыми от изумления ртами и начисто игнорировали восторженный гул. Приободренный этим зрелищем, я улыбнулся и присел на стул. Хосок устроился рядом. Мы сидели рядом плечо к плечу, и все это почти напоминало репетицию. Таков был замысел, очевидно. Вскоре зазвучали струны, усиленные динамиками, а спустя пару мгновений я услышал свой собственный голос. Он словно принадлежал кому-то другому. Звук был хороший, и это придало мне сил. Я пел ту самую песню, что принес другу две недели назад. На втором куплете к нам присоединились и остальные музыканты. Мягко и ненавязчиво музыка становилась все живее и быстрее. Я старался не смотреть ни на кого конкретного, постоянно переводя взгляд с одного человека на другого. Но всякий раз задерживался на островке возле палаток. В этой песне я был снова тем юным мальчишкой, который мог рискнуть быть собой, взглянуть в глаза своим страхам и чувствам. Ветер ласково гладил лицо, и мне казалось, что за спиной распускались крылья. И я отпустил себя. Больше не было страха, не было зажатости. Я поднялся со стула и последний припев пропел уже стоя. Когда музыка стихла, зрители взорвались аплодисментами. Не успел я насладиться моментом, как Дживон снова отстучал ритм, и группа заиграла следующую песню. Ту самую, что музицировал Хосок. Если бы это был саундтрек молодежной мелодрамы, которую я как-то видел на мониторе на станции, то сейчас бы на экране мелькали яркие и недвусмысленные фрагменты лета. Но это был не фильм, а перед глазами мелькал лишь свет прожектора. И, что самое главное, хэппи-энда сразу после выступления не ожидалось. Если он вообще был предусмотрен в этой истории. Я тяжело выдохнул в микрофон, обводил взглядом танцующие пары и остальных зрителей, что подняли над головами палочки с зажженными кончиками и раскачивались в такт музыки. Наконец, проиграл последний аккорд, и я замолчал одновременно с музыкой. Парк заполнил шум аплодисментов. Вся радость исчезла, стоило мне вернуться к палаткам. Я поставил пустую бутылку на стол, и мой взгляд снова устремился к парням сбоку. Я стиснул зубы и отвернулся. Моё сердце стучало совсем жалко и, тем не менее, умудрялось закладывать уши. — И чего вы не идете танцевать-то? — спросил я, ни к кому особенно не обращаясь, но лелея надежду, что Тэхён и Чонгук отойдут и, наконец, дадут мне нормально вдохнуть. И тогда можно будет поднять взгляд, не боясь в очередной раз наткнуться на двойное дуло пистолета. Ханбин поморщился, покачал головой и увидев, что я сижу с пустыми руками, протянул новую, только открытую банку колы. Я посмотрел на нее с сомнением, но вежливо принял. — Ну, может, поддержите паренька поближе к сцене, — предпринял я еще одну попытку, — смотрите как старается. — Мне он не интересен, — сказал Тэхён, и приподнял бутылку с пивом, и мне ничего не оставалось, кроме как стукнуться о нее своей. Поежившись от прохладного ветра, я вдруг поймал обеспокоенный взгляд Хосока. Порывшись в рюкзаке, он извлёк из его глубин ветровку и протянул мне. Поблагодарив друга одними губами за заботу, я нацепил куртку на себя под неодобрительное хмыканье. Вскоре я поплёлся за напитками. Настроение было не шибко торжественное, но вот напиться мне вдруг отчаянно захотелось. Купив в дальнем киоске соджу, я приставил горлышко к губам, принимая внутрь терпкий напиток. Честно говоря, я не очень любил пить. Со мной редко происходило что-то хорошее или правильное, когда я был пьян. Вспомнить хотя бы события той злополучной вечеринки. Но сейчас пиво и соджу рассеивали напряжение и злобу на себя, давая ей куда более подходящее направление. Я вспоминал годы отрочества, начало лета 2009-го, как еще тогда мы играли на поле в футбол и рисовали граффити на стенах заброшек. А теперь все стало таким неправильным. — А как ты, оказывается, с публикой умеешь работать! — похвалил Ханбин, как только я вернулся. — Хосок сказал, что это ты сам написал, — вставил он, и мне нестерпимо захотелось провалиться сквозь землю. Привлекать внимание к себе больше того, что уже имелось, мне совсем не улыбалось. Сдержав неприятный порыв нахамить, я тупо кивнул и принялся царапать ногтем этикетку бутылки. — А о ком эта песня? Ты в кого-то влюблён? — спросила Суён. За столом почувствовалось напряжение. Ханбин и Дживон обеспокоенно переглянулись, а Хосок тут же приложил бутылку ко рту, делая глубокий глоток. И только Тэхён и Чонгук посмотрели выжидательно. — Это просто песня, — процедил я. — Ну, кому-то же она должна быть посвящена? — мрачно поинтересовался Тэхён. — Да уж не тебе это точно! — выпалил я. Скажи я это иным тоном, никто бы не обратил внимание. Но я был уже на взводе, а потому слова прозвучали чересчур резко. — Что ж, я рад, — сказал Тэхён, хотя его вид ни капли радости не выражал. — Заметно, — я бросил короткий взгляд на него — на красивом лице отразилось смятение. Он быстро встал с места и зашагал в сторону уборной. — Ты сегодня больно нервный, — вмешался Чонгук. В его голосе послышались знакомые угрожающие нотки, которые частенько звучали в юности. Я сжал зубы и бросил на него свирепый взгляд. — Давайте вы не будете сегодня цапаться, — устало сказал Ханбин. — Все в порядке, — отмахнулся я. — Я не собираюсь разговаривать с неприятными мне людьми. Видимо, Чонгука это задело: — Если ты дуешься из-за библиотеки, — выпалил он на эмоциях, — то забей. Мне все равно не понравилось. Мое сердце подскочило в груди и сжалось. Я, конечно, ничего не ждал и ни на что не надеялся, но теперь, когда Чонгук, глядя мне в глаза, произнес вслух то, что я думал услышать в последнюю очередь, по какой-то подозрительной и пугающей причине я ощутил обиду. С удивлением сморгнув то, что больше всего походило на разочарование и боль, я сжал пальцами под столом край Хосоковой куртки. — Мне тоже, — крикнул я и чуть тише добавил, — придурок. Друзья напряженно молчали, и мне казалось, что все они смотрят на нас с осуждением. От этого ощущения стало не по себе, я вскочил с места и потеснил подошедшего из уборной Тэхёна. — Мне надо домой, — пробормотал я вставшему со своего стула Хосоку. Наконец, когда я отошёл достаточно далеко от парка, я остановился и задумался, что делать дальше. Возвращаться домой не хотелось, равно как и вообще видеть кого-либо. Было уже темно. Я втянул носом свежий воздух и быстрым шагом направился прочь. Мне, честно говоря, было все равно куда идти, лишь бы как можно дальше от мест, навевающих воспоминания. Не знаю, сколько я так проходил. Мои пальцы замёрзли, и я спрятал их в карманах ветровки, где обнаружил сложенный клочок бумаги. Развернув его, я оторопел. Тэхён-а. Если бы ты мог понять мои мысли, мои чувства, что бы ты сказал? Как бы ты поступил? Бросил бы ты Сеул ради меня, или уничтожил бы то, что сидит сейчас вместо моей души? Смог бы ты, узнав о моём поступке, как ни в чем не бывало болтать со мной? Милый брат, единственный, очень вредный, но такой родной, теплый, такой любимый. Такой до боли, до слез любимый… Жаль, что я не могу ничего изменить. Только и делать, что винить себя. Чимин, на самом деле, отличный парень. Но каждый раз, когда я вижу его, я думаю о том, как сильно ненавижу. За то, что ты любишь его. За то, что он имеет то, чего не могу иметь я. Наверное, если бы ты не признался ему в первом письме, я бы не прятал все остальные. Наверное… я бы не мстил ему. Не лишил его всего, чем он так дорожил. Дружбы. Любви. Тебя и Чонгука. Я так хочу сознаться во всём Чимину. Но страх убивает все мужество. Если ты возненавидишь меня, что я буду делать? Смогу ли я смотреть тебе в глаза, смогу ли прикасаться к тебе? Дорогой брат, скажи, как мне быть, когда ты не поймешь моих терзаний и, фыркнув мне в лицо, грубо растопчешь мои крылья? Я же не смогу — не смогу больше писать музыку, не смогу дальше нормально жить. Я так боюсь потерять тебя! На самом деле мне не нужны ответные чувства. Я просто хочу знать, что с тобой все хорошо. Просто хочу иметь возможность обнять тебя и погладить по голове в трудную минуту. Я всего-навсего хочу оставаться с тобой всегда, несмотря ни на какие беды и лишения. Я просто хочу любить тебя, только и всего. Я такой трус. Я прячусь за ложной дружбой от голоса совести, за группой — от горя. За братской любовью я прячусь от своей болезненной страсти, а за музыкой — от реальности. Всю свою жизнь я просто убегаю и скрываюсь от проблем. Я улыбаюсь, когда хочу плакать, я удивленно приподнимаю брови, когда злюсь, и ненавижу себя. Ненавижу! Мне так жаль, что я поступил так подло. Мне так жаль, что Чимину пришлось столкнуться с этим из-за меня. Но я не мог иначе. Как же я жалок в этом стремлении оправдать себя. Как я ничтожен в своем бессилии. Я жду твоего отъезда. Жду отъезда Чимина. Потому что больше не могу смотреть вам в глаза! Этот город убивает меня. Тут все просто дышит тобой, все наслаждается тобой, все ловит каждый твой взгляд, каждое твое слово. И эта песня, которую я сочинил сегодня… она была о тебе. О безответной любви. О боли. И о душевных ранах. В этой песне я отпустил тебя. И отпустил себя. Я пробегался по хаотично разбросанным по листку словам снова и снова, пока внутри всё сжималось. Я был настолько ошарашен, что никак не получалось сдвинуться. Я беспомощно хлопал губами, пока сердце на рвущейся ниточке обрывалось ниже и ниже. Пока, наконец, во мне что-то не сломалось. Сломалось в груди и загрохотало в голове. До онемения сжимая пальцы, я старался держать себя в руках. Под рёбрами клокотало, глаза жгло. Почему так больно дышать? Я положил руку на грудь. Рёбра тяжело вздымались. Когда послышался шорох, я не сразу заметил тень на асфальте. Скомкав бумагу, я затолкал ее обратно в карман и с трудом поборол желание обернуться на шаги за спиной. — Постой, Чимин! — окликнул меня знакомый голос, но я, упрямо сдвинув брови, прибавил шагу. Ну почему все это происходит со мной? Я не собирался останавливаться. Я просто хотел сейчас уйти и не видеть никого знакомого. Шаги стали быстрее, и уже через пару мгновений кто-то схватил меня за локоть, вынуждая притормозить. Я обернулся. В свете уличных фонарей блеснуло лицо Чонгука. У него были резкие и притягательные черты: выдающийся нос, густые брови и тонкие губы, и растрепанные кудри, волнами в беспорядке спадающие на лоб. Он был высок, строен, подкачан, как подобает спортсменам и раздражён до самых кончиков ногтей. — Я солгал, — сказал он. — Когда говорил, что мне не понравилось. Он казался непривычно взбудораженным. И я злился на него. Злился на себя. На Хосока. И на всех сразу. — Отвали, — буркнул я, попытавшись высвободить руку. Я не хотел ни с кем говорить. Но избавиться от чужого присутствия оказалось не так-то просто. Чонгук всегда был сильнее. — Может, перестанешь уже психовать! — рассердился он, продолжая удерживать мой локоть. — Давай поговорим как нормальные люди. — Я сказал, отвали, — повторил я, все еще безрезультатно пытаясь вырваться. Чонгук усилил хватку, причиняя мне боль, и зло прорычал: — Я с тобой по-человечески, а ты ведешь себя как мудак! Я ошеломленно вытаращил глаза, почти уверенный, что мне, вероятно, послышалось. Это прозвучало слишком эмоционально и так обиженно, что в иной раз я бы просто послушался его. Но сейчас я был сломлен. Оттого зол. Я с силой вывернул руку, так, что Чонгуку пришлось ее выпустить, развернулся и пошел прочь. Пожалуйста, просто оставь меня в покое. Прошу… — И куда ты собрался? — Подальше от всех вас, — огрызнулся я. Я шагал вверх по центральной улице. В некоторых домах уже горели огни, но кое-кто из местных жителей все еще сидел в саду или на веранде. Я бы даже попытался насладиться этой идиллией мирного уединения, если бы не слышал за спиной тяжелые шаги. Можно было не оборачиваться, чтобы понять, кому они принадлежали. В надежде, что Чонгук устанет и отстанет, я старался идти все быстрее и быстрее, думая, что еще немного, и я вовсе перейду на бег. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы бывший друг от меня отвязался. Я был предан, сломлен, пьян и несдержан сейчас и мог сделать что-то такое, о чем потом обязательно пожалею. Но Чонгук упорно шел следом, гневно сопя и немного поскрипывая зубами. Я знал, что он едва терпит и, наверняка, из последних сил сдерживается, чтобы не сорваться. — Мы на территории Аджу, — сообщил Чонгук. Я посмотрел вбок и заметил, что мы миновали здание клуба. — Я в курсе, — устало пробормотал я. — Идем назад, — снова подал голос Чонгук. — Я не хочу проблем. — Ну и чего ты тогда за мной таскаешься?! — отозвался я. — Уходи. Я хочу побыть один. Я сорвался с места, побежал по улице, уводящей в соседний район. Обернувшись, я заметил, что на мгновение Чонгук застыл на месте. — Чим! — позвал он, но не получив ответа, бросился следом. Настигнуть меня ему удалось только несколько кварталов спустя. Но стоило ему вцепиться в мою рубашку и дернуть, чтобы задержать, как я резко развернулся и толкнул его в грудь. Меня распирало от всего сразу. От предательства Хосока. От собственной недальновидности и наивности. От злости к себе. От правоты Чонгука. От его невиновности. Чонгук едва не потерял равновесие — нелепо взмахнув руками и отступив на два шага назад, он все же удержался на ногах. — Ты чего творишь? — зашипел он, угрожающе выпятив подбородок. Я замахнулся, чтобы донести, наконец, свою мысль, пусть и догадывался, что кулаками его не прогонишь. Бывший друг, готовый к чему-то подобному, ловко перехватил занесенную руку и больно сжал запястье. Я зло осклабился и пустил в ход вторую, но ее постигла та же участь. Я отшатнулся и попытался вырваться, но Чонгук держал свою добычу крепко. Сжав зубы, он завел руки мне за спину, и держал так, пока я продолжал трепыхаться в железном захвате. — Отвали, — процедил я, с ненавистью смотря на Чонгука. Уголок его рта едва заметно дернулся вверх, а в глазах мелькнули пугающие искорки, и я замер. Я переводил дыхание и не мог перестать на эти искорки смотреть. Каким-то образом я умудрился угодить прямо туда, откуда так стремился убежать. Снова это чувство. Любви и привязанности. Я стоял посреди ночной безлюдной улицы, зажатый в кольце рук бывшего друга, а взгляд этого самого друга сейчас был куда теплее, чем несколько минут назад. Со стороны это совсем не напоминало ссору, это вообще было похоже на нечто, слишком непонятное и необъятное. Выдохнуть. Нужно просто выдохнуть из себя всю злость. Я почувствовал, как ослабевает чужая хватка, и, воспользовавшись моментом, развернулся со словами: — Я люблю Тэхёна. Не знаю, зачем я сказал это, хотя в тот момент совершенно не чувствовал никакой любви. Наверное, я хотел задеть его. А может — себя. А может нас обоих сразу. Всего меня разъедало изнутри. Я расщеплялся на сотни разрозненных кусочков. В голове творилось такое месиво, что я плохо воспринимал действительность. Я не контролировал себя. И творил глупость. Заметив, как усмешка сползла с лица Чонгука, я отступил, насколько позволяло положение. Чон замер, затаив дыхание, и смотрел совершенно дикими глазами, и я подумал, что сейчас он либо уйдёт, либо мне прилетит тяжеленный кулак прямо в глаз. Но вместо этого он выпустил меня из захвата и, не отводя рук из-за спины, тут же прижал к себе и поцеловал. Я сопротивлялся, но Чонгук был сильнее. Растеряв силы и потеряв возможность соображать, я просто прекратил отбиваться. Я словно стал одним сплошным нервом, пропускающим через себя короткие разряды молний. По телу бежала легкая дрожь. Чувствуя, что нет отдачи, Чонгук сильнее прижался ко мне и прикусил за нижнюю губу. — Ну, пиздец! — чей-то голос грубо разрезал тишину ночной улицы, и Чонгук отскочил от меня, как ошпаренный. К нам неторопливо приближалось пятеро парней. — Мы, кажется, не вовремя! — ехидно сказал Джэхван. — Я, кажется, предупреждал, чтобы вы не совались в наш район, — добавил он и, прищурившись, презрительно выплюнул, — педики. Чонгук бегло осматривался, оценивая ситуацию. Хотя, что тут оценивать. Их было пятеро на нас двоих. Без вариантов. Я огляделся, чтобы сориентироваться, далеко ли отсюда до почты. Я только теперь сообразил, где мы находились. Из-за угла дома позади местных футболистов виднелась спортивная площадка, на которой больше четырёх месяцев назад было памятное побоище, устроенное Тэхёном. Теперь стало понятно, откуда они здесь взялись. Мысленно обругав себя за неосторожность, я пытался прикинуть, как добраться до знакомой дороги. — Чим, — тихо, почти не разжимая губ, произнес Чонгук, — когда скажу, беги. — Блять, а вы там в своей компашке все такие? — брезгливо спросил долговязый. — Или девки просто не дают таким уродам? Мы молчали, напряженно ожидая нападения. Все пятеро чесали кулаки, лениво разминали руки и зловеще скалились. — Черт! А мы о них руки марали, — сплюнул Джэхван. Чонгук резко дернул меня за рукав и толкнул в сторону. — Беги! — заорал он. Я вздрогнул и побежал в указанном направлении, прикладывая все свои силы. Позади слышались топот ног и угрожающие крики. Я обеспокоенно оглянулся и, увидев, что Чонгук бежит прямо за мной, облегченно выдохнул. Мы неслись по незнакомым улицам. Я понимал, что шансов спастись мало. Это не наша привычная территория, в отличие от своих преследователей мы не знали, куда ведут все эти закоулки. Но инстинкт работал вперед разума, а потому, когда после очередного поворота мы уткнулись в тупик, я в отчаянии саданул кулаком по стене. Мы попали в тупик. Я задрал голову в поисках хоть какой-то лазейки и, не найдя ее, застонал. Чонгук тяжело дышал рядом, со злости пнул стену, и обернулся на проход, через который мы сюда вбежали. Оттуда уже доносились голоса. Поняв, что путь к отступлению перекрыт, Чонгук принялся шарить по карманам. Выудив мобильник, дрожащими пальцами он набрал номер местной полиции. Нажать на звонок ему не дали появившиеся из-за поворота футболисты. Они шли не спеша, поняв, что жертвы загнаны в угол. От их плотоядного оскала я ощутил животный ужас — легко нас не отпустят, особенно после увиденного. Я сделал шаг вперед и выставил перед собой кулак, а Джэхван достал из кармана что-то металлическое и надел на пальцы. Его лицо искривила усмешка, обнажая щербатый рот. Возможно, недостающие зубы были трофеями Тэхёна из той потасовки зимой. Теперь я понял, что живыми нам не уйти. Семь фигур замерли на мгновение перед дракой, ожидая первого выпада. Я дрожал и лихорадочно соображал, что же надо предпринять. Из головы словно вылетели все лишние мысли, когда из окна высунулась голова и пригрозила вызвать полицию. Перед тем, как смыться, кто-то успел кинуть в нас что-то весомое — вероятно, камень. Ощутив позднюю боль, а за ней и головокружение, я привалился к стене. Мгновение меня штормило из стороны в сторону. Открыв глаза, я увидел обеспокоенное лицо Чонгука, склонившегося надо мной. — Эй! Чим! Не закрывай глаза! — его голос звучал, как сквозь вату. Что? Я не понимал, почему это мне нельзя этого сделать. Ведь очень хочется. Особенно после всего, что я узнал. С легким выдохом я опустил веки, и щеку тут же обжег удар. — Эй… — вяло возмутился я. Язык стал неподъемным и тяжело ворочался во рту. — Не отключайся! Я постарался открыть глаза шире, и уже хотел было сказать, что все, что он мне говорил — правда, но язык вдруг онемел и прирос к нёбу. Попытавшись приподняться, я ощутил странную пульсацию в голове. Осторожно дотронувшись до саднящего участка черепа, я отстранённо подумал, что пальцы стали липкими и скользкими, и провалился в забытье. Боль заглушилась и наступил покой.

3

Когда перед глазами перестали маячить вспышки света, а мир, прекратив двоиться, сложился в мозаику, я обнаружил, что на дворе стояла глубокая ночь. Очнулся я на перекрёстке — к безымянной улице к этому времени уже подъезжал знакомый автобус. — Ты как, нормально? — беспокоился Чонгук. В его радужках отражался свет фонарей. Несколько белых светящихся точек как лампочки сияли в чёрных бездонных глазах, которые смотрели так испуганно и доброжелательно, что я явственно ощутил, как по груди разлилось тепло. Но тепло это было совсем другое. Не такое, какое я ощущал рядом с Тэхёном. Не дождавшись ответа, друг легонько коснулся моего локтя. Я заторможенно кивнул и отстранился от него. Убедившись, что я действительно в порядке, Чонгук попытался улыбнуться. Внутренности скрутило в тугой узел вины, и я отвел глаза. Доковыляв до остановки, я с облегчённым выдохом рухнул на лавочку. Минут десять мы сидели в полном молчании плечом к плечу. Я смотрел вперёд и извёлся изображать из себя заинтересованного дорожной панорамой человека. Улицы, указатели, светофоры, витрины придорожных кафе — всё было мне глубоко безразлично. Я находился в странном оцепенении и, сами понимаете, думать ни о чём другом, кроме недавнего происшествия, просто не мог. Я глядел на далёкое и перекошенное отражение в стекле и не узнавал в дрожащей точке себя. Издалека показались очертания моего автобуса. Он был еще далеко, но я знал, что преодоление этого небольшого расстояния займёт лишь несколько минут. От осознания того, что пора прощаться в такой неловкой атмосфере недосказанности, в груди неприятно заныло, и я, с трудом натянув улыбку, кивнул в сторону: — Автобус едет. — Ага. — Хорошо, — неразборчиво пробормотал я, поджав губы в подобии улыбки. — Спасибо за помощь. Пока. — Пока… Я отвернулся и посмотрел на приближающийся транспорт, внутри меня будто что-то ломалось. Словно в ответ на изменения в моём состоянии, за спиной прозвучало хриплое: — Чим? Услышав свое имя, я затормозил у самого края бордюра. Плечи мои напряглись, и я нерешительно обернулся, вопросительно взглянув на бывшего друга. — Я просто подумал… — начал Чонгук, и его голос предательски сорвался, из-за чего парень неловко кашлянул. — Я подумал, что нам, быть может, стоит… Поговорить. О том, что… — он замолчал, и, набрав в грудь воздуха, выдохнул. — О том, что произошло сегодня и в библиотеке. Я вздрогнул, как от удара. Закусив губу, я вдруг часто заморгал, нервно заламывая пальцы — стоя в паре метров от лавочки под навесом, я чувствовал себя выброшенной на сушу рыбой. Словно я вдруг разучился дышать. Сердце с такой силой забилось о грудную клетку, что, казалось, оно вот-вот сломает ребра, а горло сковало спазмом — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кровь запульсировала в висках и отдавалась шумом в ушах, и я был почти уверен, что еще немного, и ноги просто задрожат от страха. — Я… — не очень уверенно начал я, но подумав, что врать в этот раз нет смысла, как можно спокойнее ответил, — я не знаю. Я уже ничего не понимаю. Я… Думаю, лучше будет, если мы… Если мы сделаем вид, что ничего не было. Лицо Чонгука вдруг посерело и неестественно ожесточилось. — Давай просто забудем об этом, хорошо? — торопливо выпалил я, не ожидая, что собственный голос прозвучит так холодно. Чонгук смерил меня долгим взглядом, кивнул и отвернулся. Автобус звучно брюзжал уже где-то совсем поблизости. — Знаешь, что? — сказал он вдруг, по-прежнему стоя ко мне спиной. — Я жалею. — Что? — почти шепотом спросил я. — Жалею, что уехал в Сеул. Нужно было остаться. Нужно было хоть раз в жизни набраться смелости, настоять на своём и сделать, как хочу сам. — О чём ты? Ты же учишься в одной из лучших школ страны, числишься капитаном в одной из крутейших команд. Разве это не то, о чём ты мечтал? — Думаешь, я об этом мечтал? — голос Чонгука сквозил разочарованием. Я ничего не понимал. Но вот подъехал автобус, и я, беспомощно посмотрев на сгорбленную спину Чонгука, быстро проковылял в салон и, устроившись у окна, достал из рюкзака телефон и вставил в уши наушники. Прислонив голову к окну, я отрешённо следил за проплывающими мимо домами и улицами. Я не стал оборачиваться, чтобы не видеть расстроенного друга. Думаю и ему, и мне нужно все обдумать наедине с самим собой. Неопрятные серые дома, стены, исписанные инициалами и непристойностями, серый асфальт и редкая трава на лужайках проносились мимо и не задерживались в мыслях надолго. Голова была забита одним. Чонгуком, его чертовыми словами и поведением. Когда автобус спустя какое-то время подъехал к остановке и его двери со скрипом отворились, я присоединился к вытекшей оттуда толпе. Заметив очертания своего дома, я тут же поспешил отделиться от общей массы. Едва добравшись до двери и кое-как скинув ботинки в тёмном коридоре, первым делом я поплёлся в ванную. Обивая стены плечами и цепляясь за дверные проёмы, я щёлкнул включателем света, вломился в помещение и запер за собой дверь. В окружении четырёх бледно-голубых кафельных стен, в привычной и знакомой ванной комнате, куда не мог войти посторонний, я надеялся почувствовать себя лучше. Я остался наедине с самим собой, в своём маленьком домике, защищённом от посторонних мирке, куда не могли пробраться ни Чонгук, ни Хосок, ни кто-либо другой, но сердце как сумасшедшее продолжало скакать под рёбрами, и я чувствовал себя ещё более уязвимым, чем там, за пределами дома в окружении своих друзей. Дрожащими руками сняв с себя одежду и бросив её на кафельный пол, я залез под теплый душ. Сжавшись, я встал под распылитель и сделал воду погорячее. Я дрожал не только внутренне, но и всеми поджилками, то ли от страха, то ли от холода. Вода ударялась о макушку, скатывалась на плечи и разбрызгивалась по кабине, пока я горбился и пытался сжаться в один маленький незаметный комок. Стискивая веки, я силился избавиться от улыбчивого лица Хосока, что так и стояло у меня перед глазами всю дорогу до дома и ощущение прикосновений Чонгука. По спине до сих пор бегали мурашки. Как я докатился до такой жизни? Задаваясь бесчисленными вопросами «почему?» и не находя на них ответов, я чувствовал себя совершенно разбитым, одиноким и преданным. Мне казалось, что весь мир там, снаружи, как будто решил испытать меня на прочность. Люди, события, жизнь, — всё словно замерло в ожидании, когда же, наконец, я согну колени и сдамся. Я тёр лицо влажными ладонями, уговаривая себя собраться, заставляя взять себя в руки. Но, к сожалению, получалось плохо — только начавшее восстанавливаться настроение было серьезно подпорчено образами сегодняшнего вечера. Все было как в тумане и в то же время болезненно четко. Впервые мне хотелось просто забыть все — своё прошлое, настоящее и чёртово грядущее. Я много вздыхал, а потом плакал. Бессильно ловя равновесие на дрожащих ногах, снедаемый обидой и отвращением к Хосоку и самому себе, я размазывал ладонью свои чувства по кафельной стене, и плакал так горько, что, наверное, меня слышали даже соседи. Все оказалось ошибкой. Ошибки — они такие. Преследуют долго. Даже больше — они не отпускают всю жизнь. Единожды напортачив, обрекаешь себя на вечные воспоминания и мучаешься, сгораешь от одиночества, боишься смотреть в глаза людям — словно бы все они, каждый, знают о том, что ты жертва и считают, что ты жалок. Не стоило заводить дружбу с Тэхёном и Чонгуком. Не стоило привязываться. Тогда не было бы всего этого. Грусти, боли и жгучего чувства предательства. Не было бы Хосока. Не было бы этих чёртовых недопониманий. И этот поцелуй! И те слова о жалости! Как будто всё было недостаточно запутанным! Нервы все натягивались и натягивались, дрожа на пределе возможностей, и тяжело было не сорваться на крик. И вся эта ситуация не отпускала меня ни на секунду, накатывая новыми и новыми картинами с разных ракурсов и углов. Я не мог понять, почему. И не хотел понимать. Еще долго я не мог заснуть — ворочался в кровати и прерывисто дышал. Даже после горячего душа чувствовал себя уставшим и разбитым. Ничего абсолютно не хотелось. Голова неприятно ныла, странный привкус то ли горечи, то ли крови не давал сосредоточиться, а глаза слегка щипало от желания закрыться. Да и вообще во всем теле была непривычная тяжесть: ныли суставы. Кости, казалось, готовы были вот-вот треснуть все разом. Родителей не было дома, и сейчас, находясь в комнате в абсолютной, почти удушливой тишине, я вдруг почувствовал, что впервые за всю сознательную жизнь мне захотелось взять и не проснуться. Потому что — перебор: и Хосок, который не должен был так поступать, и Чонгук, к которому сердце питало нежное чувство привязанности. Усугублялось всё отъездом Тэхёна. И ведь не в другой город, а в далекую страну. От всего этого было тошно. Тошно настолько, что я просто закрыл глаза и сжался в комок, надеясь, что смогу заснуть и не проснуться. Утро следующего дня ворвалось с отвратительным звуком входящего смс-сообщения. Открыв глаза и уставившись в стену, оклеенную пожелтевшими старыми обоями, я нехотя вернулся к реальности. Густой солнечный свет падал на матрас, осветляя выпуклые складки на одеяле и бегая зайчиками по полу и плинтусу. Через открытую форточку доносились звуки улицы: щебетание птиц, разговоры людей, цокот каблуков и шорох шин проезжавших мимо автомобилей. Я чувствовал себя тягавшим всю ночь груз. После вчерашнего реальность казалась беспощадной. Там, за окном, она как будто ждала, когда я, бледный и жалкий, появлюсь под её палящими солнечными лучами, и тогда она безжалостно сожжёт всего меня дотла. Мне было холодно и абсолютно безразлично на сообщение, которым подмигивал лежащий рядом телефон. Натянув на голову одеяло, я подтянул к груди коленки. Так стало значительно теплее и безопасней, и я снова уснул. Проснулся я в половине второго дня. Поглядев на часы на дисплее телефона, я нехотя вспомнил про смс. Сонно моргая и лениво возя пальцем по сенсорному дисплею, я открыл четыре сообщения с неприятного для восприятия номера и несколько раз перечитал его, прежде чем до меня дошёл смысл. «Ты ведь не брал ничего из кармана моей куртки?». «Чимин…». «Чимин, пожалуйста, ответь…» «Если ты прочёл лист бумаги, знай…». «Я, правда, не хотел…». Несмотря на то, что я как овощ два дня провёл дома, большинство времени которых прошли на кровати, все же я нашел в себе силы, борясь с головной болью и навязчивыми мыслями, подняться. Выглядел я неважно, и узкое зеркало на дверце шкафа без прикрас отражало помятую физиономию с тёмными кругами под глазами. Я был опухшим и слабым. Пожарив себе яичницу, я сел за стол, не забыв налить в керамический стакан кофе. Горькое пойло должно было привести меня в чувства. Отложив пустой стакан в раковину, я наткнулся на жёлтый квадрат бумаги на дверце холодильника. Быстро пробежавшись по аккуратному почерку Соры с просьбой прикупить хлеба и парочку кисломолочных продуктов, я встрепенулся. На часах стоял полдень. Солнечные лучи стучались в окна и прямоугольными пятнами растягивались по полу. Завязав шнурки и проверив карманы на наличие денег, я толкнул дверь и вывалился наружу. Было тепло. А ещё просто до безумия хотелось дышать полной грудью, и я с наслаждением втягивал в лёгкие воздух, постепенно наполняясь энергией. Еще издалека я увидел, что перед соседским домом стоит тот самый чёрный киа, который я видел на вечеринке у заброшенного дома. Заметив движение в окне, я уже знал, что это означает. Этим летом мы могли получить водительские права, чем Дживон тут же воспользовался, сдав тест на вождение, и теперь при любой возможности садился за руль отцовского внедорожника. Обычно это заканчивалось каким-нибудь нелепым дорожным приключением. Например, как-то раз они с Ханбином поехали в соседний город на ночную вечеринку, и у них сел аккумулятор. Они проторчали на дороге несколько часов, пока какой-то сердобольный мужичок не сжалился над ними и не дал «прикурить», как он выразился, от своей машины. В другой раз Дживон умудрился врезаться в светофор. Как там уладил дело его отец, я не знал, но потом он неделю был под домашним арестом. Еще был случай, когда они с Ханбином решили покататься по безлюдной местности и застряли на каком-то поле, которое оказалось пастбищем. Их окружили коровы, которые почему-то не реагировали ни на гудки, ни на ор ребят. Им пришлось проторчать в машине до самого вечера, пока не пришли пастухи и не увели своих крупнорогатых подопечных. В общем, автомобили не казались лично мне надежным средством передвижения. И поэтому я немного напрягся, поскольку знал, что за водительским сидением сидел, скорее всего, Чонгук, да и приключения на сегодняшний день в мои планы не входили. Но Чонгук, со стуком захлопнувший дверь, явно был иного мнения. Он встал, прислонившись к капоту, и поманил меня рукой. Заметив мой полный недовольства взгляд, он оттолкнулся ногой от колеса и, развернувшись всем корпусом, потопал в мою сторону. Я отвернулся и пошёл к супермаркету, засунув руки в карманы, и разглядывал блестящие на солнце носочки своих кед. О своём непоколебимом настрое Гук оповестил задолго до того, как успел догнать меня. Крикнув в спину: «эй, ты от меня не отделаешься!», он вырулил из-за моей спины и, подобно первокласснику с большим портфелем, под звон монеток и прочего содержимого маленьких карманов ранца, выпрыгнул вперёд. Продуктовый магазин располагался не так уж и далеко, но казалось, что мы шли целую вечность. Остановившись у входа в магазин, я устало смахнул пот со лба — стояла невыносимая жара. Пройдя сквозь стеклянные двери, мы под бубнёж Чонгука вошли в сверкающий и прохладный мир, буквально светящийся от увлажненных фруктов и начисто вытертых полов. Выхватив из ровного строя корзину для продуктов, мы пошли вдоль прямых рядов бок о бок, таращась по сторонам на красоту, которая отражалась на кафельном полу. — Что ты собираешься купить? — поинтересовался Чонгук. — Мама дала парочку указаний. Все только по списку, — пожал плечами я. Так мы и прошлись по рядам в поисках нужных продуктов. На время я даже забыл, что между нами оставалось недопонимание, которое мы до сих пор не могли решить. На время я забыл о фестивале. И о Хосоке. Казалось, я вернулся в прошлое, где я и Чонгук по-прежнему были лучшими друзьями. Но подходя к кассе, я начинал вспоминать, что все гораздо сложнее. Остановившись позади скучающей женщины, я рассматривал стенд с журналами и сладостями, пока мы ждали своей очереди. Чонгук взял шоколадку в золотой обертке, вращая ее между пальцами. Ему, вероятно, приглянулось, что она сверкала в свете ярких огней жужжащих ламп. — Чим? — Чего? — отозвался я, не отрываясь от страниц архитектурного журнала. — Давай возьмём это? — Нет, — покачал я головой, пока пытался перевернуть страничку. — Но ты даже не посмотрел, что это. Я вздохнул, но не ответил. — Придётся своровать, и если нас поймают, скажу, что это ты меня на это подвёл, — бросил он, по-детски выпячивая нижнюю губу и хмурясь. Легкие неприятно стиснуло, картины прошлого затопили глаза, а за ним и грудь. В животе зазудело. — Если хочешь попасть в тюрьму, то дерзай, — сказал я как можно безразличным тоном. — Не страшно, я уже там был, — парировал он. — Шутишь? — я, наконец, отложил журнал и неверяще посмотрел на друга, но тот с серьёзным лицом раскинул в стороны руки, мол «нет, я не шучу». — Что? — Что? Пустяки. Совершил одну глупость. Мне просто не повезло, — отвёл он глаза, но спустя театрально выдержанную паузу, всё-таки улыбнулся. — Попал на клетку «сесть в тюрьму» в монополии. Некоторое время мы стояли с каменными лицами и смотрели друг на друга, не моргая. Чонгук сдался первым, он засмеялся со словами «вот такое вот у меня криминальное прошлое» и пошел вперед, поставив корзину на конвейер. Я шумно выдохнул, задержавший до этого дыхание, и облегчённо фыркнул. С губ сорвались нелепые смешки. Сощурившись, я толкнул его в спину. — Не смешно. — Но я слышал, как ты только что смеялся. — Это был смех боли от несмешной шутки, — скривился я и согнулся под давлением чужой руки, вдруг обхватившей меня в отместку вокруг шеи в удушливый захват. И я невольно снова засмеялся, пытаясь отразить это нападение. — Ладно. Можешь купить свою тупую шоколадку. Расплатившись на кассе, на обратном пути я быстро пересчитал наличные и аккуратно убрал сдачу в кошелек. Подняв глаза, я столкнулся с чёрными безднами напротив — Чонгук секундой позже улыбнулся, и я ответил ему тем же. Как бы я хотел, чтобы все оставалось вот так. Словно ничего и не было. Словно мы были лучшими друзьями, а не бесформенной субстанцией чего-то неопределённого. За расходящимися как по волшебству дверьми нас встретила жара. На небе не было ни одного облачка — низко висело солнце, большое, круглое, ослепляющее своими безжалостными лучами, и страшная духота сжимала легкие в тиски. В сопровождении Чонгука я дошёл до своего дома. Мысли о прошлом по-прежнему тревожили память. Я то и дело запинался о звуки, неспособный облечь их в слова, и промолчал весь путь, так и не решившись спросить о недавних словах. Оставив покупку дома, я вышел обратно во двор. Чонгук стоял у своей машины и ждал моего появления. — Пойдём, есть кое-какое дело, — туманно сказал он и бросил, — запрыгивай, — открывая пассажирскую дверь. — Куда едем? — спросил я, но садиться не торопился. Колеблясь возле тротуара, я почувствовал, что меня кто-то тянет за штанину. Опустив взгляд, я увидел годовалого мальчика. Малыш улыбнулся и снова затеребил потёртые на коленках джинсы. Некоторое время я оторопело смотрел на ребенка, а тот резко потянул руки вверх и нетерпеливо затопал. Повинуясь инстинкту, я подхватил его на руки: — Какой ты легкий. Эй, смотри! Захлопнув багажник, Чонгук обернулся и удивленно на меня уставился. Малыш засмеялся, и от души похлопал меня по лицу пухлыми ладонями. — Эй, — возмутился в шутку я и погрозил пальцем. Мальчуган тут же схватил палец и попытался его укусить. Захохотав, я еле спас свою конечность и с укором посмотрел на шалуна. — Где ты его откопал?! — проворчал Чонгук, но уголок рта дернулся вверх. Он повертел головой из стороны в сторону. — Чей он? Вокруг не было ни души. Бывший друг подошёл ближе и хмуро посмотрел ребенку в глаза: — Где твои родители? Пролепетав что-то бессвязное, мальчишка отозвался на вопрос радостным хмыканьем. Несколько минут мы стояли с чужим ребенком, не зная, как нам поступить, когда неожиданно из-за угла выбежала молодая женщина с полубезумным взглядом. — Кёнсу! Боже мой! Мой малыш! Она выхватила ребёнка из моих рук и прижала к груди так сильно, что ребенок недовольно запротестовал. — Спасибо… — затараторила она. — Не успела отвернуться, а его уже нет. Не знаю, как такое вообще могло случиться. Как только женщина перестала нас благодарить, и, наконец, направилась по своим делам, зазвонил телефон. Я полез в карман джинс за смартфоном и собирался скинуть звонок, но тут что-то внутри меня запротестовало и я ответил. Ханбин говорил сбивчиво и постоянно делал паузы, сопровождаемые судорожными вдохами. Я слушал его внимательно, и с каждым предложением складка между бровями становилась все глубже. — Кто это? — спросил Чонгук с таким выражением лица, словно почувствовал неясный толчок страха в животе. — Это Хосок? — спросил он одними губами в тот самый момент, когда голос Ханбина произносил это имя вслух. Это имя отпечаталось на коже ледяным дуновением ветра, застыло на кончике языка раскатами грома и бурей, а ещё почему-то горьким привкусом желчи с бонусными нотами презрения. Мне он был откровенно противен. И привкус. И сам Хосок. Спустя недолгую паузу и вопрошающее «ты меня слышишь?» в трубке, я хмыкнул, а затем нервно улыбнулся тому, что говорил тихий голос в телефоне. Нахмурившись, я выдохнул в трубку, давая понять, что принял все слова друга к сведению. Когда прозвучали последние слова, сменившиеся быстрыми гудками, улыбка медленно сползла с моего лица, я ощутил, что медленно теряю связь с действительностью. — Что-то случилось? — тихий вопрос Чонгука вытащил меня в реальность из водоворота грохочущих в мозгу мыслей. Встревоженно глядя на меня, он коснулся локтя дружеским успокаивающим жестом. — Кто это был, Чимин? — Хм-м? — я приподнял брови и посмотрел сквозь него невидящим взглядом. — Кто это звонил? — Ханбин, — опустив руку, сжимающую телефон, я крепко стиснул пластиковый корпус. — Что он хотел? Я потер лицо ладонями, чувствуя, как в груди нарастает паника. Я выждал секунду, чтобы перевести вдруг сорвавшееся дыхание, и сказал: — Хосок пропал. Его нет уже третий день. Все вещи на своих местах. *** В случившееся трудно было поверить. Каждый день в мире без вести пропадают тысячи, а то и десятки тысяч человек. Что это такое для оставшихся миллиардов? Пыль, мелочь, что-то настолько далекое, что и думать об этом не стоит. И независимо от их поступков, у пропавших ведь есть друзья. Семья. Любимые люди. И они тоже переживают. Ищут. Ждут. Но сколько из исчезнувших находятся и возвращаются? Никто из нас и подумать не мог, что подобное случится с кем-то из близкого нам окружения. Только недавно я думал о том, чтобы Хосок получил по заслугам за своё предательство. А теперь его действительно постигла неудача. Содрогнувшись, я поспешно одернул себя от подобных мыслей: Хосок, несомненно, поступил ужасно, но никто не заслуживает подобного отношения. — Разделимся, но держимся парами. Я и Ханбин возьмём заброшенный дом, Тэхён и Чимин — осмотрят школу, Чонгук и Чжунэ отправятся к его району, обыскать местность. Низкий, с хрипотцой, голос Дживона заставил меня вздрогнуть и отвлечься от мрачных мыслей. С этим планом, озвучиваемом по второму кругу, я был полностью согласен: не видел смысла откладывать поиски непутевого друга. — Стоп, а мнения других учитываются? Может, я хочу пойти с Чимином? — Нет, Чонгук, не учитываются. Сейчас не время выяснять отношения. Тот отозвался раздражённым фырком. Переспорить Ханбина было едва ли возможно. От мысли, что я буду наедине с Тэхёном в пустой школе тёмной ночью, меня слегка передёрнуло. Я огляделся по сторонам. Даже на хорошо освещенной парковке на нейтральной территории перед библиотекой, казалось, было темно. Ночь незаметно опустилась на город, накрывая беспросветным покрывалом мрака: небо было плотно затянуто облаками, так что ни свет луны, ни тем более звезд, не проникал. Напряжение висело в воздухе, почти осязаемое: и то ли это собиралась гроза, то ли действительно столь сильным оказалось беспокойство — и за Хосока, и за себя. С заходом солнца все стало выглядеть иначе, и надежда, почему-то, сменилась дурным предчувствием. Конечно, это просто было волнение, но сам факт такого резкого падения настроения давил на нервы. Чонгук что-то недовольно бурчал и кидал в мою сторону красноречивые взгляды, просящие встать на его защиту. Но я трусливо отвёл взгляд и промолчал. Вскоре возмущёния Чонгука стихли, его насильно оттащили к воротам, и ночь проглотила их фигуры. Как только на парковке остались только я и копошащийся в рюкзаке Тэхён, я не выдержал и покосился на него в ожидании распоряжений. Сам я мало понимал, что, как и к чему. — Школа — место относительно безопасное, — хмыкнул Тэхён, избегая смотреть мне в глаза. — Думаю, нам не о чем беспокоиться. Я кивнул и последовал за ним. Через каких-то пятнадцать минут мы взбирались по пожарной лестнице в поисках открытого окна. Открытым оказалось окно мужского туалета западного крыла, но добраться до неё оказалось не так просто, как я рассчитывал. Во-первых, территория была окружена камерами. На посту в будке сидел сурового вида охранник, который таращился на горящий экран своего смартфона. Ближайщие к земле окна закрывали жалюзи, и мы с Тэхёном тут же отмели вариант с первым этажом. Сбоку к зданию прилегала чёрная металлическая лестница с пожарными балконами. Вслед за Тэхёном я поднялся по ней до третьего этажа, где я с трудом забрался на подоконник, чувствуя, как Тэ помогает мне руками. Спустя минуту он повторил мои действия, шумно ввалившись в туалет и едва не упав. Я задержал дыхание и, вспомнив, что в школе никого нет, расслабленно выдохнул: — Нам повезло с этим окном, — прошептал я. — Оно всегда открыто, — Тэхён развернулся в мою сторону; яркий луч его фонаря запрыгал по земле, разгоняя в стороны лежавшую на полу густую тень. — К тому же, ваш охранник только у входа дежурит, о существовании возможности проникновения через окно он даже не подозревает. — Откуда ты знаешь? — Довелось однажды побывать здесь ночью, — пожал плечами Тэхён. — И зачем же тебе понадобилось проникать в чужую школу ночью? — с удивлением спросил я, и с каждым словом чувствовал себя странно — словно возвращался в прошлое. — Чтобы ты, Пак Чимин, не боялся сделать это сейчас, — прохрипел он и, поймав мой сощуренный от недоверия взгляд, добавил: — Мы с Хосоком пару раз ходили на крышу. Поэтому я и предложил Ханбину обыскать школу ночью. Толкнув дверь, мы вышли в коридор и шли бок о бок, внимательно глядя под ноги в поисках хоть каких-то признаков, что раньше здесь мог пройти Хосок. Спустя какое-то время спереди показалась тень. Окрыленный страшной догадкой, я вцепился в толстовку Тэхёна смертельной хваткой и удержал его, собиравшегося уже подняться по лестнице к последнему этажу, где мне и показалось неясное движение. На его вопрошающий взгляд и вздёрнутые брови я приложил палец к губам, спешно обыскивая окружавший нас пятачок свободного пространства на предмет каких-нибудь достаточно боеспособных вещей. А вдруг это не Хосок? Осознав, что веду себя, как испуганный ребёнок, я отпустил толстовку, но Тэхён поймал меня за рукав и успокаивающе сжал. Сердце пропустило удар. Стало невыносимо больно в груди. Я едва мог смотреть на него, так мучительно разрывало грудь. Ведь во всей этой истории не было его вины, а я что? Так и не нашёл в себе силы поговорить. Стоял перед ним, опустив глаза, мялся и боялся, что даже на мгновение ушел в себя, не заметив, как открывшаяся позади дверь выпустила воздух в коридор. Я такой трус! А Тэхён, как и прежде, был заботлив. Все это время он старался держаться ближе и, на случай неожиданностей, шел чуть впереди и держал наготове баллончик с перцем. — Тэ, — тихо позвал его я. Он вздрогнул. Его лицо было мрачным. Из-за плохого освещения кожа казалась серой, светящейся, словно он был не живым человеком, а призраком. Почудилось, что, стоя по разные стороны перил, мы с ним как будто существовали в разных мирах. Под ребрами стиснуло, в груди кольнуло. По коже пробежал озноб. Я не знал, что говорить. Как говорить. Язык онемел и стал неподъемно тяжелым. Потерявшись в сумбуре собственных ощущений, я часто заморгал. Я сделал шаг, и еще, пока не оказался вплотную к замершему изваянием Тэхёну. Я обнял его за талию и уткнулся носом в грудь. — Прости меня, — пробубнил я в ткань. Тэхён секунду помедлил и вскоре тут же обвил руками мои плечи. Его толстовка была чуточку влажной. Она пахла чем-то волшебным. Чем-то индивидуальным, особенным, родным. Чем-то, что не способен заменить ни один парфюм в мире. Я помнил этот запах с самого детства. Помнил всем своим существом, поэтому сейчас, вбирая его полной грудью, как будто переносился сквозь время и пространство во времена, когда Тэхён все своё время проводил со мной. Когда он целиком и полностью принадлежал только мне. Я вспомнил, как, сидя на багажнике его велосипеда, прижимался к спине грудью, как мы в шутку валялись в снегу, как лежали рядом на одной кровати, когда ипподром закрывался, и как стояли под дождём у крыльца моего дома. — Я так скучал по тебе! — Я тоже, — облегчённо выдохнул Тэ мне на макушку. В кармане завибрировал телефон. Зажмурившись, я прильнул ближе к Тэхёну. Боже, как же я не хотел его отпускать. Вероятно, я так сильно сдавил ему рёбра, что он закряхтел: «ответь». Я подобрался и отрицательно повозил носом по его широкой груди, не желая отпускать его. В груди вибрировал страх, что я снова могу потерять его. Я не хотел ничего — ни говорить, ни двигаться — только стоять рядом с ним, в темноте беззвёздной ночи. Просто стоять рядом, чтобы никто не искажал факты и не указывал мне что делать и что чувствовать. — Вдруг что-то важное, — сказал Тэхён, напомнив о звонке. Я бессильно выдохнул и поднёс к уху трубку. — Чимин, — приглушённый голос Хосока тонул в шуме машин. — Прости, что звоню только сейчас. Ты не занят? Я хочу поговорить.

4

Хосок продиктовал адрес, куда мы с Тэхёном явились лишь спустя двадцать шесть минут скитаний. Весь этот путь я не решался с ним заговорить. Я знал, что мы так или иначе столкнемся с горькой правдой, которая ранит если не всех, то большинство из нас — вот почему я молчал. Ни к чему было торопить события. Мы шли по главной улице, Тэхён что-то говорил по поводу школы и бесполезного охранника, я делал вид, что мне интересно, но на самом деле просто наслаждался ощущениями, когда рука Тэхёна случайно задевала мою при ходьбе. Сердце то и дело подпрыгивало и болезненно сжималось в груди. — Думаю, нам надо замутить что-то в духе дружеских посиделок, — серьезно сказал Тэхён, как-то неуверенно поправляя обросшие волосы. — Ты ведь собираешься уезжать в Сеул на следующей неделе? Поступаешь в Архитектурный? — Ага, — совсем безрадостно откликнулся я. Признаться, я был донельзя удивлен тем энтузиазмом, с которым Тэхён пытался поддержать обреченный на провал разговор, пытаясь воссоздать непринуждённость из пепла. Честно говоря, для меня Тэхён всегда оставался тем самым мальчишкой, который всегда был на голову выше остальных. И все эти происшествия, повлекшие за собой недопонимание и гнев, тянувшиеся долгие шесть лет, лишь снова убедили меня в том, что я был прав. Тэхён всегда был выше на целую чертову голову. И тогда, когда простил меня, оправдав моё молчание кончиной дедушки. И сейчас. От этого мне стало хуже, чем когда я впервые узнал правду. — Собраться всем составом на пляже было бы неплохо, — продолжил он, не заметив моего судорожного выдоха. — Ага, — сухо повторил я, отметив про себя, насколько тёмными кажутся карие глаза друга. В легких неприятно саднило. Живот крутило от страха перед встречей с Хосоком и от ожидания неизбежного. Повисла долгая пауза. Казалось, нам обоим не хватало смелости перейти к более значимым темам, и тонкий голосок в моей голове, подозрительно похожий на голос подсознания, упорно не желал заткнуться и продолжал нудно бубнить о том, что этот разговор ничего не решит. Хосок расскажет правду, но что это изменит? В конце концов, Тэхён уезжал. Его ждало яркое будущее: новая жизнь в стране восходящего солнца, огромные возможности в сфере медицины, карьерный рост, и вряд ли там было место для меня. Рано или поздно время и расстояние возьмут своё и мы, скорее всего, отдалимся вновь. Дойдя до придорожного круглосуточного кафе, мы остановились. Сквозь прозрачную дверь с кривой вывеской «открыто» проглядывался одинокий силуэт, занимавший дальний столик у стены. И только сейчас я осознал, насколько сильно хотел избежать этого разговора и одновременно желал, чтобы встреча произошла. Противоречие отзывалось головной болью и пульсацией в висках. Отогнав саднящее чувство в груди и проглотив комок в горле, я двинулся вперёд, но вдруг дверь перегородила чья-то широкая спина, возникшая, будто из ниоткуда, и толкнула дверь с характерным звоном колокольчика. Это был Чонгук. Замерев на пороге, он обернулся и вопросительно уставился на нас: — Ну, вы идёте или как? Тэхён поначалу удивился, но, тут же сообразив, кивнул и прошёл следом за ним. Я же не мог сдвинуться. Продолжал торчать в пяти метрах от входа и пялиться на ждущих меня в дверях Чонгука и Тэхёна. Вобрав побольше воздуха, и помявшись секунду другую, я всё же последовал их примеру. Очевидно, Хосок позвонил и Чонгуку. Конечно, в конце концов, это касалось и его тоже — стараниями Хосока, он тоже оказался вовлечён в эту ситуацию и оказался жертвой. Закусочная представляла собой причудливое местечко, большинство металлических столиков пустовали под люминесцентными лампами, не так уж много людей голодали в такую ночь. Мы втроем уселись за один столик, Хосок по одну сторону, а мы по другую. Сгустившееся напряжение было столь явным, что, казалось, его можно пощупать. Во рту было мерзко и сухо, в глотке зудело из-за отсутствия жидкости и частых глотков воздуха. Я буквально был весь на иголках. Лицо Хосока стало бледным и осунувшимся, словно он не спал двое суток, под глазами висели тёмные мешки. Тэхён что-то говорил — медленно и наставительно, отчитывал за внезапное исчезновение, Чонгук молчал и буравил первого подозрительным взглядом, а я сидел, опустив глаза, и все метался внутри себя. — Подожди, Тэхён, — встрял Чонгук в чужую речь, одарив друга раздражённым взглядом, — дай ему сказать. Я хочу знать, зачем он нас собрал. Я вздрогнул. Вот мы и подошли к самому важному. Чонгук был неестественно серьезен, словно знал, во что выльется эта исповедь, если я правильно понимал намерения Хосока. Вспомнив тот лист бумаги, я вдруг ощутил укол злости. Я ненавидел поднимающуюся изнутри горькую обиду и ядовитые слова, крутящиеся на кончике языка. Внешне я мог казаться невозмутимым, но глубоко внутри меня назревала настоящая буря. — Я… Хосок запнулся и задрожал. Он опустил глаза. В сердце неприятно защемило. Я вдруг осознал, что, несмотря на все эти отравляющие эмоции, злость и обиду, я всё еще любил Хосока и считал другом. Возможно, я допустил ошибку, позволив ему занять столько места в своей душе. Казалось бы, я должен бы испытывать к подобному человеку — испортившему мне отношения с Тэхёном и Чонгуком — отвращение. А вместо этого внутри болезненно колыхалась жалость и самую малость — понимание. Но я насильно запихал эти ощущения обратно — слишком сильна была клокотавшая внутри ярость, и я, честно говоря, даже не знал, направлена ли она на Хосока лично, или на себя самого, за острое желание тут же простить. — Продолжай, — поторопил его Чонгук, окинув внимательным взглядом, и провел рукой по волосам, стараясь подавить нараставшую злость. По правде говоря, за его реакцией стояло нечто большее, чем несдержанность. Это было заметно по его глазам. — Бога ради, Хо! — Хосок? — это был Тэхён. Тот поднял голову и впился в меня виноватым взглядом, и меня это уязвило сильнее, чем я ожидал. Крошечная неуверенная часть моей души отчаянно желала потребовать скорейшей правды и расплаты, но другая часть хотела обратного. В конце концов, Хосок тоже был человеком. Он любил и поступил так, подчинившись своим простейшим инстинктам и желаниям, пусть это и было неправильно. Тем временем друг уже не смотрел на меня. Он копошился в своём рюкзаке, очевидно, чтобы потянуть время для решимости, и вскоре, после недолгой заминки, на стол опустились связанные тонкой веревкой стопки писем и простенький старый смартфон. Я вздрогнул, как от удара, и нахмурился сильнее. Сфокусировать взгляд на чём-то одном получалось плохо, и мой затуманенный взгляд носился между столом и лицами друзей. Глаза Тэхёна расширились при виде сложенных конвертов — очевидно, он опознал свои письма, которые исправно отправлял долгие два года, несмотря на отсутствие какого-либо отклика. Не мог не опознать. Это был его почерк на графе с адресом отправителя. Его марки, которые он лично покупал в отделении центральной почты, близ которой находилась его школа. Чонгук был удивлён не меньше. Он без каких-либо объяснений понял, почему этот телефон оказался на этом столе возле стопки безответной переписки. Гук знал, что мог увидеть там доказательство тому, о чём он с недавнего времени догадывался и сам. Хосок молчал. Видно, он был слишком повержен весом своего поступка, чтобы сказать хоть слово в своё оправдание. — Ну, разумеется, — прохрипел Чонгук, очнувшись первым. — Какой же я идиот, — зло произнес он, даже не заметив, как взгляд Тэхёна мгновенно стал непроницаемым. — Нужно было сразу догадаться! Я постарался не обращать внимания, как сбилось собственное дыхание, начало покалывать кожу и сильнее напряглись плечи, когда Чон с шумом отодвинул стул и поднялся на ноги. Я даже не отдавал себе отчета, насколько близко, почти интимно, мы сидели с Тэхёном, несмотря на кипящее в воздухе раздражение. Чонгук был зол. Но я знал, что он вскоре отойдёт. Отчасти потому что он ожидал, что так все и обернётся, и отчасти потому, что Хосок не был ему настолько близок. Чего не сказать о Тэхёне. Внезапно я почувствовал страх. Как ни всматривался в последнего, не мог обнаружить в нем даже намека на мягкость и человечность, проблески которых я замечал каждый раз, когда мы сталкивались взглядами. Только холодная отстраненность, и глаза его, когда Чонгук вскочил на ноги, были похожи на стену льда. Его рука вцепилась в воротник Хосока с такой силой, что грозила оторвать его:  — Зачем все это было? — прошипел он ему в лицо, угрожающе нависая над несопротивлявшимся парнем и, вероятно, ощущая, как все тело покалывает от холодной ярости. — Я все не могу понять. Зачем? Тот молчал. Он сидел неподвижно, смотря на злого, как чёрт, Чонгука, а может и сквозь него. Он выглядел как призрак, как оболочка себя прошлого. Я слишком поздно осознал, что сейчас произойдет. Кулак с хрустом сжался, и едва не впечатался в лицо безэмоционального парня с опущенной головой. Его остановил голос. — Чонгук, прекрати, — ледяным тоном прохрипел Тэхён. Чон адресовал ему полный неприкрытой злости взгляд, и на мгновение мне показалось, что этот разговор только все испортил. Спустя секунду кулак разжался, и Гук лишь встряхнул Хосока, толкнув обратно на стул. Настолько сильно, что тот едва не свалился. — Я сам с ним разберусь. А сейчас тебе лучше уйти. И тебе, Чимин, тоже. Гук, отвези его домой. Я хотел было возмутиться, но не успел вымолвить ни слова. В ушах зазвенело. — Никогда больше не смей со мной заговаривать, — произнес Чон в адрес брата Тэхёна страшным голосом. Он схватил меня за руку так крепко, что утром там наверняка проступят синяки. В какой-то момент посреди попыток сопротивляться и воззвать к Тэхёну я обнаружил, что меня насильно оттаскивают из здания и запихивают на пассажирское кресло, с силой захлопывают дверь, отрезая от событий, которые имели место быть снаружи. Мои пальцы так сильно дрожали, что я не справился с замком. Приземлившись на соседнее кресло, Чонгук громко выдохнул и повернул голову. Мы встретились глазами. Лицо Чонгука расслабилось, он открыл было рот, но я отвернулся к окну. Фигуры двух парней совсем уменьшились и размылись. Я ощутил, как на глазах выступают предательские слезы. Потом машина отъехала от круглосуточного кафе с прозрачными стенами, и вскоре здание исчезло из виду. Я долгое время не мог объяснить самому себе, что именно меня так расстроило. То ли желание Тэхёна избавиться от меня, то ли страх за его психическое благополучие. Наверняка, ему сейчас паршиво. Хуже чем мне. Хуже чем кому-либо из всей вовлеченной в эту ситуацию четверки. Вырулив на главную дорогу, машина прибавила газу. С каждой минутой одинокое кафе становилось всё дальше и дальше. В мягком кресле, под приглушённое урчание мотора, я нехотя прикрыл глаза, пытаясь унять своё сердцебиение. Лунный свет мокрыми мазками ложился на дорогу, оставшиеся позади груда писем, телефон, Тэхён и понурый Хосок казались чем-то неправдоподобным. Звон в ушах постепенно затихал, медленно преобразуясь в удары пульса. Пока мы ехали, тишина стремительно нарастала и наливалась тяжестью невысказанных слов. Я вжимался в спинку пассажирского сидения, чувствуя себя разбитым, и безразлично следил за дорогой. Чем дольше мы ехали, тем больше я убеждался, что Чонгук не знал, где лучше ему сделать остановку: у моего дома или где-нибудь в нейтральной зоне, чтобы поговорить. Прошло, по меньшей мере, минут пятнадцать, пока мы не припарковались у обочины пустой дороги. Чонгук выключил мотор и яростно ударил кулаком по сигнализации и упал сверху на руль. В салоне его отцовской машины пахло хвойным ароматизатором. Этот запах заставил меня отвлечься от мыслей и поморщиться. — Черт! — яростно прошипел он. — Надо было вдарить ему по лицу пару раз. Я моргнул. Все еще не мог прийти в себя. Не знал куда себя деть и молча пялился на друга. Судя по тому, как яростно он терзал свои губы, Гук явно хотел сказать мне что-то, но видимо не находил необходимых слов. А может просто не был уверен, нужно ли вообще что-то говорить. Я ощутил, как неприятно стиснуло горло. Каково Тэхёну сейчас? Я понимал, что это их семейная проблема, они должны разрешить этот конфликт между собой тет-а-тет. Но я не мог никак успокоиться от мысли, что может произойти что-то очень и очень нехорошее. — Не зря я в нём сомневался, — сказал Чонгук, стискивая зубы. Чувствуя, как после слов друга едва стихшие слёзы вновь начинают разъедать глаза, я закрыл веки и больно впился ногтями в ладонь. А потом я не выдержал. Я раскрыл глаза в тот самый момент, когда Чонгук снял блокировку дверей, чтобы, видимо, открыть дверь и проветрить провонявший хвоей салон. А еще он явно был настроен поговорить по душам. Но я был не готов к подобным разговорам, потому тут же выскочил из незапертого автомобиля. В лицо ударил прохладный вечерний ветер. Не удосужившись закрыть за собой дверь, я сделал шаг назад. Моё отступление длилось ровно пять метров, пока заметивший моё странное состояние Чонгук не замер и не бросил неуверенное: — Чимин? Я моргнул и снова попятился. — Чимин, — в этот раз это было сказано более поспешно, словно он упрашивал меня никуда не уходить — не делать глупостей. Но я не слушал, развернулся и бросился прочь. Меня била такая дрожь, что напрягались мышцы и стучали зубы. Усилием воли я стискивал челюсти, чтобы не завопить. Сердце истошно билось в груди. Дыхание участилось до рваных вдохов-выдохов. Горло пережимало невидимой удавкой. — Чимин, стой! — прозвучало шипящей угрозой. Спустя какое-то время, я замедлился, чтобы остановить проезжавшую мимо машину. Приоткрыв пассажирскую дверь, я нерешительно обернулся — Чонгук замедлился, перешёл на пеший шаг, сверля меня неверящим взглядом. — Прости, — произнес я одними губами, и наспех забрался в салон. Поездка в обратную сторону длилась недолго. Я бросил водителю пару тысяч вон и выбрался из машины, настолько погруженный в мысли о Тэхёне, что идея потребовать сдачу даже не пришла мне в голову. Оказавшись на воздухе, я, наконец, смог пробежать еще один квартал на кипящем в груди и сосудах тревожном адреналине, и вскоре перед глазами замаячило то самое круглосуточное кафе. Переведя дыхание, я замедлил шаг. Колокольчик над дверью звякнул, оповещая о новом посетителе, в просторном помещении горел приглушенный свет. Не было никаких криков. Не было ни драки, ни крови — ничего. Хосок сидел за тем самым столом, а перед ним всё так же покоились стопки перевязанных писем и нетронутый телефон. Словно не было тех минут страха и оцепенения, которое я провёл в салоне машины отца Чонгука. Не было всей этой беготни. Только…. — Где… Тэхён? — севшим от бега голосом спросил я. Хосок поднял пустой взгляд и прошептал хриплым, едва живым голосом: — Ушёл. *** На улице царил холод. Именно такой, что бывает в конце лета, последний рубеж перед тем, как погода начнет стремительно ухудшаться. Футболки сменятся куртками, сухость асфальтов — слякотью. Я спустился вниз по пустой улице и двинулся дальше, не слишком хорошо соображая, куда иду: в последнее время я так много бродил по незнакомым мне улицам, что ноги несли меня в неизвестность автоматически. Через каждые несколько шагов я выныривал из задумчивости и оглядывался. Вокруг не было никого. Подавленность моя всё росла, и вот уже я ни в чём не был уверен. Может быть, мне не стоило отвечать на звонок Хосока? Может быть, дожидаясь хоть какого-то продвижения в случившемся со всеми нами, я впал в такое отчаяние, что слишком остро реагирую на совершенно обыденные обстоятельства? Может быть, просто пора все отпустить и двигаться дальше? Может быть, пора забыть обо всем? Начать жизнь с чистого листа? Без груза и тяжести прошлого. От этих мыслей внутри стало тяжело и тоскливо, и я глазом не успел моргнуть, как вновь накатило ощущение безнадёжности, которое мучило меня всё лето. Я уже не мог остановиться — ноги несли меня между незнакомых домов, где я миновал узкий проход вдоль гаражей. Завернув у круглосуточного магазина и двигаясь к полутёмной детской площадке, где мы с Тэхёном укрывались от копов, я пытался себя взбодрить и не дать себе поддаться искушению вернуться домой, собрать чемодан, и наутро стоять у перрона в ожидании поезда. Дойдя до качелей, я сел на единственные, которые ещё не успели поломаться, обвил рукой цепь и задумчиво уставил взгляд в землю. Я не знал, как долго просидел на них, — из задумчивости меня вывел звук шагов, заставивший испуганно поднять голову. Приглушённого света от фонарей на окрестных улицах было достаточно, чтобы разглядеть идущую через парк фигуру. — Тэхён? Похоже, он меня не услышал. Вот он уже почти у ограды. Я вскочил с качелей, заставив их заскрипеть громче обычного. Вот тогда Тэхён и обернулся. Он прищурился, и вскоре наши взгляды встретились. Моё сердце билось, как раненое, а в голове и в груди все ходило ходуном, как будто все мысли и чувства, до этой минуты бессвязные и жившие в голове вязкой кашицей, впервые начали вставать на свои места и занимать отведенные им ячейки. Словно только сейчас, в эту минуту, я открыл для себя другого Тэхёна, увидел его и начал осознавать все, что он ради меня сделал. Он простил меня, даже не зная всей правды. Принял меня. Никогда ни в чем не винил. Поддерживал меня. Любил меня? Мог ли я на это надеяться? А я вел себя последним идиотом. Собственный эгоизм больно кольнул грудь, и я глубоко вдохнул в себя влажный холодный воздух, чтобы выдавить из груди неприятное чувство. На глаза навернулись слёзы. На мгновение всё размылось, а когда картина вновь приобрела чёткость, Тэхён уже шёл в мою сторону. Он не выглядел расстроенным или злым, но мне от этого стало только хуже. Как будто он принял всё, как есть, потому что ему было просто наплевать. Как будто он уже отпустил всё. Отпустил прошлое. Отпустил меня. — Чимин, — тихо позвал он, и я вздрогнул. Во рту резко пересохло, а из головы, казалось, разом исчезли все мысли. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен был сейчас ехать с Чонгуком домой? — Я… я сбежал. Я думал… Я хотел… — Пойдём-ка отсюда, — прервал меня Тэхён, как только в пространстве раздался треск. Мы двинулись вдоль дороги, просто затаптывая уже хоженый много раз путь в очередной раз. Лунный свет мокрыми мазками ложился на тротуар и стены домов. Редкие машины не останавливались на пешеходных переходах и проезжали мимо, не сбавляя скорость, ненадолго погружая улицу в тишину. Дорогу нам преграждали только призраки, если они вообще существовали. Я шёл справа от Тэхёна и смотрел на его профиль, будто видел впервые, будто только что почувствовал каждой клеточкой тела исходящие от него силу и уверенность взрослого человека. Эти сила и уверенность неизвестно откуда взялись в нем и на чем держались, но, чувствуя это невидимое глазу излучение от идущего рядом еще подросткового тела, я испытывал странное желание подойти и нырнуть к нему подмышку, обнять его за талию и почувствовать тяжесть его руки на своем плече. Совсем как в школе пару часов назад. — Тебе не холодно? — спросил Тэхён, и я, помедлив секунду, запоздало покачал головой. — Тэхён, я… — ноги будто стали свинцовыми, и я замедлил шаг, мучительно подбирая слова. — Прости меня. Прости меня за всё. — Ты ни в чём не виноват, — ответил он спокойно, так и не посмотрев в мою сторону. — Это всё моя вина. Чонгук был прав, когда говорил, что с Хо что-то нечисто. — Но я не должен был винить тебя, не имея доказательств, — запротестовал я. — Я такой идиот. То, как я с тобой обходился… А ты… ты всегда поступал правильно. Мы проходили возле заброшенного дома возле церкви, глядящего на улицу бездонными дырами пустых глазниц, когда Тэ резко остановился и, сдвинув брови, осуждающе посмотрел на меня с видом не слишком злого, но внушительного полицейского. — Не бывает «правильно» или «неправильно», когда дело касается человеческих отношений. Понимаешь? Я тоже совершал глупости. Я уехал, так ничего и не объяснив. Твоя реакция вполне оправдана. К тому же всё это уже в прошлом. Действительно. Разве все не элементарно? Прошлое остается в прошлом. Но почему в груди щемит от боли? Я тоже остановился и опустил голову, не зная, что ответить на это. Не зная, куда деваться от всех этих мыслей. Я зло пнул асфальт носком кроссовка и шмыгнул носом, не находя, что возразить. Сильный порыв холодного ветра ударил меня в грудь. — Тебя что-то беспокоит? — вдруг спросил Тэхён напрямик, не отводя при этом взгляда от моего смущенного лица. Мне показалось, что асфальт под ногами становится рыхлым и проваливается. Я едва удержался на месте под напряженным взглядом, вытягивающим из меня всю душу. — Не знаю… — только и смог выдавить из себя неуверенным шепотом. — Что значит «не знаю»? — его взгляд как будто хотел выжечь что-то у меня на лице. Жар от него шел, как от огня. Я промолчал. Я испугался. Мне не хотелось ничего обсуждать, не хотелось вообще говорить о своих чувствах. Я боялся, что наткнусь на безразличие. Если Тэхён оставил прошлое на его законном месте, мог ли я тоже оказаться там, среди этого прошлого? Определённо, да. Разве не это он имел в виду, говоря, что всё в прошлом? Значит в настоящем мне попросту нет места. От всего этого меня разрывало на части. Хотелось убежать ровно настолько, насколько хотелось остаться. Эти чувства были одинаково сильными, что я не мог выбрать что-то одно или озвучить свою проблему, поэтому молчал. — Проводить тебя домой? — будто смирившись с чем-то, выдохнул Тэхён. — Нет. Пожалуй, я еще погуляю. — Понятно. Хочешь зайти ко мне? Сердце пропустило удар. Обычная фраза, которую я и раньше не раз слышал от других людей, прозвучала так по-иному, как будто имела другое значение. Как будто ее нашептали в ухо, пуская вниз по телу волну мелкой дрожи, а не бросили невзначай в промозглый воздух. — А мне можно? С-сокджин не будет против? — я отвел взгляд, не решаясь встретиться с глазами напротив, в которых было что-то такое, что не хотелось осмыслять. — Он вернётся только утром. Но он не будет против, поверь мне. Ты для него как родной брат. Причины и объяснения звучали монотонно, как стук пишущей машинки. Они не воспринимались мозгом после того, каким голосом Тэхён произнес короткое: «хочешь зайти ко мне?». — У тебя есть три секунды, чтобы решить. Если не согласишься, то я ухожу. Раз… Два…

5

Заинтригованно приподняв брови, я рассматривал комнату друга, незаметно для самого себя покусывая большой палец — от неконтролируемого волнения, которое ощущалось вскользь всем телом с того момента, как переступил порог чужого дома. Я и Тэхён много раз оставались наедине в их с братом доме. Читали комиксы, собирали материал по биологии, порой смотрели фильмы по телику, слушали музыку по радио, делали мороженое на кухне. Но сегодня все было иначе. Наверное, потому что это был не тот дом из детства, нам уже далеко не тринадцать, и ко всему прочему Чонгука нет рядом. Отсутствие последнего ощущалось, как его присутствие. — Будь как дома, — сказал Тэ, пока мы снимали обувь у входной двери. Сокджина действительно не оказалось дома, хотя я боялся, что это была всего лишь уловка и что мне все же придется с ним столкнуться. Проскальзывая вслед за Тэ через парадную дверь в коридор неприметного двухэтажного жилища в районе Чесан, меня не покидало острое чувство, что мы пришли кого-то грабить. Я ждал, что в любую секунду может загореться свет, запищать сигнализация, как знак того, что нас поймали с поличным. Может быть, это чувство было связано со смутным пониманием того, что, как бы мне ни хотелось верить в обратное, я пришел в гости не как друг, а скорее незнакомец. Поэтому я ощущал себя крайне неуютно, пока мы неторопливо поднимались по скрипучим ступенькам на второй этаж, улыбаясь друг другу в темноте и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить пса на первом этаже. Никто так и не встал у нас на пути. Как я и ожидал, небольшая комната, куда мы осторожно ступили, была более взрослой версией старой тэхёновой обители. По периметру расположились стеллажи с книгами и комиксами, письменный стол был завален множествами цветных рисунков с подробным анатомическим изображением человеческого тела, в углу аккуратно покоились чистые пробирки, у окна — телескоп, чего не так уж часто обнаружишь в обиталище восемнадцатилетнего подростка. Но одна из стен, слева от входной двери, прямо над односпальной кроватью, была особенно выдающейся и сразу привлекала к себе внимание. На ней красовалась огромная, объемная, черно-белая фотография из детства, где мы втроём — я, Тэ и Чонгук — в больших черных очках и кепке набекрень стоим на фоне ипподрома. — Здесь уютно, — сказал я, отворачиваясь от фотографии. Некстати вспомнилось сегодняшнее происшествие и то, как я обошёлся с Чонгуком. — Немного странно, но мне нравится. Тэхён неоднозначно пожал плечами. Складывалось ощущение, что он не в восторге от собственного решения пригласить гостя. Он задумчиво смотрел на ту самую фотографию, губы были сжаты, но дружелюбно растянуты к щекам. Я заметил волнение в его глазах. Он оторвался от разглядывания собственной стены и, бросив через плечо приглушенное — я отлучусь ненадолго, если ты не против, — погрузился в тусклый серый полумрак коридора. Постояв на месте, я приблизился к письменному столу. Задумавшись и не успев осознать свои действия, я схватил висевшую на спинке стула футболку с прошитым на груди словом DOPE и сделал глубокий вдох, впуская в проветренные ночным воздухом легкие знакомый запах. Этот не сильный, но узнаваемый запах, с нотками прошлого, не перебиваемый дезодорантом, я чувствовал вокруг себя каждый раз, когда Тэ оказывался непозволительно близко. Прямо сейчас тот, наверное, смывал его с себя, намыливаясь гелем для душа. Подумав об этом и представив себе полностью обнаженного друга, стоящего под напористой струей в душевой кабинке с закрытыми глазами, я нервно сглотнул и одернул себя, насильно возвращая свои мысли в действительность. Подойдя к одному из стеллажей, я взял с полки огромный том медицинской энциклопедии, наподобие тех, что он отправлял мне в прошлом году. Просмотрев цветные изображения внутренних органов, я отложил книгу и вытянул первый попавшийся комикс. Небрежно пролистал его. Зашуршавшие меж пальцев страницы были заполнены мрачноватыми рисунками, тут и там мелькали окровавленные головы, вспоротые животы, гильзы от патронов и прочие не вызывающие аппетита вещи. Книжка была явно не из серии про Людей Икс. — Можешь взять почитать, — неожиданно раздалось откуда-то слева. — Хорошая тренировка разговорного японского. Я вздрогнул, оборачиваясь на звук. Совершенно неслышно открыв дверь, Тэхён стоял в проходе и улыбался неоднозначной улыбкой, безжалостно ероша махровым полотенцем мокрые волосы. Взлохмаченный, он был похож на только что вылезшего из реки пса, и я не удивился бы, если бы прямо сейчас он по-собачьи затряс всем телом, рассыпая вокруг себя фонтан из капель воды. Но Тэ ничего такого не сделал, он только стоял в дверях и вытирал остатки влаги со своей шеи. — Тогда выбери мне что-нибудь не такое кровавое, — пожал плечами я, ставя комикс обратно на полку и снимая с нее новую. Прикрыв за собой дверь с мишенью для дротиков на внутренней стороне, Тэ бросил полотенце на спинку кровати, за которой обнаружился старенький серебристый проигрыватель с дисководом. Выудив из стопки дисков, лежавших прямо на полу, один CD в затертой поцарапанной упаковке, он отодвинул подвешенную стопку бумаг и поставил приёмник на стол. — Хоть и старый, но рабочий, — гордо заявил он, заторможено вставляя диск в магнитофон, будто пытаясь вспомнить, как работает эта штука из восьмидесятых. Не отрывая глаз от чужих рук, я весь превратился в слух, приготовившись внимать. Сначала в проигрывателе что-то противно заскрипело, как будто еще более доисторический кассетник зажевал пленку. А потом комнату через помехи начала постепенно заполнять мелодия, бодрая и оптимистичная, достаточно громко звучащая, чтобы ее можно было ясно услышать, но не настолько, чтобы она мешала вести диалог. Голова Тэ по инерции принялась покачиваться вперед и назад, будто действуя по собственной инициативе. Он тихо подпевал и щелкал пальцами в такт. Легкомысленность песни и улыбка, которая озарила лицо друга, прорезали тьму в щемящей груди и врезались мне прямиком в желудок. — Ты ведь не собираешься танцевать, а? — пошутил я. — Почему? Хочешь увидеть несколько движений, которым я научился у Джина? — спросил Тэ и заскользил по дощатому полу на носках, задрав руки над головой. — Боже мой, — я смотрел на то, как он крутанулся и поскользнулся, удержав равновесие и слегка поклонившись, и почувствовал испанский стыд. — Ты серьезно? Он кивнул. — До чего ж битлз крутые, — восхищенно протянул он. Усмехнувшись на моё зажатое в неловкости тело, он поднес к губам кулак, как будто зажимал в нем микрофон, а потом, когда в динамиках заскрежетал голос Леннона, вдруг будто опомнился от дурмана и вместе с ним принялся выплевывать слова на английском языке, значение которых я не успевал уловить. Полу-развернувшись, я с удивлением оглядел Тэ, вставшего в позу, немного откинувшего назад корпус и вытянувшего вперед руку. Он от начала до конца без запинки пропел первую часть до мелодичного припева, потом так же внезапно выйдя из образа, он подошёл ко мне и хлопнул по плечу. — Ты бы видел своё лицо! — рассмеялся он. — Ты круто поешь, — проговорил я даже с некоторой завистью. — Да брось, — Тэхён смущенно отмахнулся от комплимента и выключил магнитофон, — Ты поёшь лучше меня. Я еще на фестивале это понял, — отпарировал он, и я ощутил приятное тепло в груди. Началась другая мелодия, медленная и чарующая. — Пошли танцевать, — он вытянул руку. — Наверное, ты не знаешь, но я плохо танцую, — ответил я, нахмурившись для уверенности. Тэхён засмеялся, но оставил руку вытянутой, ожидая. Очевидно, это была всего лишь попытка отвлечься от странного ощущения неловкости и всего случившегося сегодня вечером, попытка подбодрить себя, попытка подбодрить меня. Я же был не в силах отвести от чужой руки взгляд. Пальцы Тэ были длинными. Руки музыканта. Созданные для создания искусства. Их омывало медовое сияние электрической лампы. Я ощутил странный толчок в груди и потянулся к нему. Медленно. Пальцы Тэхёна дернулись, когда мы прикоснулись друг к другу, и он сжал пальцы вокруг моей ладони. В груди заполыхало. Искра, что-то горячее и похожее на лаву вырвалось из ладони друга и стрельнуло в основание моей ладони, попав почти в самое сердце. Наш танец был похож на типичные танцы переступающих из ноги в ногу стариков, при этом держащихся на расстоянии вытянутой руки. Но даже в таком положении я чувствовал исходящее от Тэхёна тепло. Он громко пел, я случайно наступал ему на носки, и мы заливались смехом. Потом Тэ поднимал руку вверх, я крутился под ней, затем поднимал руку я, и Тэ отчаянно пытался повторить мои движения, но получалось из рук вон плохо. Рука друга на моей спине была теплой. От ощущения того, что прикосновения даже сквозь одежду горят огнём, сердце срывалось с ритма. Когда же Тэ смеялся и смотрел мне в глаза теплым любящим взглядом — оно останавливалось вовсе. Наши глаза встретились. Я буквально почувствовал, что Тэ превратился в труп — его рука в одно мгновение стала ледяной. И его взгляд изменился. Он не переставал изучать, не переставал погружаться все глубже и глубже, и глубже в мои. Я сжал ему руку, чтобы привести его в себя. И он шевельнулся в ответ, словно ответил на немую просьбу. Движение это было быстрым. В одну секунду его лицо оказалось в паре миллиметрах от моего. Воздух между нами стал настолько густым, что я едва не задохнулся. Я не мог дышать, моё сердце упало в желудок, перевернулось, а затем бросилось в глотку. Я испуганно моргнул. Я ожидал дальнейших действий, но Тэхён ничего не делал. Просто смотрел, смотрел и смотрел. Внезапно я ощутил настолько отчаянную нужду в более тесном контакте, в прикосновении его губ к своим, что появился зуд в животе. Пальцы покалывало от того, как сильно я этого хотел. Но стоило мне лишь подумать об этом, Тэхён отстранился, отпустив мою руку. Песня закончилась, и между нами появилось расстояние в три шага. Когда он вновь посмотрел на меня, моя грудь вздымалась и опускалась, в натянутой улыбке, вероятно, промелькнула обида. Переместив взгляд на кровать, я спросил: — Кто где будет спать? — Мы оба на полу. — Как ни в чем не бывало, Тэхён водрузил матрас на пол перед кроватью и принялся разворачивать его в направлении окна. Словно почувствовав недоумение и смятение в красноречивом молчании, Тэ поднял голову и попытался ободряюще улыбнуться. — Чтобы никому не было обидно. Я вовсе не обиделся бы, если бы мне пришлось спать на полу одному, но я не стал говорить этого вслух. Потому что, как бы я ни пытался обманывать самого себя последний час, было совершенно очевидно, что я хотел быть близко к Тэхёну. Очень близко. Настолько, чтобы, не задумываясь, взять за руку или даже поцеловать. От мыслей об этом сердце начинало ходить ходуном. Я стоял на месте и наблюдал за хаотичными передвижениями Тэ по комнате. Как, покончив с матрасом, тот скидывает с кровати на пол подушки, как впихивает их в свежие наволочки, а потом ни с того ни с сего начинает сдвигать к краям матраса стеллажи. Из-за последних нелогичных действий мне все-таки пришлось ненадолго отмереть. — А это зачем? — ошарашено осведомился я, выпучив глаза. — Увидишь. Вскоре я действительно увидел. Когда, обложив матрас стенами из стеллажей, он накинул поверх них огромный цветастый плед, какие я видел только в фильмах, все встало на свои места. А когда Тэхён вытащил из какой-то коробки ночник и, сунув вилку в розетку, получившийся шатер осветился изнутри желтым. Я открыл рот и не сразу смог сформулировать крутившуюся в голове мысль. — Ты это серьезно? — наконец, спросил я, умоляя себя не улыбаться, но понимая, что лицо меня явно не слушается. — Еще и телескоп? — Ты же любил астрономию, — нахмурился Тэ. Он как раз разглаживал складки на цветастом пледе и наносил последние штрихи. — Я так всегда делаю, когда ко мне кто-то приходит ночевать. Позвоночник прострелила неприятная волна: — И когда к тебе в последний раз кто-то приходил с ночевкой? — Когда мне было пятнадцать… Не важно! Традиции есть традиции. Залезай! Отодвинув полог шатра, Тэ кивнул головой в направлении ее разинутого нутра. Я понимал, чего от меня ждут, но не мог оторвать ног от пола. Вдохнув и выдохнув, я посмотрел на Тэ. Он улыбался. Меня парализовала странная тревога. Как будто войти я мог добровольно, а выйти — уже нет. Когда продолжать топтаться на месте стало уже неловко, я нагнулся и пролез внутрь. Подполз к приставленной к кровати подушке и сел, прислонившись к ней спиной, утопая в мягкой, как вата, перине. Тревога не исчезла. Она была парадоксальной по своей натуре. Потому что, боясь Тэхёна, я почему-то хотел, чтобы именно он как можно быстрее очутился рядом и унял тревогу. — Эй, — позвал я, подтягивая ноги к груди и забираясь под одеяло. — Ты идешь или нет? — Иду, — раздалось снаружи. Мы сидели на полу под одеялом, прислонившись лопатками к спинке кровати. Над головой, как шкура леопарда, матовыми желто-зелеными пятнами поблескивал плед. Тэхён настраивал телескоп и смотрел в окуляр. Через него можно было разглядеть поверхность луны. Можно было, но не очень хотелось. Куда больше мне хотелось придвинуться ближе к Тэ, который, несмотря на старания его цитрусового геля для душа, продолжал упорно пахнуть собой. Я продолжал кусать губы и унимать идущую изнутри дрожь. — Смотри, — будто нарочно отвлекая меня от наводящих на тоску мыслей, Тэ кивнул на небольшую аппаратуру у его ног. — Какие широкие кратеры. — Зачем? — ответил я по инерции, продолжая скользить взглядом по светящемуся лицу друга, прилипшим к его лбу прядям волос и подрагивающим ресницам. — Это красиво, — рассмеялся он, обнажая ряд зубов, и я едва не задохнулся от поднявшегося в груди чувства, характер которого не смог определить. А потом и вовсе умер на несколько секунд, когда Тэ повернулся в мою сторону и, цокнув языком, сказал, — куда ты смотришь? Почувствовав, что краснею с головы до пят и, благословляя в одной молитве приглушенность освещения, я опустил глаза и нечеловеческим усилием воли заставил свое свинцовое тело придвинуться ближе к телескопу. Я не стал смотреть. Я просто… Просто… не выдержал. — Мы можем поговорить? — спросил я. Мне катастрофически нужно было все разъяснить. Я хотел быть уверен, что всё действительно в прошлом. Тэхён напрягся. Замолчал. Брови свелись к переносице. — О чем вы с Хо говорили, когда мы ушли? — спросил я через пересохшие губы. — Ты не кажешься расстроенным… вы с ним… он сказал тебе? Мой голос сорвался и я не смог закончить мысль. Флёр сказочности спал, теперь атмосфера больше походила на хоррор, словно не осталось ничего светлого и волшебного. Тэхён опустил глаза. Он молчал, молчал, и молчал. Я не мог больше выносить тишину. На моих щеках все еще был нежный румянец, но от меня самого веяло холодом, потому что душа за это короткое время тишины просто почернела. Тэхён поднял глаза. Они были пусты. Мне казалось, что если я протяну руку, то она пройдет сквозь него и коснётся стеллажа позади него. — Тэ? — я с трудом проглотил тугой комок в горле. — Я слышал тебя, — отозвался он глухим невыразительным голосом и отвернулся. Я почувствовал, как кожу покалывает от накатившей лихорадки. Наверное, если смотреть его глазами, кажется, что я его дразню, провоцирую своим поведением, но это очень далеко от истины. Я просто хотел правды. Но молчание было невыносимо. В голову лезли самые непристойные мысли. Что если не только Хо был влюблён? Что если… — Скажи что-нибудь… — я хотел придвинуться к нему, хотел прикоснуться и заставить его посмотреть на себя, заставить объяснить всё, но чувствовал себя парализованным. Мои слова пронзительным шепотом оттолкнулись от мягких стен самодельного шатра. — Что ты хочешь услышать? — выдохнул Тэхён. — Хочешь знать, что Хосок сказал мне? Он сказал, что любит. Сказал, что готов ради меня на всё. В том числе и на то, что совершил. И все, что произошло между нами — моя вина. Это ты хочешь от меня услышать? — устало спросил он. — Я знаю, что виноват во всём. Знаю, что ты все это время был жертвой. Знаю всё. О чём еще хочешь поговорить? О том, как ты бедный мучился? Или о том, как я увидел вас с Чонгуком в той треклятой библиотеке целующимися? Недолго ты был расстроен. Он не кричал — говорил спокойно, но хрипло. Затем хмуро посмотрел на меня. Повисла очередная тишина, давившая на голову. Кровь дико шумела в ушах. Я испуганно моргал, чувствовал себя абсолютно беспомощным, не зная, как остановить это. — Что ты… это не то… — Что я думаю? — прервал он меня. Глаза его совсем потухли. — Чимин, чего ты хочешь? Сначала ты целуешь Чонгука, затем бежишь за мной. Зачем? Чтобы я чувствовал себя еще хуже от того, что сам оказался виной всему этому дерьму, что произошло между нами? Я отшатнулся назад, сердце билось так быстро, что я едва мог различать отдельные удары. Меня мутило. Я начал злиться. Меня захватывал приступ гнева. — Ты не знаешь, как все было на самом деле, — с тревогой выплюнул я. — Он загнал меня в угол. — Не надо врать и давать мне надежду, — произнес он, отчаянно вглядываясь в моё лицо, — чтобы потом её отобрать. — Тэхён, я не … — Пожалуйста, — бесцветным голосом перебил меня он, расфокусировано уставившись перед собой. Боль и отчаяние затопили воздухоносные пути и легкие, что стало трудно дышать. — Не надо. Давай не будем ворошить прошлое прямо перед тем, как я улечу в Японию. — Ты улетаешь завтра? Я думал у меня еще есть время… — Для чего, Чимин? Для чего? Все очевидно. Признание Хосока лишь открыло мне глаза. На то, каким я был слепым. Я постоянно думал, почему ты оставил все как есть. Ведь ты всегда знал, где я и как со мной связаться, вдруг что. Почему не пытался найти меня. Тогда, сидя перед Хо, открывающим мне душу и сердце, я понял. Ты меня никогда и не любил. Разве нет? Ответь мне, Чимин? Я чувствовал, что задыхаюсь, и это чувство казалось самым ярким из всех, что я испытывал в жизни. Все эмоции, которые я когда-либо чувствовал, виделись ничтожными, едва заметными прикосновениями. До этого момента я не знал, что такое настоящая боль. В то же время моё сердце трепыхалось. — Не правда, — сказал я, чувствуя, как волосы на руках встают дыбом. — Я думал, что ты меня забыл, — прошептал я. — Я даже не надеялся, что нужен тебе. Что ты помнишь меня. Я просто… Трус. Трус, который не смог перебороть свой страх, — глухо проговорил я под нос. Глаза поднять не мог, знал — если меня сейчас прорвёт на слезы, я не успокоюсь. — Но я любил тебя. Любил с двенадцати лет. Любил все это время. И люблю до сих пор. Прости. Я всегда был таким идиотом. Тэхён замер. — Погоди, — сказал он. Его лицо изменилось. Глаза расширились, губы приоткрылись в замешательстве. — Л-любишь? По лицу было видно, он не верил. Он до сих пор мне не верил. — Боже, да, — выдохнул я; слова сорвались с губ с бешеной скоростью, потому что слишком уж долго находились внутри. — Люблю. Люблю. Люблю. — А к-как же Чонгук? И п-поцелуй? — Я же говорю, ты не знаешь, как все было на самом деле, — повторил я. Тэхён заторможено кивнул. Он по прежнему выглядел так, будто не мог в это поверить, будто это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, будто все его органы отключились, потому что не привыкли к чему-то подобному, чему-то светлому и хорошему. Я чувствовал себя так же. Так мы и сидели. Одни в тишине. С этими мыслями, с этими чувствами, обособившись от всего мира, под тонким слоем одеяла. Никто из нас не сказал ни слова, потому что мы оба понимали, что тут нечего говорить. Оставалась всего одна вещь, которую мы должны были сделать. Но… как? Мы слишком долго вязли в болоте недопонимания, что казалось, были неспособны на что-то больше обычных взглядов. Прошло невыносимо много времени, прежде чем что-то теплое крепко сжало мне талию. Руки Тэ. Его большие ладони вжались в мои бедра, длинные пальцы вытянулись вдоль спины. Мое сердце подпрыгнуло к горлу. Было жарко. Тэхён всё смотрел, смотрел и смотрел. Впивался взглядом. Впивался, впивался, впивался. Он сжимал меня так сильно, словно внутри него все крошилось, разваливалось на мелкие кусочки, и ему нужна была опора. Я робко обхватил его лицо, и мягкие губы напротив разомкнулись в отчаянном томлении. Мы делили один воздух на двоих, тепло и мягко, находясь на маленьком, очень, очень маленьком расстоянии. Все, что мне нужно было сделать, так это слегка наклониться, и мои губы коснулись бы губ Тэхёна. Но я боялся. Страх все еще жил во мне. У меня закружилась голова. И Тэхён взял всё в свои руки. Он подался вперёд и припечатался своими устами к моим. У меня плохо получалось дышать. Я пытался, каждую секунду подготавливая себя к тому, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, так чтобы про запас, и каждый раз все обрывалось на полувздохе, спутывалось и вытеснялось, замирало и выталкивалось. Сначала, когда Тэхён долго не отпускал мои губы, больно кусая и осторожно залечивая, вынуждая расслабиться. И только когда мне стало отчаянно не хватать воздуха, я оторвался от Тэхёна и отклонился назад. От того, как стремительно кислород ворвался в легкие, груди стало больно, но я мгновенно об этом забыл. Все тело горело, одежда прилипла к коже, и я чувствовал вкус Тэхёна. Описать его не получилось бы, но это был именно он — его вкус на губах, языке, во рту. Я не мог произнести ни слова, наверняка потому, что не знал, что сказать, а рот, похоже, отказывался издавать звуки. Тэхён порозовел, волосы его, там, где в них похозяйничали мои пальцы, торчали в разные стороны, а сам я чувствовал, что улыбаюсь. В голове образовался туман. Тэхён подался вперед, его рот оказался в нескольких миллиметрах от моего уха. От прерывистого дыхания по шее побежали мурашки. — Придётся отменить рейс… Слова его прервал скрип открывающейся тяжелой входной двери. Я порывисто отпрянул, в панике уставился на дверь, пытаясь прогнать возбуждение из глаз. Снизу послышались голоса. — Заходи, Чонгук, думаю, Тэ уже дома, — пророкотал Джин в прихожей. Я в тревоге уставился на друга детства. — У нас гости, — прошептал он, заметив мои выпученные глаза.

6

Встретив меня в прихожей, Сокджин поприветствовал меня так, словно совершенно не удивился тому, что я спустился со второго этажа вместе с Тэхёном, а значит был здесь некоторое время с ним наедине. Он устало улыбнулся мне, указав на свободное кресло, и я тяжело опустился на мягкую поверхность позади кухонного стола и грустно вздохнул, ощущая, будто груз всего мироздания осел на мои плечи. Тэхён сверлил внимательным взглядом Чонгука, который предпочёл остаться на ногах — очевидно, он был чересчур напряжен. Сокджин кивнул Тэхёну, будто бы говоря, что пришла пора всё разъяснить, и быстрым шагом покинул комнату. Мгновение мы оставались в тишине, которую вскоре нарушил вздох Чонгука, и прежде чем бросить на стол конверт, он нервно провёл рукой по волосам. Я уставился перед собой. На тёмной гладкой поверхности стола лежало письмо с эмблемой Токийского Медицинского Университета, из-под которого выглядывал уголок билета на самолёт. Я ненавидел, что все наши попытки разобраться во всей этой запутанной истории всегда сводятся к одному и тому же. Конвертам, бумагам, билетам и конечно — расставаниям. Ненавидел поднимающуюся изнутри горькую злость от понимания и осознания всего, что хотел этим сказать Чонгук — тоже злой, всклокоченный и почему-то сломленный. Его взгляд продолжал блуждать по моему лицу. Тяжелый тёмный взгляд, который вызывал острое желание спрятаться. Чонгук всё не отводил пугающе мрачных глаз, что мне стало не по себе — кожу покалывало везде, где недавно Тэхён прикасался. Я вспомнил, как бросил его одного возле машины тёмной ночью. Вспомнил, как умудрялся делать это несколько раз. И ощутил стыд. Ядовитые слова, минуту назад крутившиеся на кончике языка и норовившие вот-вот вырваться изо рта, тут же поблекли и растаяли. Мысль за мыслью, прозрение за прозрением, я начал понимать, что люблю Чонгука не меньше. Я не знал, как такое могло быть. Не думал, что такое возможно. Но вот они оба передо мной, злые, требующие окончательного решения, и глубоко внутри меня назревает настоящая буря. Именно в этот момент, как снежный ком на голову, на меня обрушилось осознание собственного эгоизма; во мне всё это время жила вера, что я способен удержать обоих при себе. Конечно, подобное в корне неправильно, по меньшей мере глупо и совершенно бесчеловечно. Но я не мог… не мог не любить их обоих. Именно поэтому, целуя Тэхёна, в самом дальнем уголке своего подсознания, я всё равно умудрялся думать о Чонгуке. Да, я идиот, и всё же я не мог перестать чувствовать, даже если сильно этого хотел. В груди поднималось ощущение непереносимой злобы на себя и невероятного желания исчезнуть, столь острых, что меня, казалось, разрывало надвое. Я не мог выбрать. Не мог. И глубоко внутри себя метался, словно раненый зверь, с трудом вынося общество одного из них, и в то же время был не в состоянии находиться вдали, боясь, что стоит только отпустить одного, как второй исчезнет из моей жизни навсегда. Неуверенность, ярость, страх постепенно угасли, и мир, вдруг ставший размытым, обрел чёткость. Чонгук прочистил горло и тяжело опустился на соседний от меня стул: — Я так устал. Я готов опустить руки. И я сделаю это, уйду, если ты действительно этого хочешь. Но мне нужно, чтобы ты сказал это лично. Сердце моё упало вниз. Я посмотрел на него. Он был на исходе своих сил. Стало невыносимо больно, что это я стал причиной всему этому. Моя нерешительность. Я до сих пор помнил то неожиданное и острое чувство, когда, обернувшись в том переулке ночью после фестиваля, столкнулся с Чонгуком взглядами, и — точь-в-точь как в тот раз в библиотеке — воздух между нами завибрировал, напомнив, почему я подружился с восьмилетним Чонгуком. И… Отчего так болезненно и отчаянно тосковал по нему долгие годы и месяцы. Я допустил ошибку, позволив Тэхёну и ему занять столько места в своем сердце. — Чонгук… — Но прежде я хотел удостовериться, что ты знаешь, — он указал на конверт. — Знаешь, что Тэ уезжает. Тон Гука посуровел — в нём прозвучали усталость, обида и вызов. Даже не оборачиваясь, я знал, что Тэхён стоит в нескольких шагах, гордо выпрямившись и скрестив руки на груди — сплошные острые грани, смягчённые мягким электрическим светом. Он буквально излучал напряжение, всем своим видом демонстрируя недовольство к такому глупому поступку своего друга. — Разумеется, он знает, — отрезал Тэ. Он был зол не на шутку. Совсем как в тот вечер, когда мы подрались с шайкой Джехвана. Поставив кружку на стол, он резко повернулся к незваному гостю и нахмурился. — Только мы с Чимином смогли открыться друг другу, и тут появляешься ты… — он взмахнул рукой, безуспешно пытаясь подобрать слово, описывающее всю степень проявленного Чонгуком бесчувствия. — Хватит уже. Смирись. Чимин выбрал меня! Скажи, Чимин… Я не был к такому готов. Ошеломленный, я не смог выдавить и звука. — Видишь? — Чонгук привстал с места, сжал губы, и между бровей его залегла складка недовольства. Похоже, не только Тэхёну осточертело проявлять спокойствие. — Ты снова давишь на него! Ты даже не даешь ему права выбора! Неужели ты не видишь, что заставляешь его только страдать. — Думаешь, Я не страдал? — Тэхён провел рукой по волосам, стараясь подавить нараставшую злость. По правде говоря, за его реакцией стояло нечто большее, чем слова Чонгука, но именно оно послужило катализатором, запустившим механизм. — Бога ради, Чонгук! Ты и сам знаешь, что я был вынужден уехать, в отличие от тебя! Сам знаешь, как долго я писал Чимину, в надежде не потерять с ним связь! В том, что этого не произошло — нет моей вины! Как и вины Чимина! Мы, наконец, отбросили эту историю в прошлое, как ты тут же вновь напоминаешь о ней! И ты говоришь, что я заставляю его страдать? Это ты заставляешь Чимина страдать. Ты бросил его, когда сдал экзамен! — В отличие от меня? — тот стиснул челюсти, пристально смотря на друга в ответ. Пальцы сжались в кулак. — Бросил? Я? Что ж, запомни, я никогда не бросал его. Я уехал за тобой. На тот момент я думал лишь о Чимине, и, видя как он тоскует, я поехал в Сеул вернуть тебя. Я даже связался с Сокджином. Я первый нашёл тебя. Я просил тебя бросить учебу и вернуться со мной. Не говори мне, что ты забыл! Ты отказался. Поначалу предлогом был Сокджин, но после того, как ваше финансовое положение наладилось, ты всё равно не поменял своего решения! У меня возникло ощущение, что меня ударили под дых. Чонгук никогда не говорил мне, что пытался вернуть Тэхёна ради меня — не затрагивал во время наших коротких споров нюансы и причины своего отъезда. Обычно все крутилось вокруг неясных сообщений, которые, как выяснилось, отправлял Хосок от моего имени, водил всех за нос и вводил в заблуждение меня. И вот теперь я узнаю обо всём этом таким образом. Не успел я набрать воздуха в грудь, чтобы высказать своё удивление и недовольство тем, что он так долго держал это в секрете, как Тэхён утробно прорычал. — Сокджин нуждался в моей поддержке! Понятно? Я не мог его бросить! Да и ко всему прочему, я боялся, что меня отвергнут! А ты нет? Ты ведь тоже остался в Сеуле! — Ты сравниваешь наши ситуации? Ты не получал ответ, в то время как твой любимый двоюродный братец открытыми словами говорил мне от имени Чимина, что я для него никто! Тебя просто игнорировали, я же все это время жил с уверенностью, что любимый человек меня ненавидит! — Чонгук скривился, словно не веря, что можно не понимать столь очевидных вещей. — Если бы я просто не получал ответ, я бы никогда не опустил руки! Но я получал, и именно это сломило меня. — Я не бросал его! — Тэхён ткнул пальцем в мою сторону. — Чимин сам не искал со мной встречи, поэтому я решил, что он не желает меня видеть. Ты хоть знаешь каково это —жить в неведении?! Знаешь? Тогда не говори мне, что бы ты сделал на моём месте! — Какая уже разница? Ты всё равно уезжаешь в Токио, — прохрипел Чонгук и на этих словах моё горло стиснуло. Я сидел как рыба, выброшенная на сушу, только и способный, что молча раскрывать рот. — Почему ты так уверен, что я не останусь? — громко спросил Тэ, бросив в сторону хмурый взгляд. — Почему ты все время возвращаешься к этой теме? — Потому что ты все время так поступаешь. Ведешь себя так, будто Чимин для тебя пустое место. Или хочешь сказать, что я ошибаюсь?! Ты готов остаться ради него? Я замер. Тэхён сощурился, но отвечать не спешил. Чонгук ядовито усмехнулся. — Ну?! Я ошибаюсь? Ты готов остаться ради него? Я вздрогнул, как от удара, и нахмурился сильнее. Молчание Тэхёна резало меня изнутри. Почему-то я знал, что так будет, и я не был зол, что выбор давался Тэ с таким трудом. И если я ждал, что он ответит хотя бы пресловутое «я не знаю», то Чонгук явно оставался уверен, что тому не хватит уверенности даже на это. К сожалению, он оказался прав. — Вот и ответ, — зло произнес Гук, даже не заметив, как взгляд Тэ мгновенно стал непроницаемым. Я постарался не обращать внимания, как сбилось дыхание, начало неприятно покалывать кожу и сильнее напряглись плечи, когда Тэхён сделал шаг вперед — ближе ко мне. Всего один. Я даже не отдавал себе отчета, насколько близко он успел ко мне подойти. Я поборол желание отшатнуться. Как бы я ни всматривался, не мог обнаружить в себе даже намека на тепло, меня одолевала лишь холодная отстраненность. Даже тогда, когда Тэ заговорил, мои глаза были похожи на стену непробиваемого льда, потому что я, наконец, понял, что это не я не могу препятствовать ему в исполнении мечты, а он не может отказаться от неё. — Чимин? Ты же знаешь… Я покачал головой, прося его не продолжать. Уж лучше бы он отказался в открытую, чем терзал себя и меня острым клинком нерешительности. Я, конечно, понимал его. Сложно выбрать что-то одно, когда все, чего ты хочешь, чтобы и то, и другое оставалось при тебе — рядом, вместе и навсегда. Я понимал его, потому что сам хотел того же. Хотел быть тем, кому удалось избежать выбора. Но такое едва ли было возможно. Хотя и сладостен азарт по сразу двум идти дорогам, нельзя одной колодой карт играть и с Дьяволом и с Богом. Каждому, так или иначе, рано или поздно, приходится делать выбор, и именно это чувство вгоняло в грудь очередной гвоздь. Было очевидно, что я неспособен сделать это сейчас. Да и вряд ли буду способен в дальнейшем. Потому я просто… — Прекратите, вы оба. Не надо никаких споров, — хрипло произнес я, чувствуя, как внутри под тонкой скорлупой боли растекается пустота. — В этом нет нужды, — проходя мимо Тэхёна, я чуть отшатнулся, чтобы не задеть его случайно рукавом, схватил кроссовки и направился к выходу, не оглядываясь. Какой смысл выбирать? Мы и без этого причинили друг другу достаточно боли. Я и так знал, что всё этим и закончится. На пороге я замер и, прекрасно отдавая себе отчет, что слова причинят боль всем, все равно произнес: — Я неплохо справлялся со своей жизнью и без вас. Так что, — уставившись в пол, я сунул руки в карманы брюк. — Не будет никакого выбора. Я выбираю себя. Поэтому просто прекратите. Я оглядел всех присутствовавших и вынырнул в ночь, захлопнув парадную дверь за собой с такой силой, что звякнул дверной звонок и протестующе лязгнул замок. Но я даже не остановился. Бездумно и быстро я зашагал вперед, стремясь как можно скорее оказаться подальше отсюда. Внутри все еще таилась обида, сердце словно сковало льдом, а в голове воцарилась гулкая пустота. Я продолжал идти, не отрывая взгляда от ночной дороги; торопливо пересек проезжую часть и углубился в сереющий в свете луны парк. Это было единственное место, где я мог спокойно все обдумать, сейчас я нуждался в этом, как никогда. Выругавшись под нос, я обессилено опустился на скамейку и уронил голову в ладони, старательно убеждая себя, что бившая меня дрожь вызвана ночным холодом и никак не связана с ходящими по кругу мыслями. Сколько раз я просил о чуде все то время, пока друзей не было в моей жизни? Верил, что буду счастлив — счастлив до невозможности — если только Тэхён окажется рядом, и вот я сижу здесь, а на душе мерзостно как никогда. А ведь я так же думал и о Чонгуке! Именно я, а не они были все это время эгоистами. И я понимал, что в большей степени обижался и злился на себя. Наверное, потому я и решил не делать выбор. В конце концов, отказаться — это ведь тоже, своего рода, выбор. И, как мне казалось, самый верный в сложившейся ситуации. Я моргнул и нахмурился, осознав, что все это время крепко стискивал в руках кроссовки. Быстро обувшись, я громко вздохнул. Робкая надежда тихо тлела внутри, под гнетом мрачных раздумий, заставляя вскидывать голову всякий раз, когда ветер трепал траву и листья, в надежде увидеть знакомый силуэт в темноте и услышать сбивчивые извинения, которые все равно не помогут, но почему-то обязательно вернут все на свои места. И не понятно чьего появления я ждал больше — Тэхёна или Чонгука. Но никто не появлялся, и я был сам себе противен, что смел надеяться на что-то, однако продолжал сидеть, позволяя пронзительному, пробирающему до костей чувству пустоты разрастаться внутри, предшествовавшему жжению в глазах и наворачивающимся слезам. Я понимал, что цепляться за одного, при этом мучаясь от потери другого, бессмысленная затея. Потому я верил, что поступил верно. Но легче от этого не становилось совсем. Застонав, я запустил пятерню в волосы, силясь понять, почему все так обернулось. Как так вышло, что мы растоптали последние останки былой дружбы… Не важно! Теперь все в прошлом. Пустота стала ощущаться сильнее, и, поднявшись на ноги, я решительно зашагал прочь из парка, пытаясь на время забыть о них. Я медленно брел по улице, путаясь в собственных ногах и умудряясь врезаться в фонарные столбы и стены домов. Я не обращал внимания ни на эти нелепые столкновения, ни на сигналы проезжающих мимо машин. Я и сам не заметил, как сошел с тротуара и шагал теперь уже по середине проезжей части. Лишь после грубого выкрика одного из водителей я, наконец, опомнился и поспешил вернуться на пешеходную дорожку, проводив автомобиль растерянным взглядом. «Нужно собраться», — приказал самому себе я, но едва ли это хоть как-то помогло. Чего греха таить, я был разбит, разочарован, чувствовал себя пустым и жалким, хоть и понимал, что в том, как сложились обстоятельства, виноват не только я один. Но тем не менее… Я был неправ. Я терзал их сомнениями выбора, впрочем, как и они меня: как Тэхён, который не мог отказаться от мечты, так же и Чонгук не мог отказаться от футбола. Или всё же Чонгук мог? Нет, не стоит питать иллюзии. Разве не он уехал в Сеул за стипендией? Погруженный в тяжёлые размышления, я преодолел остаток пути до дома и вынырнул из своих мыслей только тогда, когда оказался возле знакомой калитки. Не поднимая головы, я открыл ее и быстрым шагом пересек дворик, а когда подошел к крыльцу дома, наконец поднял взгляд. И замер. Прямо передо мной — на деревянных ступенях — сидел Чонгук. На его лице не было привычной улыбки, напротив, губы были плотно сжаты, а темные брови сошлись на переносице. В глубине пронзительных чёрных, как сама ночь, глаз было что-то темное, острое, что-то такое, чего мне не приходилось видеть раньше. По правде говоря, я бы предпочел никогда этого не видеть. — Чонгук, — выдохнул я и растерянно вскинул брови, переступив с ноги на ногу. — Ты что тут делаешь? — Жду тебя, — просто ответил друг. Я неуверенно и натянуто улыбнулся, надеясь таким образом растопить неожиданно образовавшийся лед внутри себя. Не получилось. Чонгук продолжал сверлить меня тяжелым взглядом, и я почти физически ощущал, как над головой сгущаются тучи. Сердце болезненно ухало в груди. Я не знаю почему, но при его виде мне стало только хуже. Я уже хотел заговорить первым, попросить его уйти, но Чонгук опередил меня, преувеличенно спокойно интересуясь: — Значит, решил оставить все как есть? — Я… — сглотнул, ощущая, как пересохло в горле. — Думаю, нам всем будет лучше, если каждый пойдёт своей дорогой… Чонгук вдруг как-то жестко усмехнулся и запустил пальцы в волосы, качая головой. Когда он вновь посмотрел на меня, на его лице уже не было той невозмутимой маски, за которой он прятал истинные эмоции. Теперь в его глазах вновь заискрился огонь недовольства, в зрачках полыхнуло раздражением и злостью, а голос звучал непривычно грубо: — Ты издеваешься? Серьезно, Пак Чимин, ты издеваешься надо мной или что? — Я… — Я знал, что всегда был вторым в твоей жизни. Он всегда превосходил меня в этом. Тэхён был и остаётся первым во всем, что касается тебя. И всё же я надеялся, я верил… что, узнав правду о нём, обо мне, да черт побери, о нас, ты сможешь выбрать меня? — он оскалился, потом до крови закусил губу, в который раз за день ощущая, как внутри всё рушится. Мне было жаль. Его. Себя. Всех нас. — И каждый раз ты не даёшь точного ответа! Я устал, Чимин, понимаешь? Устал от этой неопределённости! Вот он я, стою перед тобой, так найди в себе мужество сказать мне правду! Ты любишь меня? Ты когда-нибудь любил меня? Меня охватил ступор — язык словно онемел, голосовые связки будто парализовало. Я беспомощно хлопал глазами, боясь правды. — Скажи уже черт тебя дери! Я вздрогнул. Сердце сжалось, и я ощутил ужас. Желудок скрутило болезненным спазмом, я беспомощно обхватил себя руками и замотал головой: — Чонгук, ты не понимаешь… — Не понимаю? — он нервно хохотнул. — Ты прав — я ни черта не понимаю, а потому был бы безмерно благодарен, если бы ты объяснил, что за херня вообще творится. Ты бегаешь то к Тэ, то ко мне. То ты меня отталкиваешь, то отвечаешь на поцелуй! Что все это значит? Если я тебе неприятен, скажи об этом мне в лицо! Хватит мучить меня пустыми мечтами о том, чего мне никогда не получить. — Нет… Я просто… — мне нечего было сказать в свое оправдание, потому что я любил его, но в то же время, я знал, что эта любовь ему ничего хорошего не принесёт. Потому я, так и не договорив, лишь обессилено выдохнул, закрывая лицо ладонями. — Не проси меня об этом, прошу тебя. После нескольких секунд тишины Чонгук, сухо усмехнувшись, процедил: — Почему? Неужели это так сложно? До сих пор у тебя хорошо получалось причинять мне боль. — Чонгук… — Знаешь, Чим, — голос друга потерял свои саркастические нотки и стал пугающе серьезным. — Я, конечно, не самый лучший человек, и, возможно, порой плохо поступал с тобой и Тэ, но я хотя бы не обманывал тебя. Мне казалось, что я заслуживаю того же. Искренности с твоей стороны. Так скажи уже эту проклятую правду! Озвучь ее, наконец! Ты когда-нибудь испытывал ко мне то же, что и я — что-то большее, чем просто дружба? Я помотал головой. Я знал, что поступаю неправильно, обманывая его, в то время как он требовал от меня обратного. Но я… Я просто хотел, чтобы все поскорее закончилось. Почувствовав, как глаза предательски защипало, я инстинктивно подался вперед, попытавшись коснуться дрожащими пальцами плеча замершего Чонгука, но тот увернулся от прикосновения и отпрянул в сторону. Лицо его исказилось от боли, и эта же боль отразилась во мне с двукратной силой. Я понял, что всё испортил. Я потянулся к нему, но Чонгук отвернулся. — Не надо, — убито произнес он. — Я всё понял, — и направился в сторону калитки. Провожая чужую спину вымученным, болезненным взглядом, я тихо позвал: — Чонгук? Прозвучало едва слышно, и я не был уверен, что меня услышат. Но Чонгук услышал. Он всегда слышал, что бы я ему ни говорил. И почему я осознал это так поздно? Почему я понял, что пренебрегал им все это время, хотя безумно любил? Я был слеп Тэхёном и его поступками, только потому, что он был как я — потерявшим родителя потерянным ребёнком — и понимал меня лучше всех. И я забывал, что все это время Чонгук тоже был рядом. Я ощутил себя таким идотом. Почему я понял так поздно? Конечно, я любил и Тэхёна, но почему все это время я был так равнодушен к человеку, которого любил не меньше? Чонгук остановился. Его плечи напряглись, он резко выдохнул, и на секунду мне показалось, что сейчас он обернется. Но он не обернулся. Выпрямившись, Чонгук лишь ускорил шаг и уже через мгновение вышел на тротуар, после чего его фигура начала отдаляться и таять, теряясь в серебристых лучах луны. Впрочем, уже через минуту сероватый диск вновь закрыли тяжелые чёрные облака, а потом начался дождь. Я опустился на ступеньки и обессиленно, надрывно заплакал.

7

Вернувшись под утро в комнату, я обрадовался, что Сора и отец не стали ждать моего возвращения и легли спать. Попыток матери вытянуть из меня причину своего подавленного состояния я бы просто не выдержал. Завалившись на кровать в верхней одежде, которую буквально не хватило сил стащить со своего озябшего тела, я так и не смог заснуть. Я лежал на спине и долго с тревогой пялился в потолок. На утро я практически ничего не съел, из-за чего Сора сильно беспокоилась. Она пыталась разузнать причину моего позднего возвращения, но так ничего и не добившись, просто принялась молча есть. Мне было плохо. Еда, которую я жевал ради спокойствия матери, лишь касалась бурлящего желудка, и затем поднималась обратно в горло. Чаще, чем жевал, я стоял на коленях на полу ванной, опустошая желудок в унитаз. Несколько часов я старался уснуть, но потерпев крах попытался заполнить черепную коробку подготовкой к экзаменам для поступления в архитектурный, только бы не думать о недавнем разговоре. Но как можно было не думать, когда все вокруг давило на память, вытряхивая из нее до капли все интонации, взгляды, запахи, собственные несправедливые слова, звук шагов, ветром сбегающих дальше от калитки. А самым беспощадным напоминанием среди всего были короткие сообщения от Хосока, которые он присылал мне каждый час. Когда я смотрел на загорающийся экран, вокруг меня будто воскресали те короткие минуты, проведенные в ссоре на небольшой кухне Тэхёна — восставали из пепла, как стены, и кружили, сужаясь и выбивая из легких воздух. Апатично привалившись к спинке кровати, с какой-то потаённой злобой я наблюдал, как медленно садится солнце, и как ночь накрывает тенью предметы мебели. Не знаю сколько дней я провёл в таком бесхребетном состоянии и немом оцепенении. Только этим утром я смог кое-как прийти в себя, принять душ и взять свою жизнь в руки. Я не перестал чувствовать боль, нет, просто мне всё стало безразлично. Прочитав несколько сообщений от Хосока о том, как он сожалеет, и о том, что Тэхён послезавтра уезжает, неожиданно для самого себя я воспринял это известие без слёз и сожалений. Я принял это как нечто само собой разумеющееся. Мечты Тэхёна были яркими, они не менялись с прошествием множества лет и именно это делало их настолько сокровенными, что я понимал — не мне с ними тягаться. Да я и не хотел уже. Наоборот — я желал Тэхёну самого лучшего, и безоговорочно верил, что он всего достигнет и станет невероятно сильным врачом. О Чонгуке я не слышал ничего. Вряд ли я был в печали. Мне просто стало всё равно на него, на себя и на всё, что меня окружало. Меня не волновало, что он собирался делать дальше, как и собственное туманное будущее: я даже перестал готовиться к экзаменам. Единственным, что вызывало в душе отклик, были фотографии дедушки. Я так скучал по нему, и по тому времени, когда он заботился обо мне, что по ночам молился, чтобы все это оказалось сном. Вся эта неразбериха в моей жизни. Я хотел вернуться назад, чтобы ничего этого не произошло, и, проснувшись утром, обнаружить, что я по-прежнему тринадцатилетний Чимин, а дедушка спит в своей комнате на втором этаже. Да, я сходил с ума. Возможно, отчасти потому, что мне не с кем было поговорить, не о чем подумать или помечтать. Я был пуст. Никаких стремлений, никаких желаний. Глубоко внутри было холодно и грустно, и я чувствовал себя больным, искалеченным, одиноким и никому в этом мире ненужным. Я очень хотел занять мозг какими-то новыми увлечениями, надеяться и мечтать, но все, что я чувствовал — это горьковатый привкус разочарования в себе. И я продолжал в этом тонуть, пока в дверь не постучали. Я ошарашено вылупился в окно. Мамы дома не было, отец вновь взялся за своё — бродил по барам. Единственным, кого могли искать в этом доме в такое время, был я. Но вставать с кровати я не собирался, упорно продолжая стоять на своём, впрочем, как и прибывший гость, который не сдавался и настойчиво тарабанил в дверь. Не имея другого выбора, я проковылял до прихожей. На крыльце переминался с ноги на ногу Хосок с коробкой пиццы и бутылками пива. Он был одет в повседневную одежду — белую футболку, серую кофту с капюшоном и джинсы, и ничего не указывало на то, что он подавлен. На его лице играла грустная улыбка. На мгновение я почувствовал, как стало тепло на душе после его прихода. Но это состояние длилось не более доли секунды, потому что затем на меня обрушилась тяжесть реальности, и я уже просто не мог не то что заговорить с ним, чтобы пригласить в дом, но и посмотреть в глаза. Оставив дверь открытой, я побрёл в комнату. Я знал, что он последует за мной. В какой-то степени я хотел этого. Вдвоём мы устроились на полу, на сером ковре. Коробка с пиццей перекочевала туда же. По какой-то негласной договорённости, никто из нас не раскрыл и рта. Хосок украдкой смотрел на меня, порываясь начать разговор, но тут же обрывал эту инициативу, продолжая молчать. К пицце и пиву никто так и не притронулся. Я подумал о том, что не будь того злополучного письма, мы сейчас сидели бы куда раскрепощеннее и теснее. Глаза зажгло. Я часто заморгал. Думать обо всём этом было невыносимо. Меня всего изнутри разъедало кислотой, пока он с грустной и виноватой улыбкой глядел на меня. А когда он, набравшись смелости, аккуратно коснулся моих волос ладонью, чтобы растрепать их, нервы не выдержали, и я подскочил как ужаленный и отошёл к окну, резко отвернувшись. — Чимин, — его голос звучал мягко, однако это отнюдь не способствовало снятию напряжения. Я оставался отстранённым, и вместо того чтобы слушать его, увлёкся изучением деревянной рамы окна, проверяя его поверхность ногтём. — Я хотел извиниться перед тобой, — сказал он. — Я поступил ужасно и мне нет оправдания. Но ты пойми меня. Я был влюблён и глуп, — судя по грустному выражению лица в отражении стекла, по дрогнувшему голосу и неумелому разрыву зрительного контакта, говорить это давалось ему с трудом. Я бы даже сказал, с каким-то внутренним волевым усилием. Я кивнул. Может быть я его не простил, пока, но я знал, что сделаю это в будущем. Потому что я действительно понимал его чувства. Вдобавок, я не мог перестать возвращаться мыслями в тот вечер, в дом Тэхёна, не мог перестать думать, какой пульсацией отозвалась в груди та боль в глазах Чонгука от моего пренебрежения им и его чувствами, напоминая большой нарыв. Не мог избавиться от ярких картин, в которых, несмотря на всю причинённую мной боль, он пришёл в дом к Тэхёну, чтобы рассказать мне правду. Не мог забыть. И очевидно, из всего этого вытекал один простой вывод — я, как и Хосок, едва ли заслуживал прощения. Хосок что-то говорил, но я его не слушал. Я был так погружён в свои мысли, что прослушал большую часть его речи. Кажется, Хосок понимал, что я не настроен на разговор, в какой-то момент перестав вести монолог и молча слушая моё неравномерное дыхание. Когда он снова заговорил про Тэхёна и его отъезд, в попытках убедить меня поехать за ним в аэропорт, я повернулся и уставился на него немигающим взглядом. Я смотрел на него, прокручивая в голове снова и снова ту сцену на кухне, пока вдруг точно вспышка молнии, меня не осенила мысль. Столь внезапная и разрушительная в своей ипостаси мысль, пробудившая в недрах памяти большой ураган. И я вдруг понял. С удивлением и досадой осознал, что всегда видел лишь одного Человека. И не только я, все в этом прокопчённом городе, включая наших друзей, Тэхёна, Хосока, знакомых из музыкальной группы, даже футболистов Аджу, относились к Чонгуку как к неважной детали. Он всегда был на устах, но воспринимался как нечто неодушевленное, нечто, что вписывается в общую картину, но не имеет большой ценности. Ему всегда доставалась второстепенная роль во всем, где фигурировали Тэхён и я. Даже когда Тэхён переехал, он по-прежнему затмевал Чонгука, потому что всё, на что я был способен — это думать о том, как оказаться ближе к первому, при этом пренебрегая вторым. И даже тогда, когда Чонгук сдал навязанные мной экзамены, которые служили мне лишь предлогом для встречи с Тэхёном, и уехал в Сеул, я в первую очередь тосковал о Тэ, и только потом — о Чонгуке. И на протяжении тех шести лет, стоило только зайти речи о сложных отношениях нашего неудачного треугольника, все, кто был хоть чуточку осведомлен об этой истории, принимали сторону либо Тэхёна, либо мою, но никто никогда не задумывался, через что пришлось пройти Чонгуку. Никого не волновало, что чувствовал он — все, включая меня, только и делали, что пытались оправдать или запятнать Тэхёна, в то время как Чонгук оставался в тени. Всегда. Подняв глаза, я обнаружил подтверждение своим умозаключениям — пытаясь разговорить меня, Хосок думал только лишь о том, что его брат уезжает в Токио, не задумываясь и на секунду, что есть и второй участник этой сложной истории, которому никто не сочувствовал, не сопереживал и которого никто не поддерживал. Тот, кто, несмотря на пренебрежение близких, продолжал их любить, и, оставаясь одиноким, никогда на это не жаловался. Какая странная закономерность — мы отдаем своё сердце тому, кто меньше всего о нём заботится. А когда осознаём это, становится уже слишком поздно. Было неприятно думать об этом. Эти мысли буквально высасывали из меня жизнь, что, совсем ослабев, я попятился назад и тяжело приземлился на аккуратно застеленную кровать. Громко вздохнув, поставил локти на коленки и упёрся лбом в ладони. Каким же ужасным я был другом. Каким же ужасным я был человеком. Пальцы мелко подрагивали. Голова гудела от скопившейся в ней гадости, разочарований, обид и отвращения к себе. Я чувствовал себя омерзительно, понимая, что в сложившейся ситуации выступаю отрицательным персонажем, и только я один виноват в том, что довёл всех до такого состояния. Довёл Тэхёна, Хосока и, конечно, Чонгука. Хосок тем временем что-то спрашивал о том, собираюсь ли я помешать Тэхёну уехать, но я оцепенело моргал, представляя перед собой Чонгука с его беспорядочными кудрями, в мятой одежде с ехидной ухмылкой. Пока он говорил о том, что я успею на рейс если потороплюсь, я не мог перестать думать о чёртовом Чон мать его Чонгуке. О его глазах, щеках, руках. Хосок нахмурился и вновь что-то спросил. Но я упорно его не слышал, продолжая воображать образ другого человека, черноволосого тринадцатилетнего подростка, что приносил журналы по астрономии и рисовал граффити на всю стену. Я по-глупому улыбнулся, вспомнив все те моменты, которым я придавал так мало значения. Так мало! —  Ты меня слушаешь? Хосок поднялся, неуверенно сел рядом, и, несмотря на то, что между нами оставалось расстояние, он заполнил промежуток, выдвинув ногу — совсем как в бывалые времена. Я уставился на хрупкий мост, образованный нашими соприкасающимися коленями, и явственно почувствовал беспокойство Хосока, что таким небольшим контактом успокаивал скорее себя, чем меня. — Все нормально, дружище? — участливо спросил он, потянулся вперед и положил свою ладонь на спину, поглаживая едва ощутимым движением, из-за чего мне стало еще труднее сдерживать клокочущие внутри эмоции. Я так хотел, чтобы это был Чонгук — сидел рядом и касался своей широкой ладонью моей спины. И от понимания того, что его нет рядом, и вряд ли теперь будет, у меня сжалось горло, вспотели ладони, и я отчётливо почувствовал, что слёзы на подходе. Я допустил столько ошибок в отношении своего друга детства, и осознание того, что, возможно, ничего больше не исправить, причиняло мне неистовую боль. — Всё в порядке? Чимин? Я коротко кивнул, боясь, что если разлеплю губы, поломаюсь окончательно. — Тебе нехорошо? — спросил он, обратив внимание на то, как покраснели мои глаза, — тошнит? Сначала я по инерции кивнул, но, спохватившись, отрицательно покрутил головой. Нет, мне просто больно и я абсолютно раздавлен. — Скажи что-нибудь. Подавляя очередной вопрос, он опустил голову и от недопонимания принялся хлопать меня по спине. Его глаза горели тревожным любопытством, но он почему-то сдерживался, чтобы не испортить ту тонкую связь, установившуюся между нами в данный момент. С облегчением я сделал вывод, что он действительно беспокоится. Я попытался улыбнуться, чтобы он перестал нервно сжимать ткань моей футболки на спине и жевать губы. Вряд ли то, что я изобразил на лице, можно назвать улыбкой, но он, судя по всему, понял меня правильно. — Я могу тебе помочь? Я покачал головой. Слишком поздно. — Это из-за Тэхёна? Неспособный раскрыть и рта, я вновь покачал головой. Очевидно, я ответил совсем не то, чего ожидал Хосок, и его лицо менялось по мере того, как он осознавал сказанное простым жестом. В самом деле, я любил Тэхёна, и его отъезд вызывал во мне лишь самые теплые чувства. Я по-настоящему радовался, что он нашёл свой путь и двигался навстречу своей мечте. Искренне желал ему успеха. Все эти дни, что я провёл дома, я многое обдумал, пересмотрел и переосмыслил. Я пропустил всю историю через призму незамутнённого разума, сквозь объектив глядящего со стороны наблюдателя, и взглянул на свои поступки и чувства с иного ракурса. Может быть поздно, но я, наконец, нашел в себе силы отпустить Тэхёна. Вопреки всему светлому во мне, я был неспособен радоваться за него и за себя, как того требовала ситуация, когда в моей груди были пробиты огромные дыры, и мне хотелось кричать от безысходности. — Хён…я отверг его, понимаешь? Хосок медленно моргнул. — Он просил лишь одного… хотел знать правду… Я собирался сказать совсем простенькое предложение, но когда старший устремил на меня понимающий взгляд, замешкался. Моё сердце стучало совсем жалко и, тем не менее, умудрялось закладывать уши. Глаза, не мигая, в надежде глядели на Хосока, но тот словно бы не собирался отвечать. Да, и незачем было говорить, когда всё было очевидно и без слов. Он нагнулся, заглянув в мои глаза, и переместил ладонь мне на плечо, крепко сжав его. — Поговори с ним, — сказал хён. — Я уверен, у вас все еще наладится. После его ухода я еще долго не мог прийти в себя. Я по-прежнему находился в какой-то непонятной прострации, что временами, казалось, выпадал из реальности. В одно мгновение я сидел на своей кровати, в другое — я уже стоял у комода с одеждой. В конце концов я вызвал такси и в нетерпеливом ожидании стоял у окна, готовый отправиться в путь. И как только в поле зрения появилась машина, я выбежал к крыльцу, оттуда к проезжей дороге. Поездка на такси заняла около тридцати минут, не считая остановок на светофор и пешеходные переходы. Я задумчиво смотрел в окно на меняющийся вечерний пейзаж, ощущая, как влияние спонтанного желания поехать в аэропорт становится все слабее и слабее по мере того, как машина отдалялась от дома. Я не мог унять тревожное биение своего сердца. Мы проезжали тот злополучный парк, где я недавно только оплакивал свою нерешительность. До прибытия на место оставалось всего ничего, а я выглядел так, как будто направлялся не на встречу с другом, а на эшафот. Таксист довез меня до аэропорта ближе к трём — оставалось пройти по застекленному коридору, чтобы попасть внутрь. В зале ожидания было тепло, шумно и полно народу. Люди сновали туда-сюда в каком-то абсолютно не поддающемся объяснению хаотическом порыве, кто-то сидел на стульях, кто-то дремал, прислонившись к стене, кто-то играл в карты на чемоданах, кто-то кого-то звал, бегал, едва не сшибая с ног. — Чимин, — знакомый голос окликнул меня, удерживая за плечо от шага в этот хаос. — Ты пришел. Я резко обернулся. Мы смотрели друг на друга, тяжело дыша. Тэхён, хрипя, растирал шею. Я едва улыбнулся. Слова и взгляды давались с трудом — по-прежнему было тяжело принимать его отъезд. Он нервно тёр виски, а я продолжал сжимать в руке телефон, стиснув его пальцами так сильно, что острый край впился в ладонь. Только и мог, что наблюдать за тем, как неуверенный Тэ принялся ходить туда-сюда и что-то быстро тараторить. Попытки рассказать о Токийском Медицинском Университете больше походили на оправдание, и я, поймав его за руку, положил ладонь на плечо. Он дернулся назад, будто пытаясь уйти от прикосновения, но внезапно передумал и опустил руки, глядя на меня со смесью грусти и беспомощности. — Тэ, — позвал я, и он посмотрел на меня с надеждой, с такой надеждой, как никогда в жизни, — мне жаль, что всё так обернулось с нами. Но я рад, что ты движешься вперёд. Шагаешь навстречу своей мечте. Тэхён отвёл глаза, и по его лицу невозможно было что-то понять. Он выглядел напряженным и измученным. Он потянул руку назад, и на этот раз я отпустил его. — Знаешь… Шум аэродрома быстро привёл нас обоих в чувство. Человека слишком легко сбить с той волны, на которой кажется, будто ему вот-вот откроется что-то сокровенное, как все тайны мироздания разом. Достаточно просто кашлянуть не вовремя, пройти мимо, обдав запахом парфюма, случайно задеть плечом — и вот уже нет мыслей, только пустота и легкий осадок обиды на стенках черепной коробки. Что и говорить о таком шумном многолюдном месте, как аэропорт? Прозвучал механический голос из динамиков, созывающий быть наготове, и Тэ встрепенулся. Он пошарил по карманам в поисках паспорта и других документов. А потом еще с минуту сосредоточенно возился с футболкой под рубашкой. Он выглядел бледным и невыспавшимся, и мешки под выразительными глазами теперь четко выделялись на фоне цвета его кожи. Я сжал его руку. Он остановился, взглянул на меня и слабо улыбнулся. — Ты в порядке? — спросил я, как всегда волнуясь за него больше, чем за себя. Друг отмахнулся от вопроса, словно не считал своё нездоровое состояние важным, и произнёс: — Оставайся на связи, — громким шепотом, придвигаясь ближе. — Не пропадай. Ты единственный, кто удерживает меня на плаву. Я кивнул, позволив ему крепко прижать себя к широкой груди. — Ну, думаю, мне пора отправляться в путь, — хмыкнул он с мученическим выражением лица и горько усмехнулся. Я в очередной раз кивнул, и он, отвернувшись, направился к раздвижным дверям. Причём не просто направился, а побежал, когда механический голос вновь напомнил о времени. Его спина, балансируя в сером потоке людей, ещё одним синим пятном отпечаталась в моём сознании. Ещё одним прошибающим до пота осознанием, что вот и пришла пора отпустить его по-настоящему. Реальность теряла краски правдоподобия. Я не различал твердой опоры под ногами, не видел гудящих ламп над головой. Меня как будто погрузили в тесный шар, наполненный серым ядовитым туманом. В нём с трудом дышалось. Едкие испарения разрушали лёгкие и вызывали на коже болезненные раздражения. Глаза слезились, приходилось часто моргать, чтобы сфокусировать расплывающийся взгляд на передвигающихся цветных пятнах, которыми стремительно заполнялся шар. По возвращении домой заснуть мне так и не удалось. Мне совершенно не спалось. Укладываясь спать часа три назад, я чувствовал грусть и усталость, но сон не шел, и я вертелся под жарким одеялом и весь взмок. Отъезд Тэ сказался на мне куда сильнее, чем представлялось. Хотя я не жалел, что проводил его и простился с ним на доброй ноте. Я перевернулся на живот, наверное, уже сотый раз за ночь и глянул на светящийся экран часов на подоконнике. Давно уже перевалило за утро. С раздраженным рыком, я уткнулся лицом в подушку. В очередной раз я размышлял о Чонгуке. Все это было невыносимо. Я пинком сбросил одеяло, сполз с кровати и прошел к письменному столу. Достал и снял с блокировки телефон. Экран был пуст — никаких новых уведомлений. Впрочем, это беспокоило меня не сильнее зудящего под ребрами желания напечатать сообщение. Мысль, как Чонгук отреагирует на текст неразборчивых извинений, пугала. Он ведь даже не догадывался, насколько все плохо. В любом случае, терять было нечего. Улегшись с телефоном в кровать и накрывшись одеялом с головой, я открыл окошко создания нового сообщения. Задумался, глядя на экран. В какаоток сложно объяснить всё красноречиво, так что я набрал не тот текст, что хотел изначально. Но несмотря на косноязычность, слова шли из глубин моего сердца. Они были искренними и выражали настоящую палитру чувств. К сожалению, ответа не последовало ни через час, ни через два, и даже спустя неделю нескольких сообщений, диалоговое окно ответов оставалось пустым. Утром в день своего отъезда в Сеул в несколько часов зазвонил будильник. Я с трудом заставил себя разлепить глаза и трижды пожалел, что не лёг пораньше. Может тогда бы я не смог поговорить по душам с матерью и отцом, зато выспался бы, а не лежал мертвым телом, всеми силами уговаривая себя подняться. В любом случае, я был рад, что сумел успокоить Сору, убеждая ее в том, что позабочусь о себе и непременно буду звонить дважды в неделю. Сборы заняли все утро, и освободился я только к полудню. После я принял горячий душ, спустил чемодан, обнял родных — и прочь из родного дома, пока мама не придумала еще больше напутствий, чем было вчера. Я остановился, чтобы отдышаться, только когда за спиной закрылась дверь. Я чувствовал, как горят мои щеки, и это создавало очень яркий контраст с вечерней морозной прохладой. Я приложил ладони к щекам и глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бушующее волнение. Я вздохнул, пряча голову в плечи от ветра и спустился с крыльца. В окне сверкали глаза. На вокзале было многолюдно. Шум сбивал с мыслей, и я ненадолго увлекся привычной рутиной — но совсем ненадолго. До отправления было еще полно времени. Я пошатался по вокзалу, останавливаясь у разных киосков. В попытках занять себя я купил фисташковое мороженое, по которому уже скучал. Провозившись с лакомством несколько минут, я занял одну из пустующих лавок, периодически посматривая на вокзальные часы и табло. Выудив телефон, я уставился на экран. Новых сообщений не было, и это укололо. В глубине души я надеялся, несмотря на неделю красноречивой тишины, что, быть может, Чонгук найдёт в себе силы ответить. В груди пребольно защемило, набирающая мощь пульсация, гулявшая по сосудам, отдавалась в голове, с каждым ударом заставляя меня беспомощно вздрагивать и чувствовать себя пустым местом. Наконец, поезд прибыл. Проводница встретила меня с очаровательной улыбкой и проводила в пустое купе. Устроившись на нижней кушетке слева, я с тоской уставился в окно и сдавленно улыбнулся своим мыслям. Ну вот и настал конец прошлому. Пора было перелистнуть страницу и начать новую главу, как бы пафосно это не звучало. Стало грустно. Приближающаяся истерика пережала горло, и я безнадёжно закинул голову назад, посмотрев на серый потолок, и сделал судорожный отчаянный вдох, пока по вискам катились обжигающе горячие слёзы. — Ненавижу спать на втором ярусе. Я улыбнулся, вопреки себе. Конечно, Чонгук ведь плохо спит — часто ворочается во сне еще с самого детства. А потом до меня дошло. Я вздрогнул. Раньше, чем распознать человека и его голос, я ощутил запах — мятный, с нотками сандала. Я вытер влажную дорожку со щёк и уставился на дверной проём. — Ты действительно думал, что я позволю этому закончиться вот так? Три широких шага потонули в протяжном гудке, созывающем пассажиров вернуться в вагон. Он стоял на расстоянии вытянутой руки, смотрел пронизывающе прямо в душу и дышал тяжело, словно собираясь духом что-то сделать. Я неосознанно сделал шаг ближе, и тогда Чонгук схватил меня за плечи и прижал к себе, впившись мягкими устами в мои губы. От неожиданности мои веки дрогнули и я весь на мгновение оцепенел, и лишь секундой позже оказался способен ответить на поцелуй. Пульс зашкалил. Я не мог различить паузы между ударами сердца. Приятный набатный гул заложил уши. Как при лихорадке, мне было и жарко, и холодно одновременно. Одно можно сказать точно — так приятно мне еще не было никогда. Все это было слишком похоже на сон. Я прижался сильнее, перехватывая его за пояс, ни за что на свете не желая разрывать объятий. Если и сон, то пусть он продлится как можно дольше. — Ты — идиот, — пробормотал, отстранившись, Чонгук, и я фыркнул от смеха. — Я это уже понял. — Я люблю тебя, — прошептал он, и я безропотно ответил: — Я тебя тоже. Стоять, тесно прижавшись к нему, было очень хорошо. Я ощущал прилив сил и радости, а ещё как никогда чётко осознавал, что именно вот так и начинается новая жизнь. Может быть, еще не совсем взрослая, но совершенно точно не похожая на предыдущую.

КОНЕЦ